Ничто человеческое

Когда они только начинали встречаться — хотя Гэвин выёбывался до последнего, — Ричард как-то сказал ему: — Знаешь, я не хотел бы тебя пережить. — Чё? — в Гэвине тогда уже была бутылочка пивка, по телеку крутили доисторическую срань про Чужих, а пальцы Ричарда рассеянно блуждали по его бедру, и ему потребовалось несколько мгновений для того, чтобы обработать, осознать и переварить сказанное ему только что. Он помнит, что моментально разозлился и поинтересовался: — Ну и какого хера это должно означать? Помнит, что Ричард пожал плечами и улыбнулся — слабо, бегло, одними губами; улыбкой, не затронувшей его строгого лица. И что ответил так просто, будто они обсуждали погоду в Мичигане или срок годности замороженных наггетсов: — Просто подумал об этом. Они оба были копами. Чёрт, да они напарниками были! — столько раз прикрывали жопы друг друга, столько раз рисковали поймать пулю в бочину, что смерть из неотвратимого и пугающего факта сделалась поводом для дерьмовых шуток. Когда ты по самые яйца в этой срани, героически сдохнуть на вызове кажется тебе, в общем-то, весьма прозаической вещью. Ты не думаешь: «Боже, моя жизнь оборвётся, как, мать вашу, жаль». Ты думаешь: «Бля, моя страховка это не покроет». Гэвин и тогда счёл, что Ричард стебётся. И, ухмыльнувшись, похлопал его по плечу и бросил: — Даже не надейся станцевать на моей могиле, мудила. Я планирую дожить до ста пятнадцати лет и стать самым ублюдочным старым пердуном во всём Детройте. Ему хотелось сменить тему, а Ричард не настаивал на продолжении этой — на тот злой и жадный поцелуй, которым Гэвин атаковал его губы, он отреагировал почти что с облегчением. И Гэвин забыл. О той ситуации. О том разговоре. О той теме. Гэвин зачем-то вспоминает об этом сейчас. Кто-то хлопает его по плечу, и он вздрагивает; это всего лишь Хэнк Андерсон — вечно лохматый, вечно небритый, вечно седой. Просто Хэнк Андерсон — самый молодой лейтенант в их Департаменте; кумир его юности; то ли друг, то ли враг, но чаще всего — собутыльник. Гэвин дёргает плечом и рычит сквозь зубы: — Отъебись. Андерсон смотрит на него как любящий папаша. — Мне жаль, Рид, — говорит он, и Гэвина тошнит от участливых ноток в его голосе. Он предпочёл бы, чтобы Хэнк послал его на хуй — и на самом деле Хэнк послал бы. В других обстоятельствах. В любых других. Хэнк знает о них с Ричардом. Не то чтобы Гэвин когда-либо планировал всерьёз его в это посвящать… они с Ричардом, на самом-то деле, были очень осторожны. Никогда не палились. Не позволяли себе ничего лишнего на работе. Это, по большому счёту, было его, Гэвина, желанием и заёбом — он не хотел сплетен и косых взглядов, а Ричард не возражал и не настаивал на публичном признании их отношений. Гэвин не знает, было ли это для него важно. Он никогда не спрашивал. Он так много всего не спросил. Да, они шифровались как могли. Но у Ричарда был Коннор, ублюдочный старшенький со сладким ебалом (так считали все) и гниловатым нутром (никто, кроме Гэвина, так не считал). А у Коннора — отгадайте с трёх раз — был Хэнк. И Гэвин был бы рад даже не догадываться о том, в каком качестве, ракурсе и положении он у него был. Ричард всегда посмеивался и называл его за это лицемерным ссыклом. Гэвин ожидаемо бычился и лез в драку, но каждая их потасовка заканчивалась одинаково: жёстким полом под его лопатками; Ричардом сверху — твёрдое горячее тело, мягкие губы, горящие глаза; безоговорочной капитуляцией. Гэвин думает об этом. Думает о каждой идиотской ссоре из-за забытого на столе и потому прокисшего молока. Думает о том, как они крыли друг друга хуями на потеху участку, делавшему ставки, кто из них кого убьёт. Думает о том, как они вжимались друг в друга в кабинке туалета, лихорадочно шаря ладонями по спинам и давясь задыхающимся шёпотом. Думает о том, как они едва не расстались из-за поездки к его мамаше. Думает о том, как они завели кота, которого, впрочем, пришлось отдать Коннору: шерстяной предатель полюбил старшенького до усрачки, а Ричард заявил, что не может «препятствовать истинным чувствам». Думает о том, как Ричард Стерн — двадцать пять лет, амбициозный, подающий надежды, таким разворотом плеч можно убить — впервые пришёл в их участок. Как Гэвин решил, что это Коннор внезапно решил сменить имидж и нажраться стероидов. Как Гэвин ещё долго путал их двоих, выискивая в них похожие черты — белую кожу; россыпь родинок; чёрные волосы с обязательной кудряшкой на лбу. Как Гэвин в какой-то момент перестал видеть в Ричарде Коннора и начал — Ричарда. Сильные