Бывшая принцесса

На следующее утро после бала замок Белоснежных погрузился в странную, звенящую тишину. Был объявлен неофициальный траур по случаю «радостного обручения», что на деле означало отмену всех развлечений и уединение знатных гостей в своих покоях. Для Роуз это было и благословением, и новой формой пытки. Благословением — потому что она не видела ни Адониса, ни сияющей Амброзии. Пыткой — потому что осталась наедине со своими мыслями, которые крутились вокруг слов Адониса, как вороньё вокруг падали. «Тот взгляд, которым он на тебя смотрит... я видел этот взгляд у охотников на редкую дичь» Она сидела у окна в библиотеке, куда пришла в поисках спасительного отвлечения, но буквы в старом фолианте о миграции птиц расплывались перед глазами. Она вспоминала взгляд Хоука. Холодный, аналитический, оценивающий — да. Но был ли в нём голод охотника? Или что-то иное? Она боялась признаться себе, что уже не может читать его однозначно. Вчера, в зимнем саду, в его глазах была ярость. Страсть. Но к чему? К ней? К ситуации? К нарушению его планов? Она сжала виски. Её собственные чувства запутались до невозможности. Благодарность за спасение смешивалась с горьким осознанием, что она по-прежнему пешка. Страх перед Адонисом и Амброзией — с неприязненным любопытством к этому ледяному замку и его хозяину. И подспудный, гложущий страх: а что, если Адонис прав? Что если Хоук, при всей своей кажущейся порядочности, видит в ней в конечном счёте то же, что и все: трофей? Уникум? Принцессу-рабыню, которую он вырвал из лап грубого врага и теперь держит как доказательство своего превосходства? Дверь в библиотеку открылась. Вошёл Хоук. Он выглядел уставшим, тени под глазами выдавали бессонную ночь, но его осанка, как всегда, была безупречной. Он был одет не в парадное, а в простой тёмно-серый камзол, что делало его менее царственным, но оттого не менее внушительным. — Я искал вас, — сказал он, подходя. Его голос был ровным, деловым. Все следы вчерашней страсти исчезли, сметённые привычным самообладанием. — Нам нужно поговорить. — О помолвке? — не смогла удержаться от колкости Роуз. — О вашей безопасности, — поправил он, садясь в кресло напротив. — Объявление было… преждевременным. Но оно сделало ваше положение более уязвимым. — Потому что ваша невеста теперь официально имеет право ревновать? — Роуз отложила книгу, встречая его взгляд. Уголок его губ дёрнулся — не улыбка, скорее гримаса раздражения. — Амброзия всегда имела склонность к собственничеству. Теперь у неё есть публичное оправдание, чтобы устранить то, что она считает угрозой. — То есть меня. — Да. Вас. Он помолчал, его пальцы барарабанили по ручке кресла. — Я уверил её, что вы — всего лишь политическая ответственность, которую я на себя взял. Гостья, не более. Но она не склонна верить на слово. Её люди уже в замке. Холодок пробежал по спине Роуз. — Что это значит? — Это значит, что отныне за вами могут наблюдать. Ваши разговоры, ваши перемещения. Вам нужно быть осторожнее, чем когда-либо. И… — он сделал паузу, — вам придётся играть роль, которую я для вас определил. Сломленной, покорной принцессы, которая благодарна за кров и не претендует ни на что большее. Играть сломленную. После всего, через что она прошла, после того, как он сам учил её стоять прямо. Горькая ирония сковала ей горло. — Вы хотите, чтобы я притворилась той, кем меня хотел видеть Адонис? — Я хочу, чтобы вы выжили, — жёстко парировал он. — Амброзия не станет атаковать открыто. Она использует яд, несчастные случаи, клевету. Её оружие — не меч, а шёпот в темноте. И чтобы противостоять этому, вам нужно стать тенью. Неинтересной. Безопасной. — А вы? — вдруг спросила Роуз, не в силах сдержаться. — Вы будете играть роль счастливого жениха? Его лицо стало совсем каменным. — Я буду играть ту роль, которая необходима для стабильности королевства. Это моя обязанность. «Ничем не лучше Адониса», — пронеслось в голове у Роуз. Оба используют людей как пешки. Оба оправдываются высшими целями. — Я поняла, — сказала она глухо, отворачиваясь к окну. — Я буду послушной, неинтересной тенью. Как вам угодно, ваше высочество. Она почувствовала, как он смотрит на неё. Долго. Потом он встал. — Тренировки на льду продолжатся. Это единственное место, где её шпионы не смогут подобраться достаточно близко, чтобы услышать нас. Завтра в семь утра. Не опаздывайте. Он ушёл, оставив её в тишине библиотеки, которая внезапно показалась не убежищем, а клеткой с невидимыми решётками.

