Мертвец

Я хотела бы тебя, как тогда обнять,

Но для этого придется тело раскопать.

Твои кости ледяные где-то там на дне

Прорастут цветы в этой оплаканной земле.

Бледное осунувшееся лицо, темные круги под глазами, замявшийся костюм, а в руках бабочка. Яркая такая, жёлтая, светится, как лампочка в антоновской тусклой комнате. Едва шевеля крыльями, насекомое не пыталось улететь от мертвого тела, наоборот. Тянуло к Тоше, к потухшему огню. Будто только благодаря живому существу вокруг всех близких горела жалкая, последняя надежда на невозможное чудо. Что вот прямо сейчас он встанет. Подойдёт, улыбнётся с натяжкой, как обычно это делал, до неестественно болящих уголков губ. Не будет слушать мать и отца, уверенно покивает пару раз убедительно; скажет для убедительности, что понял. Антон лежал так, будто просто спит обыкновенным сном. Расслабленное лицо, рот открыт, грудь иллюзорно поднимается. О, еще одна бабочка! Прямо изо рта вылезла! Девочка крепко сжала в рукавичках маленького пушистого котика — любимая игрушка Антона, которая передалась ей. Она до сих пор помнила тот день, как вчерашний.       — Оля! С днем рождения! — выкрикнул Антон, протягивая Оле нового питомца. Искусственная, пожухлая шерсть, словно шелк, бледно блестела в свете кухонной люстры. Завязанная на шее, нежная, атласная ленточка и глазенки черные бусинки. Забравшись под стол, мальчик и девочка прятались от беснующих родителей — те смогли найти повод поссориться даже в праздник младшего ребенка. Крики едва слышно доносились по ту сторону стены, где располагалась кухни.       — Тоша… Это же твоя игрушка. Зачем ты ее мне подарил?       — Она больше не нужна. Но тебе она нужнее. — улыбнувшись, Петров легко потрепал девочку по макушке, взъерошивая серебристые хвостики. Оля хихикнула над этим движением и, ткнувшись щекой в, зависшую в воздухе, ладонь, довольно прикрыла глаза. Котенок в руках согревал сердце.       — Тош. Как думаешь, мы всегда сможем быть вместе? — неожиданно серьезно задала вопрос младшая. Положив голову на колени брата, Оля любопытно взглянула в голубые омуты. Антон в миг сделался серьезным и угрюмым, как грозовая туча, а потом, будто вдруг что-то резко осознав, громко щелкнул пальцами.       — Конечно. И пусть эта игрушка тебе напоминает обо мне, если вдруг родители все-таки захотят ра…       — Не произноси это слово! Пожалуйста, не произноси!       — Хорошо. — пальцы зарылись в длинные хвостики, распушив их и Оля зажмурилась от масирующих движений у корней волос. Это был последний раз, когда Антон искренне улыбался, не отягченный родительской руганью.       — Бедный мой мальчик…       — Это ты во всем виновата. Не уследила за сыном. — едко бросил Борис, пряча замерзшие руки в карманы пальто цвета охры. Карина шмыгнула покрасневшим носом — на морозе тот казался не просто красным, а ярко-алым. Застывшие дорожки дешевой потекшей туши слегка размылись. С одной стороны вид её лица показывал ту самую уязвимость, что не каждому встречному или близкому раскроешь. Но с другой стороны — с сведёнными к переносице, бровями, изогнутой и приподнятой в отвращение верхней губой — она была не та женщина, которую хотелось поддержать. Жалеть — может быть.       — Потакала его хотелкам и мне не давала воспитывать сына.       — Не смей меня во всем винить. Двое родных детей на протяжении пару лет видят тебя разве что в выходные. А что ты делаешь, стоит прибыть в поселок — правильно, ничего. Приезжаешь на обед и бог знает, когда ты вернёшься.       — Карина, заткнись! Я пытаюсь… — родители медленно покидали заранее подготовленный участок для могилы и, раскрытый на морозе для прощания, гроб. Оля могла только смотреть в спины удаляющихся родителей, небольшую группу людей, занявших место чуть поодаль. Рядом со знакомыми и близкими Петровых стоял, с видом Деда Мороза, священник. Нет, она прекрасно понимала — те ушли «мирно поговорить». Разговором никак это нельзя охарактеризовать. Мордобой. Они, как будто глотки рвали за обидные колкие фразы, доносившиеся друг от друга чтобы… что? Ощутить победу в словесной перепалке? Это… глупо. Петрова, затаив дыхание от удивления, заинтересованно подошла ближе к гробу с черной обшивкой внутри. Антон дышал! Правда дышал! Даже бабочки на нем шелохнулись! Белоснежные ресницы дрогнули, рот двинулся. Словно пытался прошептать заветные слова. Выкрикнуть так, чтобы родители обернулись и обратили на него внимание хотя бы в последний раз. На щеках замерзли дорожки слез и стоило губам тронуться в неуверенной улыбке, как по щекам вновь покатились влажные хрусталики.       — Мамочка! Мамочка! Тоша живой, он дышит! — воодушевленно вскрикнула девочка, хватаясь цветастыми рукавичками за бледную, припорошенную снегом, руку, а другой рукой яростно вытирая слезы. Только чтобы Антон не расстроился. Сердце стучало отбойным молотком, на лице играла улыбка, щеки горели багрянцем. Девочка задорно смеялась, выкрикивая на всю округу тихого кладбища имя старшего брата. Знакомые папы и мамы удивлённо зашептались, разочарованно покачивая головами и словно мантру повторяли — «Бедная девочка». Оля кричала не долго — стоило ее глазам наткнуться на неизвестную фигуру в двух шагах от нее самой, как счастливый запал пропал. Рома с удивлением на лице следил за ней, спрятав руки в карманы потертых спортивок.       — Мелочь, ты чего здесь раскричалась? Родаки ж тебя сразу приструнят.       — А ты кто? Ты знаешь Тошу? — Оля быстрым движением смахнула выступившие за счет мороза слезы с щек, будто бы боясь укора со стороны неизвестного паря. Но тот лишь разочарованно и как-то странно хмыкнув, подошел ближе к гробу. Взгляд его выражал абсолютную апатичность и равнодушие. — А что ты здесь делаешь?       — Да так, повидаться с приятелем решил. Попрощаться напоследок. — пробасил хрипло Рома, пряча руки в карманы спортивок и переведя взгляд на девочку, резко нахмурился. — Ну так а ты чего кричала, как резанная?       — Я-я… Я видела, как он дышал! Тошенька живой! Мамочка ошиблась, он жив! Я сама видела!       — Оля.       — Тоша дышал, у него даже глаза почти что открывались! Он живой, живой! — затрещала полушепотом девочка, возбужденно размахивая руками.       — Оля, посмотри на меня пожалуйста. — болотные глаза вперились серьезным взглядом в голубые. Оля притихла, слова больше не слетали неконтролируемым потоком с её посиневших от трескучего холода, губ. Рома тяжело выдохнув, сжал плечи девочки, будто бы поддерживая ее. — А теперь посмотри на него ещё раз. И Оля посмотрела. Бабочки больше не сидели на его груди. Солнечные крылья распались на маленькие кусочки и теперь небольшой кучкой лежали на волосах брата. Грудная клетка не поднималась, веки не дергались, а губы так и остались бледно-голубоватыми, без характерного розоватого оттенка. Антон больше не встанет. Не поиграет в уток, не защитит от напасти страшной совы, не нарисует динозавров, не обнимет в момент горячих родительских споров, не расскажет сказку, не закроет уши от душераздирающих криков и скандалов, не поест вместе с ней бутербродов со сгущёнкой. Его больше нет. Девочка, в ужасе замирая на месте, глупо проморгалась, стараясь не заплакать. Тоши здесь нет. Больше его нет. Оля осталась совсем одна-одинешенька в холодных объятиях скрипучего, страшного дома, гневно рычащих родителей и страшной совой. Глаза болезненно заслезились в очередной раз. В носу неприятно защипало, глаза покраснели, а ладони заледенели от панического страха. Обыкновенные слезы превратились в истерику. Оля душераздирающим воем плакала, рыдала, истерила, но при всём — отчаянно звала брата, будто бы не веря в реальность. Крепко хваталась за куртку Пятифана, впивалась пальцами в лацканы черной кожанки. Игрушка котика упала в снежный сугроб рядом с гробом. А Ромка что? Он мог лишь молчать, слабо похлопывая по спине. Ненависть была направлена только на Антона, но никак не на его сестру. Девочка не заслужила этого.       — Он же вернётся да? Будет живой, невредимый. Он же не умер…       — Оль, твой брат не вернётся, он мертв.       — Почему? — тихо прошептала девочка, не ослабляя хватки, поднимая покрасневшие глаза на Ромку. В блестящих, зелёных глазенках застыл такая всепоглощающая, вопиющая боль, что парень на мгновение ошарашенно замер. Да, Петров та ещё сволочь, и Пятифан еще ни разу не пожалел о содеянном до прихода на кладбище, но… Стоило ли это убийство такой цены? Цены одинокой, растерянной младшей сестрёнки, которой едва перевалило за десяток? Цены разбитых родителей, что держались за Антошку, как за крепкую опору? А стоило ли это вообще Полины? Пятифан устало прикрыл глаза и сжав чужие плечи, опустился на колени. Голова его поникла, опустилась вниз.       — Такие вот люди, не долговечные. Некоторые уходят, некоторые приходят. — и этим он только себя оправдывал. Нежно смахнув остатки слез с детских щек, кинул уставший взгляд на зареванное лицо девочки и наклонившись ближе, поправил розоватую шапку. — Его придётся отпустить, Оль. О-о, как же он ненавидел Антона. Его мерзкое счастливое личико в ту ночь являло собой слишком омерзительной, отвратительной картиной. Стоило догадаться, что этот придурок захочет наведаться к Полинке. А про Рому ведь можно забыть, чего там, простоял пару часов на морозе. Ну потерял дохрена времени и нервов, сильно переволновался за друга чего давить тему-то. Молчаливо вытянувшись и в последний раз кинув долгий взгляд на белое лицо мертвеца из гроба, перевел заторможенный взгляд на младшую. Та кривясь от безвучной истерики, стирая дорожки слез, которые всё никак не заканчивались. Сокрушенно упав на колени, притянув к себе игрушку и не отпуская руки Антона, Оля нежно и аккуратно растерла кожу на тыльной стороне ладони брата. Будто бы согревая его. Она не виновата.       — Прости меня, Оль. — тихо себе под нос и надрывно прошептал Рома, зажмурившись и отвернувшись, сдерживаясь от позорного эмоционального всплеска. Оля так и не услышала, как ушел Рома, продолжая прижиматься своей щекой к руке Антона, согревая ее своими ладонями в миниатюрных варежках. Золотые бабочки так и не появились