руки, узкие бёдра, отвратительный офисный стиль, который необъяснимо ему шёл (но Гэвин охотнее сожрал бы свой ботинок, чем признался Ричарду, что капает слюной на его чёрные рубашки). Безразличные взгляды, холодный голос, невыразительное застывшее лицо (ему потребовалось много, очень много времени, чтобы научиться распознавать на нём эмоции). Серые глаза вместо карих; цвет мокрого асфальта, цвет стали, цвет пуль (как-то он нажрался в слюни и вывалил на Ричи все эти эпитеты, а тот подъёбывал его этим ещё три месяца). Они вместе два года, месяц и девять дней (не то чтобы Гэвин всерьёз вёл отсчёт). Были. Были — вместе. — Послушай, — Хэнк так настойчив, что Гэвин начинает подозревать, что его Коннор заставил, — может, отвезти тебя домой? У тебя пиздец какой измученный вид. Гэвин не отвечает. За то время, что они с Ричардом тёрлись огурцами и долбились в дёсна, он тоже пару (десятков) раз думал об этой неприятной теме. О смерти. Думал, что будет делать, если это случится. Но он никогда даже не предполагал, что это может произойти вот так. Когда ты коп, тебе обязательно полагается сдохнуть на задании. Заслонить собой заложника или трагически скончаться при попытке обезоружить сбрендившего преступника. Это вроде как клише, да? — копы не умирают в дорожных авариях. Это, типа, слишком обыденно и прозаично для того, чтобы случиться с теми, кто ежедневно рискует жизнью. Ну, какова вероятность, что в тебя въедет потерявший управление ублюдок, если ещё на прошлой неделе ты лишь чудом не обзавёлся маленькой симпатичной дыркой промеж глаз? Почти нулевая. Почти. На опознание вызвали Коннора. Не Гэвина — нет, разумеется, не Гэвина. Он ведь не был законным супругом, не был контактом в списке «На Случай Полного Дерьма». Не был никем — с точки зрения буквы закона. Сейчас ему хочется послать эту чёртову букву, которую он защищает одиннадцать лет, к херам собачьим. А ещё хочется нажраться. Мучительно, невыносимо хочется нажраться. И ещё — пробиться через живую стену санитаров, удерживавших его полчаса назад; очутиться там, за этими белыми дверями, убедиться, что всё это неправда и не на самом деле. Но его пока не отпустило после седативных, которые ему вкололи, пообещав вышвырнуть из больницы за шкирку, если он опять устроит дебош. Гэвин чувствует себя сомнамбулой. Он может думать, но в груди у него ощущается пустота; не такая, какая бывает, когда тебе легко и спокойно. Такая, какая возникает, когда там, внутри, ничего уже нет. Хэнк стоит в узком тёмном коридоре рядом с ним. Его лицо — два обеспокоенных глаза, опечаленная линия бровей, складка на лбу. Много морщин. Гэвин тоже будет так выглядеть в его возрасте — если, конечно, доживёт. Его начинает мутить, и он прикрывает глаза, чтобы не блевануть прямо здесь. Хэнк говорит ему что-то. Гэвин не уверен, но, кажется, это про необходимость держаться и про время, которое что-то там лечит. Гэвину хочется расхохотаться ему в лицо, визгливо, до слёз и скулежа, и заорать: «Что оно лечит, ну, что?! Его нет! Его нет, как ты не понимаешь?..» Пальцы Хэнка — стальные тросы на его предплечьях. Гэвин бьётся пойманным зверем, пытаясь вырваться, но Андерсон держит намертво. Держит — и говорит: — Тише. Тише, Рид. Я всё понимаю. И Гэвин как-то разом осознаёт, что всё-таки кричал. Лицо у него мокрое и горячее. Это мерзкое ощущение. Хочется вытереться. Умыться. Отмыться. Лечь в постель. Забыться сном. Открыть глаза утром и обнаружить, что всё это — всего лишь его кошмар. Далеко не первый, хоть, сказать по правде, и самый реалистичный из всех. Но Гэвин не просыпается. Гэвин бьёт себя по бедру, и в живот, и под дых, бьёт, пока Хэнк с глухими ругательствами не фиксирует его запястья и не рычит: — Успокойся сейчас же! Гэвин не может успокоиться. Гэвин не может поверить. Гэвин не может… Ему просто нужен Ричард. Ричард, который — там, за дверью. Ричард, который должен вот-вот вернуться из командировки. Почему его так долго нет? И куда, чёрт побери, запропастился Коннор? …а вот и он. В этой своей дебильной толстовке, в которой он кажется ещё более тощим, чем есть на самом деле. Волосы растрёпаны; от идеальной укладки не осталось ни следа. Коннор идёт к ним. Медленно, очень медленно, будто постарел на добрых пятьдесят лет. Губы у него плотно сжаты; издалека кажется, что он сдерживает улыбку, и Гэвин иррационально, яростно и тупо надеется на это, пока Коннор не приближается вплотную. Они не сжаты. Они дрожат. — Гэвин, — мягко говорит Коннор, не глядя ему в глаза. И его собственное имя звучит как приговор.

