Время летит

      Вечером, как кончается рабочий день, Санджи запирает дверь — ближайшие дни, пока Ророноа снова не наскучит сидеть на месте, они будут пользоваться только задней.       Он идёт в ванную — Зоро ушёл как только нашёл в себе силы отцепиться от повара и наверняка успел не только отмыться, но и как следует отоспаться.       Волосы сырые, с них течёт, но если замотать в полотенце, мечник будет смеяться. Так, когда блондин почти без одежды зайдёт в небольшую уютную жилую комнату, смеяться у мужчины просто не будет времени: Зоро тянет Винсмока на себя, крепко целует, терпеливо дожидается, пока тот удобнее усядется на его коленях и только потом прижимает к себе, обнимая бледную жилистую спину. Пальцами второй руки он путается в светлых волосах, накручивает золотистые влажные пряди и с них течёт нещадно по плечам и спине повара, по рукам его любовника. Полотенце, в которое зябко кутался Винсмок, нагишом зайдя в спальню, уже лежало на полу. Санджи уронил голову на крепкое смуглое плечо, едва дали возможность вздохнуть, руками обнял мощную шею, отдаваясь с нескрываемым удовольствием в сильные руки мечника.       Они уже давно поняли, что нужно каждому из них. Санджи бесконечный трудоголик и перфекционист — он прекрасно знает об этом, к своему стыду, правда, именно от Ророноа, и со временем научился в его крепких объятьях отпускать необходимость держать всё под контролем, в своих руках, в голове, для него горячее тело мечника стало безопасной зоной, в которой он мог отпустить ситуацию и ни о чём не волноваться.       В то же время Зоро получал более чем приятную возможность избавиться от лишней энергии вне путешествия, его тело, привыкшее к колоссальным физическим нагрузкам, оставалось таким и сейчас, пусть, в несколько меньшей мере. Вместе с этим в бесконечной нежной и чувственной любви он мог без проблем утопить неизменную жажду плоти и крови, исходившую от таких привычных рукам клинков, сейчас забытых в углу, там, где Санджи специально нашёл место для аккуратной деревянной подставки, идеально державшей все три, так ревниво относившиеся к постороннему увлечению своего хозяина катаны.       Кончиками пальцев Зоро плавно ведут вдоль позвоночника вниз, не касаются сразу, ладонь соскальзывает на крепкое бедро и сжимает осторожно. Он не оставлял больше на Санджи синяков, от чего-то в какой-то момент подумал, что не может, не хочет оставлять на нём следов таких грубых и намеренно. Винсмок — не вещь, его не надо метить, он должен иметь возможность уйти, как любой другой живой человек, хотя желание такое у него теперь вряд ли появится.       Блондин укладывает ладони на его лицо, целует снова, прикрыв синие глаза, не реагирует никак на осторожно убравшую с лица волосы ладонь, послушно падает на постель, позволяет нависнуть сверху, ласковыми, короткими поцелуями покрыть лицо, с него плавно опуститься к мягкой бледной шее, с неё — на ключицы, плечи и грудь. Тонкие пальцы перебирают отросшие за дни плаванья волосы, перед новым путешествием Зоро наверняка попросит постричь его снова и Винсмок соврёт, если скажет, что таким мечник не нравится ему больше. Он накручивает короткую зелёную прядь на палец, второй рукой ведёт по крепкой спине к плечу, потом с нажимом обратно до лопаток, разминая каменные мышцы.       Санджи дрожит. Горячие прикосновения чужих губ опускаются всё ниже и всё тело горит остатками секундных ощущений. Его бёдра осторожно разводят и, подняв голову с мягкого шерстяного пледа сквозь пелену возбуждения блондин видит, что Зоро уже опустился на пол на колени, крепко держит его ноги, с нескрываемым удовольствием стискивая пальцами жёсткие мышцы. Повар не пытается прикрыться, просто вздрагивает, приподнявшись на локтях, когда Ророноа целует угловатое колено, по внутренней стороне бедра ведёт пальцами и наконец касается его напряжённого члена.       Они уже не дети, им по сорок, блядь лет — и тот и другой прекрасно понимают, что на второй заход их может не хватить, поэтому мечник осторожен, предельно внимателен и мучительно медлителен.       Он накрывает губами головку. Вероятно блондин вскидывается слишком сильно — Зоро поднимает взгляд, улыбается, и не думая отстраниться, видок, должно быть, у Санджи тот ещё.       Чужие пальцы уже влажные, осторожно касаются ниже, пока просто поглаживают, разминают без проникновения, пока Ророноа, помогая себе свободной рукой доводит любовника до исступления. Санджи дрожит и выгибается, срываясь с рваных вздохов на стоны и скулёж, но мечник отстраняется, прежде чем тот успевает кончить.       Винсмок закусывает губу, поднимая на Зоро блестящие влажно глаза, тянет к себе и снова целует, крепко обняв его плечи. Он роняет Ророноа на постель, усаживается на его бёдра, ладонями с нажимом обводит его тело. Пальцы ведут вниз, от широких плеч по сильной груди, крепкому прессу, потом обратно наверх, уже по бокам, пока мечник медленно направляет себя внутрь, опустив простонавшего хрипло в его губы блондина на себя.       Движения плавные, медленные, вперемешку с хриплыми стонами, долгими поцелуями, горячими прикосновениями рук, неудобные в крепких объятьях. Блондин снова оказывается лежащим на постели, волосы спутаны, ни то не успели высохнуть, ни то снова намокли, теперь от пота. Зоро снова смахивает чёлку с его лица, он давно не смеётся над формой его бровей, даже если глупая кличка вошла в привычку, просто смотрит в глаза, синие, блестящие мокро, в них столько тепла, искреннего счастья, доверия. Ророноа смотрит до тех пор, пока повар не кончает, зажмурившись, сжимается весь, обняв его крепче, прижав к себе, стонет глухо, закусив губу, а затем, дрожащий, и расслабленный, тяжело дышит, дожидаясь, пока осторожно отстранится и ляжет рядом закончивший почти тут же следом мечник.       Санджи не даёт отдышаться — вскакивает, чтобы выключить свет, прямо так, нагишом, прихрамывая, закуривает, выжидающе смотрит на мужчину — очевидно, хочет, чтобы тот лёг нормально, не поперёк кровати.       Он докуривает, кидает окурок в пепельницу, устало оседает на кровати рядом и накрывается почти с головой одеялом, сжимается под ним уютным комком. Блондин давно избавился от кошмаров, так же давно привык спать вот так, сжавшись и оградившись от мира, теперь беззащитную спину он подставлял не холодной стене — крепким и нежным объятиям.