***

Тренировки на льду стали их тайным миром, островком относительной свободы в застывшем море придворных интриг. На катке, под предлогом обучения, они могли говорить. Вернее, говорил в основном Хоук. Он давал ей не только уроки скольжения, но и уроки выживания при дворе. — Видите того мужчину у восточной стены? В зелёном плаще? — как-то утром он сказал, делая вид, что поправляет её стойку. — Это клерк из канцелярии Амброзии. Он фиксирует, сколько времени мы проводим вместе. Старайтесь не смотреть в его сторону и не проявлять ко мне… излишней теплоты. — А какую теплоту я могу проявлять? — пробормотала она, пытаясь повторить несложное вращение. — Вы — мой благодетель и тюремщик в одном лице. — Именно так и надо думать, — одобрил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка. — Ненавидьте меня в глубине души. Это самая безопасная маска. Но маска давалась всё тяжелее. Потому что на льду он был другим. Здесь его холодная точность превращалась в грацию, строгость — в терпеливую настойчивость. Когда она падала, он подхватывал её не как принц служанку, а как партнёр партнёра. Его руки были твёрдыми и уверенными, его советы — краткими и полезными. И иногда, очень редко, когда ей удавалось выполнить сложный элемент, в его глазах вспыхивала искра настоящего, непритворного одобрения. И эта искра грела её больше, чем все камины замка. Однажды, после особенно удачной серии поворотов, он неожиданно сказал: — Вы быстро учитесь. Не только льду. Вы учитесь видеть игру. Чувствуете ли вы разницу между клерком Амброзии и стражником у ворот? Роуз, всё ещё запыхавшись от усилий, задумалась. — Стражник стоит прямо, его взгляд блуждает. Он соблюдает процедуру. Клерк… он слишком неподвижен. И смотрит пристально. Запоминает. Хоук кивнул, довольный. — Хорошо. Теперь скажите, какую ошибку совершает Адонис, оставляя таких шпионов на виду? — Он… выдаёт свои интересы. Показывает, что я — цель. — Верно. А что делает Амброзия? — Она… скрывает их. Прячет среди слуг, придворных. Её угроза невидима. — И поэтому — в разы опаснее, — заключил он. — Запомните: открытый враг — это задача для меча. Скрытый враг — задача для ума. А ум, Роуз, — он посмотрел на неё прямо, — ваше главное оружие. Развивайте его. В такие моменты страх, что он видит в ней лишь диковинку, отступал. Он говорил с ней как с равным. Как с учеником, которого готовят не к роли украшения, а к… чему? К чему он её готовил?