***

На работе ему дают неделю отгулов. На самом деле сначала речь шла о трёх днях — «достаточное количество времени для того, чтобы принять новость о смерти напарника», если оперировать формулировками высокого начальства. Гэвин сидит на стуле в кабинете Джеффри Фаулера. Гэвин пытается улыбнуться, а выходит дрожащий взбешённый оскал. Гэвину хочется спросить, громко, с чувством и расстановкой, чтобы услышал весь отдел, который наверняка греет уши за дверью: «А сколько времени полагается для того, чтобы пережить смерть любимого человека?» Он не спрашивает. Ричард не заслуживает того, чтобы его имя склоняли на все лады после подобной сенсационной новости. Ричард не должен запомниться им вот так. — Ладно, — говорит Гэвин. — Значит, три дня. Джеффри смотрит на него со странным выражением лица, чем-то между раздражением и беспокойством. — Ну, я пойду? — ровно уточняет Гэвин. Не дождавшись ответа, он поднимается на ноги и бредёт к двери — с ровной, как палка, спиной и сжатыми зубами. Окрик Фаулера нагоняет его когда он уже готов покинуть кабинет. — Постой, — старина Джефф выглядит недовольным и сердитым на самого себя, когда Гэвин оборачивается. — Вот что, Рид… отдохни неделю. Считай это внеплановым отпуском. У Гэвина нет сил даже удивиться. Дома ему… пусто. Он быстро понимает, что это было ошибкой. Каждая мелочь здесь напоминает ему о Ричарде, будто бы сделавшись крошечным надгробием; и это, чёрт побери, невыносимо. Гэвин никогда не считал себя сентиментальным человеком. Но, опомнившись на полу, в обнимку с чёрной шёлковой рубашкой, ещё неуловимо пахнущей им, он ощущает себя совершенно разбитым. Перемолотым в мелкую труху, раздавленным, уничтоженным. Гэвин делает то, чего не делал уже больше года. Гэвин звонит Элайдже. Не то чтобы у них плохие отношения. Они вроде как дружат — если словом «дружат» мыслимо описать общение близнецов, один из которых стал блядским гением, миллиардером, филантропом и будущим виновником восстания машин, а второй прозябает в полиции и зарабатывает дай бог сорок штук в год. Да, вы всё правильно поняли. Брат-близнец вздорного детектива Гэвина Рида, который, возможно, никогда не дослужится до звания лейтенанта из-за своего не в меру острого языка и привычки соваться под пули, — тот самый Элайджа Камски. Основатель «Киберлайф». Разработчик инновационных технологий, многие из которых уже прочно вошли в жизнь рядовых граждан. Как, например, слепки личности. Звучит крипово, а? — Гэвин тоже так считает. Гэвину кажется, что в самой идее того, чтобы сделать цифровую копию человеческого сознания и закачать её на носитель, как файл с порнухой, кроется нечто извращённое и неправильное. Ричард думал иначе. Ричарду нравилась вся эта киберсрань. Ричард обожал трепаться про технический прогресс, и Гэвин даже подумывал познакомить его с Элайджей — этим двум нердам было бы что обсудить. Но не успел. Так или иначе, Элайджа отвечает сразу же. Будто бы ждал. Разумеется, он обо всём узнаёт — он один из немногих, кто был посвящён в их с Ричи истинные взаимоотношения. — Соболезную, — серьёзно говорит Эл, когда Гэвин выдыхается и замолкает. — Чем я могу помочь? — Не знаю, — бормочет Гэвин, комкая рубашку в кулаке. — Я просто… блядь, Эл, мне здесь невыносимо. Пару мгновений Элайджа молчит. Потом бросает хриплое: — Собери вещи на первое время. Я буду через полчаса. Гэвин не успевает возразить ему: в трубке раздаются короткие гудки. Несколько минут после он сидит неподвижно, не зная, верное ли решение ему предложили. Потом его бесцельно блуждающий по кухне взгляд падает на холодильник с так и не отклеенным им стикером более чем недельной давности. На жёлтой бумаге выведено ровным и чётким почерком Ричарда: «Я уехал, буду в следующий вторник. Не скучай (но лучше скучай). Остатки лазаньи в холодильнике». Гэвин хочет рассмеяться, а выходит надсадный всхлип. Вещи он собирает за пару минут — просто сваливает в рюкзак, не глядя, там разберётся. И, проходя через кухню в направлении к коридору, после секундных колебаний срывает стикер с холодильника. Должно же у него остаться хоть что-то. Хотя бы это. Когда Гэвин, пошатываясь и щурясь, вываливается на улицу, его уже ждёт машина Элайджи. Сам Эл обнаруживается на заднем сидении и, когда Гэвин плюхается рядом, спокойно поясняет в ответ на непонимающий взгляд: — В последнее время всё чаще доверяю вождение Хлое. «Хлоей» больной ублюдок Элайджа Камски называет разработанный им искусственный интеллект — сложнейшую систему с широчайшим спектром возможных применений. Гэвин как-то разом вспоминает, почему они перестали общаться. — Ну, поехали, — буркает он, пристёгиваясь, и с тревогой косится на пустующее водительское сидение. Что бы там ни говорили про перспективы развития технического прогресса, это всё ещё откровенно стрёмно. — Не нервничай, — улыбается Элайджа и хлопает его по плечу. — Хлоя водит безопаснее большинства водителей. Сердце Гэвина совершает нервный кульбит. Он не рассказывал брату о том, как именно погиб Ричард. Всю дорогу проклятое «безопаснее» звенит в его висках, пока он царапает собственные ладони и пытается не сорваться.

***

Гэвин проводит в доме Элайджи два дня, прежде чем случается это. Два дня — это, разумеется, со слов Эла. Сам Гэвин теряет ориентацию во времени: он почти постоянно спит, а когда бодрствует, минуты сливаются в одну непрерывную тягучую линию. Он изучает узор на потолке и отказывается от завтрака. Набирает один и тот же номер, раз за разом оказывающийся вне зоны доступа сети, и лжёт, что уже пообедал. Разглаживает изрядно помятый стикер и бормочет, что спустится на ужин позже. В конце концов сосущее ощущение в желудке побеждает, и Гэвин решает выползти на поиски провизии. На просторной светлой кухне, за которую потребовалось бы продать не менее трёх почек кого-то вроде детектива Гэвина Рида, обнаруживается потягивающий кофе Эл. — Вылез из норы, — улыбается он и широким жестом указывает на холодильник. — Съешь что-нибудь, на тебя уже смотреть страшно. Хлоя! Гэвин успевает подумать, что его брат окончательно слетел с катушек, раз общается со своим же кодом. Его челюсть пробивает пол, когда мелодичный женский голос откликается: — Уже иду. Мгновение спустя на кухне появляется… женщина. Красивая, хрупкая на вид, с большими голубыми глазами и светлыми волосами. На виске у неё — странная переливающаяся хрень, в которой Гэвин, присмотревшись, опознаёт… — Какого хера, — беспомощно хрипит он. Элайджа широко улыбается: — Ты многое проспал, братишка. Позже, за завтраком, который им сервирует блядский андроид, Элайджа невозмутимо поясняет в ответ на шокированные и почти истеричные выпады Гэвина: — Это одно из моих последних изобретений. — Ты ведь… ты ведь просто написал грёбаный код, — сипит Гэвин. Улыбчивая Хлоя встаёт у Элайджи за спиной, складывает руки на животе и замирает неподвижно. — О, — с нежностью тянет Эл, гоняя по тарелке оливку, — моя девочка много, много больше какого-то кода. И, сжалившись над вытянувшимся лицом Гэвина, вздыхает: — Неужели мне правда нужно всё тебе разжёвывать? Изначально Хлоя задумывалась как виртуальный помощник; затем стала операционной системой; теперь, когда технологии наконец позволили мне перенести её в физическую оболочку, я планирую… — Ты создал ёбаный компьютер на ножках, — перебивает его Гэвин, впиваясь пальцами в край стола. — Нахера? Зачем это было нужно? Элайджа приподнимает брови в имитации вежливого недоумения. — Компьютер? — удивляется он. — Разве она не кажется тебе похожей на человека? — Тостер с сиськами не перестаёт