***

Через неделю «траура» в замке устроили небольшую охоту на оленей — мероприятие, достаточно нейтральное, чтобы не нарушать скорбного флёра, но позволяющее гостям размяться. Роуз, следуя своей роли «сломленной, затворницы», отказалась участвовать, сославшись на мигрень. Настоящая причина была иной: охота была любимым развлечением Адониса, и она не желала снова оказываться в его поле зрения. Она наблюдала за отъездом охотничьей партии из окна своей комнаты. Хоук был во главе на вороном жеребце, великолепный и недоступный в охотничьем камзоле. Рядом с ним, на белой лошади, гарцевала Амброзия. Она что-то говорила ему, смеясь, и положила руку ему на предплечье. Хоук вежливо кивнул, не отстраняясь, но и не отвечая на жест. Роуз отвернулась, чувствуя укол той самой ревности, которой так опасалась. Решив, что все заняты, она рискнула спуститься в ту самую оранжерею с синими розами. Там, среди шепота листьев и запаха влажной земли, можно было дышать свободнее. Но она не была одна. У фонтана, спиной к ней, стоял Тревис. Он что-то быстро набрасывал в альбом. Услышав её шаги, он вздрогнул и захлопнул альбом. — Роуз! Я думал, все на охоте. — И я о вас так думала, — сказала она, подходя. — Вы не любите охоту? Тревис покраснел. — Ненавижу. Шум, насилие, суета… Я лучше порисую. — Он нервно перебирал уголки альбома. — А вы? Почему не с ними? — У меня мигрень, — автоматически ответила она, следуя своей легенде. Потом, увидевая его искреннее беспокойство, добавила мягче: — И… я тоже не люблю охоту. По схожим причинам. Тревис улыбнулся, и его лицо осветилось. — Вот видите! Не все принцы — кровавые варвары. Хоук, кстати, тоже терпеть не может эту забаву. Но он должен участвовать. Долг, знаете ли. Он вздохнул и снова открыл альбом, как будто нуждаясь в откровенности. — Я рисую её. ЛинЛин. С натуры не получается — я стесняюсь. Поэтому рисую по памяти. Получается… не то. Он показал ей эскиз. Это был удивительно нежный, живой набросок. ЛинЛин была изображена не величественной принцессой, а задумчивой девушкой, смотрящей в окно. В рисунке была душа. — Это прекрасно, Тревис, — искренне сказала Роуз. — Вы уловили не просто черты, а… её суть. Она кажется настоящей. Тревис засветился от похвалы. — Вы думаете? Ох, если бы она сама так считала… — Он снова погрустнел. — Но она даже не смотрит в мою сторону. На балу мы говорили всего пару минут. Она была вежлива, но… холодна. Как лёд. «Как Хоук», — подумала Роуз, но не сказала вслух. — Может, она просто боится? — осторожно предположила она. — Её положение… Вы знаете, какое давление испытывают женщины в нашей среде. Особенно те, кто не следует общим правилам. Тревис задумался. — Вы правы. Она всегда должна быть сильной. Железный Веер… это не просто титул, это обязательство. Может, я просто ещё один источник давления для неё? — А может, — мягко сказала Роуз, — ей просто нужен кто-то, кто увидит за титулом человека. Как вы это делаете на своих рисунках. Она оставила его размышлять и пошла дальше по оранжерее. И почти наткнулась на Амброзию. Принцесса Спящих стояла у куста синих роз, обрезая секатором отмершие листья. На ней было простое платье для верховой езды, но оно сидело на ней безупречно. Она повернула голову, и её взгляд встретился с взглядом Роуз. В её глазах не было ни удивления, ни злобы. Была лишь холодная, безразличная оценка. — Ах, мисс Золушка. Я слышала, вы нездоровы. Надеюсь, свежий воздух идёт вам на пользу. — Спасибо, ваше высочество. Я уже лучше, — автоматически ответила Роуз, опускаясь в реверанс. Амброзия приблизилась. От неё пахло дорогими духами и чем-то металлическим, холодным. — Какая трогательная картина. Заблудшая принцесса находит утешение в цветах. Знаете, эти розы… — она провела пальцем по лепестку, но не сорвала его, — они были любимыми цветами матери Хоука. Он очень трепетно к ним относится. Как, впрочем, и ко всему, что считает своей… ответственностью. Она посмотрела прямо на Роуз, и в её глазах промелькнуло что-то острое, как лезвие бритвы. — Он обладает поразительным чувством долга. Порой даже слишком развитым. Может посвятить время и внимание даже самым… потерянным причинам. Пока не поймёт, что некоторые вещи просто не стоят усилий. Роуз почувствовала, как по спине пробегает холодок. Угроза не была открытой. Она была завуалированной, изящной, как сам яд. — Его высочество очень добр, — произнесла Роуз, глядя в пол. — Добр? — Амброзия мягко рассмеялась. — О, милая, какое наивное слово. Хоук не добр. Он эффективен. Он видит мир как шахматную доску, а людей — как фигуры. И он ненавидит, когда фигуры ведут себя не по правилам. Или когда кто-то пытается играть за его доской. Она сделала ещё шаг, сокращая дистанцию до неприличной. — Вы — интересная фигура. Редкая, экзотическая. Пешка, прошедшая через всю доску. Но пешка остаётся пешкой. И рано или поздно её убирают с доски, чтобы освободить место для более важных фигур. Королевам, например. Она улыбнулась — безупречной, холодной улыбкой. — Наслаждайтесь пока что покровительством, мисс Золушка. И… будьте умной пешкой. Знайте своё место. Это продлит вашу игру. Не дожидаясь ответа, Амброзия кивнула и вышла из оранжереи, оставив после себя запах духов и ощущение лёгкой тошноты. Роуз стояла, прижавшись спиной к холодному стеклу, и пыталась загнать обратно панику. Амброзия была в тысячу раз опаснее Адониса. Она била не по телу, а по уму. Сеяла сомнения. И самое ужасное, что её слова о «шахматной доске» отзывались в душе Роуз тем самым страхом, который она пыталась подавить: а что, если это правда? Что если для Хоука она всего лишь уникальная фигура в его сложной игре? И что будет, когда она перестанет быть полезной? Вернувшись в свою комнату, она долго смотрела в окно, на заснеженные горы. Где-то там шла охота. Где-то там Хоук играл свою роль жениха. А здесь, в этой ледяной крепости, она была одна. Окружённая невидимыми врагами, не зная, кому можно доверять, даже самой себе. Даже своим чувствам. Она сжала кулаки. Страх был врагом. Сомнения — оружием против неё. Амброзия хотела её сломить изнутри. А Хоук… Хоук учил её выживать. Какой бы ни была его истинная мотивация, эти уроки были реальны. Она научилась стоять на льду. Научилась видеть шпионов. Теперь ей предстояло научиться самой сложной вещи: играть в эту игру, не потеряв себя. Или… понять, кто она теперь, после того как мир, который она знала, рухнул. Тонкий лёд, на который она встала, мог треснуть в любой момент. Но отступать было некуда.