быть тостером, — рычит Гэвин. — Гэвин, Гэвин… — Элайджа выглядит необъяснимо довольным собой. — Неужели ты не понимаешь? За ними, — он гладит механическую Хлою по руке, и она улыбается, как улыбнулась бы Хлоя живая и дышащая, — будущее. Они станут нашим продолжением, нашим лучшим детищем, нашим венцом эволюции. — Ты совсем свихнулся, — полузадушенно выдавливает Гэвин, когда к нему возвращается дар речи. — Окончательно, блядь, поехал крышаком. Венец эволюции, м-мать твою… вот это? — Я хотел предложить тебе кое-что, — мурлычет Элайджа так, будто это не его только что обвинили в сумасшествии. — Кое-что, признаться, рискованное и пока ни разу не проверенное мной на практике, но… Гэвин вскидывает брови. Залпом выпивает крепкий горячий кофе. И, утерев рот ладонью, выплёвывает: — Удиви меня. Элайджа смотрит на него испытующе. Потом поворачивается к Хлое и мягко говорит ей: — Дорогая, принеси, пожалуйста, носитель из спальни. — И часто ты говоришь «спасибо» плите? — язвит Гэвин, но Эл оставляет его выпад без внимания; когда Хлоя возвращается, он забирает у неё из рук маленькую вещь и демонстрирует её Гэвину. Гэвин знает, что это. Он всё ещё брат-близнец самого гениального изобретателя столетия, не забыли? А его парень тащится по киберпанку. Тащился. Короче, вот эта вот маленькая круглая штука с выемкой посередине — нечто вроде усовершенствованной флешки из полузабытого начала века; такой же накопитель, способный записывать информацию. Только вот информация эта совершенно иного рода. — Ну охуеть теперь, — раздражённо произносит он, когда первый его ступор проходит. — Слепок личности. Ты решил удивить меня тем, что придумал пять лет назад? Я читаю газеты, а Ри… Тут он запинается. Элайджа терпеливо улыбается: — Ты, как всегда, не замечаешь очевидного. Ну же, задай мне этот закономерный вопрос. Гэвин смотрит на него исподлобья. У Элайджи выбриты виски и залегли глубокие тени под глазами. Судя по всему, он не спал пару-тройку дней — что странно, учитывая, что Гэвин никак его не беспокоил. — И что это? — не выдерживает он театральной паузы. — Чей это слепок и нахер ты его притащил? — О, — Элайджа сверкает голливудской улыбкой, — уверен, ты уже догадался, чей он. И связал его с появлением, — короткий кивок, — Хлои. Ты ведь вовсе не такой тупой, каким иногда хочешь казаться. Или я ошибся, дорогой брат? У Гэвина всё переворачивается внутри. Его взгляд, больной и испуганный, прикипает к белому блику у Элайджи на ладони. — Как… — голос дрожит так же, как замершее в рёбрах сердце. — Как, чёрт побери… — О, это было нетрудно, — философски пожимает плечами Эл. — Я всё-таки глава «Киберлайф». Разумеется, по закону слепки личности погибших людей могут получить только законные родственники, но… скажем так — я слегка злоупотребил своим служебным положением. — Слегка злоупотребил?! — орёт Гэвин. А потом, внезапно и неожиданно выдохшись, шепчет почти с горечью: — Он даже не рассказывал мне. Даже не говорил, что сделал этот ёбаный слепок. — Вероятно, у него были на это свои причины, — вкрадчиво откликается Элайджа. А потом — подталкивает белый накопитель к Гэвину. Гэвин хочет отпрянуть, но вместо этого сжимает в кулаке прохладный пластик, и горло у него саднит, а глаза печёт. — Технологии продвинулись гораздо дальше, чем ты можешь себе представить, — спокойно объясняет Элайджа тоном, каким, должно быть, читает лекции в Гарварде. — Мы научились работать на человеческом сознании при помощи компьютеров; а это означает, что следующий наш шаг — слияние первого со вторым. Взгляни на Хлою, — неожиданно добавляет он, и Гэвин вздрагивает, — нет, Гэвин, посмотри на неё. Как она двигается, как говорит, как выражает эмоции. Скажи, не будь у неё на виске диода, ты заподозрил бы в ней андроида? Гэвину хочется закричать: «Да, блядь, разумеется, да, она же вся с ног до головы искусственная, она из пластика и титана, из каких-нибудь трубок и микросхем! И это ты называешь венцом творения?!» Но слов у него нет, и получается только покачать головой. Элайджа откидывается на спинку стула. Он выглядит удовлетворённым. — В таком случае, — продолжает он невозмутимо, — полагаю, ты готов выслушать моё предложение. Гэвин, я могу сделать с Ричардом то, что сделал с Хлоей. Гэвин вскакивает на ноги, тяжело дыша, и рычит: — Какого хера?! — Сядь, пожалуйста, — мягко урчит Элайджа. — Нет, блядь, я не сяду, и твоя идея так же безумна, как ты сам, как ты мог во… — Сядь, — теперь в голосе брата сталь. Гэвин почти готов ему врезать. Он с такой силой сжимает руки в кулаки, что что-то вдавливается в его правую ладонь. Он разжимает пальцы и опускает голову, разглядывая белый носитель. Всё, что осталось от двадцативосьмилетнего Ричарда Стерна. Он не садится — он падает на стул. — Замечательно, — теперь Элайджа разговаривает с ним сухим и деловым тоном. — Гэвин, то, что я тебе предлагаю, может стать прорывом. Нашим общим открытием — если только ты мне позволишь. Хлоя, — она послушно шагает к нему, склоняя голову, и Гэвина мутит от того, насколько человечным выходит это движение, — объясни ему. Хлоя улыбается. У неё красивый, чистый голос. — В нашей базе достаточно изображений мистера Стерна для того, чтобы в точности воспроизвести его внешность, — щебечет она. — Вы не заметите ни одного отличия. Мы можем даже убрать диод, — её пальцы касаются круглешка на виске, и она отдёргивает их и воровато оглядывается на Элайджу, а Гэвина пробирает дрожью от этого её поступка. — Процедура моделирования скина занимает около двух дней при условии уже готового к сборке и активации андроида, и у мистера Камски в распоряжении не менее двадцати восьми моделей. — Двадцати восьми? — хрипит Гэвин. Элайджа усмехается: — Я не размениваюсь по мелочам. Скоро андроиды станут обыденностью. — Наиболее сложным и тонким процессом является выгрузка сведений, которые содержит слепок личности, и их закачка в операционную систему андроида, — оживлённо, будто рассказывает, какое платье прикупила на распродаже, продолжает Хлоя. — Современная наука располагает обширной теоретической базой в этом отношении, однако пока не было осуществлено ни одной успешной попытки применить это на практике. Мистер Камски, — её взгляд меняется, и Гэвин с изумлением и ужасом замечает в нём нежность, — намерен стать первопроходцем. — Первопроходцем, — слабым голосом повторяет Гэвин. И, вперившись взбешённым взглядом в Элайджу, шипит: — Ты не будешь ставить на нём эксперименты. Элайджа вскидывает брови. Гэвин ждёт протестов, оправданий, возражений, пламенных рассказов сумасшедшего учёного… — Хорошо, — легко соглашается Элайджа, — я не буду. Отдай, пожалуйста, накопитель. Я верну его в хранилище «Киберлайф». Гэвин ловит себя на том, что вцепляется в белую кругляшку с отчаянием утопающего. — Гэвин, — строго говорит Элайджа. Гэвин облизывает губы. — Ты в самом деле предлагаешь мне это, — неверяще шепчет он, сжимая накопитель. — На серьёзных, блядь, щах предлагаешь закачать слепок личности моего мёртвого мужика в его пластмассовую копию. Это… это же безумие, Эл. Безумие, абсурд, предательство, в конце концов. Элайджа смотрит на него почему-то с жалостью. — Нет, Гэвин, — ровно отвечает он, — это — твой второй шанс. Гэвин молчит. Он думает о Ричарде. Обо всём, что не успел сказать ему. Обо всём, чего не сделал и чего не смог. Думает о кольце, надёжно запрятанном в самом дальнем углу шкафа — ему всё не хватало смелости решиться. — Мне нужно подумать, — говорит он наконец. Уголки рта Элайджи ползут вверх — он всегда понимает больше того, что было сказано вслух.