Ничто человеческое

Гэвину снится Ричард. Ричард, касающийся его лица кончиками пальцев; Ричард, знакомо усмехающийся одними уголками рта; Ричард, надевающий бронежилет и поджимающий губы в ответ на поток его дебильных шуточек. Ричард, говорящий: «Ты полный идиот»; и ещё: «Я заказал нам пиццу, скоро буду»; и ещё: «Ты такой узкий, узкий и горячий внутри, ч-чёрт, Гэвин». Гэвин просыпается с чётким ощущением, что он проебался. Ещё несколько минут он лежит в постели неподвижно, глядя в потолок и силясь призвать обратно своих призраков. Всех этих множественных, разноголосых, неповторимых и непохожих друг на друга призраков Ричарда. Но они не приходят. Никто не сжимает его плечо в темноте спальни, никто не спрашивает: «Эй, снова кошмары?» Ричарда нет, чтобы включить свет, или принести ему воды, или привлечь к себе, позволив снова забыться сном под аккомпанемент мерного стука в его груди. Ничего там больше не стучит. Гэвин сглатывает горький ком. Садится в постели. Плетётся, налетая на углы и тумбочки, в ванную. У Элайджи здесь интуитивная система освещения, реагирующая на движение; она срабатывает, едва Гэвин переступает порог. Грёбаный пижон. Он смотрит на себя в зеркало, ненавидя каждую черту. Смотрит, пока его не начинает тошнить от самого себя. Смотрит, пока шрам на переносице не начинает казаться ему свежим и разбухшим, багровым, зудящим. Смотрит, пока в горле не скапливаются слова, которые он выплёвывает, одно за другим, в неудачника по ту сторону. — Это полное сумасшествие, — говорит он. — Я не могу поступить с Ричардом… вот так, — говорит он. — Я взрослый человек и в состоянии справиться с потерей, — говорит он. Но на слове «потеря» его голос слабеет и ломается, точно подстреленный. И Гэвин замирает. И Гэвин смотрит в уставшие воспалённые глаза заёбанного мужика за стеклом. И Гэвин говорит ему то, что не сказал бы больше никому. — Я просто не могу в это поверить, — шепчет он, и его шёпот дробится об идеально белые стены. — Я как будто… хуй знает… живу в худшей версии своего ночного кошмара. И мне так хочется проснуться. А я не просыпаюсь. Отражение пялится на него так, будто спрашивает: «Ну и хули ты от меня хочешь?» — Не знаю, — шелестит Гэвин себе под нос. — Я, блядь, не знаю, что мне делать. Ему приходит в голову мысль, что стоило бы позвонить Коннору; обсудить это, спросить совета, узнать его мнение, наконец. Он ведь ближайший родственник Ричарда, других нет, и если кто-то и вправе принимать подобное решение… «А ты, — вкрадчиво мурлычет ядовитый голосок у него в висках, — ты что, не вправе?» Гэвин чертыхается и включает воду, но голосок не затыкается ещё долго. Когда он, мокрый и продрогший, возвращается в спальню, его взгляд падает на прикроватную тумбочку. Какую-то долю секунды Гэвин колеблется — но почти моментально проигрывает самому себе и, шумно втянув воздух через нос, залезает в верхний ящик. Белый накопитель ложится в его ладонь приятной прохладной тяжестью. Гэвин гладит его гладкий корпус, как будто Ричард может почувствовать это, и бормочет, давясь сомнениями, горечью и чем-то ещё, неописуемым, но невыносимым: — Ты бы одобрил это? Чёрт, я никогда у тебя не спрашивал. Никогда не думал, хотел ли бы ты получить второй шанс на жизнь. Жизнь в теле сраного робота… это даже звучит стрёмно, Ричи. Накопитель ожидаемо не отвечает. Гэвин думает, что, раз Ричард вообще сделал этот слепок, он, наверное, хотел однажды стать кем-то большим, чем просто человек; а может, это было минутным порывом, стремлением оставить после себя хоть кроху себя самого — для тех, кто тебя любил. Любой из этих вариантов кажется ему жутким. Гэвин закрывает глаза. Прижимает носитель к губам — он нагрелся от тепла ладони. Гэвин говорит те три слова, которые так редко произносил прежде, и ещё несколько минут сидит на кровати в одном полотенце, глупо и бессмысленно дожидаясь ответа. Когда он спускается на первый этаж, Элайджа обнаруживается в гостиной в компании неизменной Хлои. Именно она замечает Гэвина первой — когда он входит в комнату, она смотрит на него так, словно ждала уже несколько мгновений. На секунду Гэвину становится дурно. Каковы, чёрт побери, способности этих проклятых андроидов? Насколько они превосходят всё, что могут сделать люди? — А-а, Гэвин, — лениво тянет Элайджа — и улыбается своей голливудской улыбкой. — Как спалось? Гэвину слышится в этом вопросе какой-то подтекст, почти оскорбительный намёк, как будто Эл всё знает, и он не отвечает. Они сидят в молчании, наблюдая за цветной картинкой в телевизоре, довольно долго. Элайджа кажется полностью поглощённым очередной научно-фантастической сранью, которую смотрит; Хлоя, сидящая рядом с ним на диване, разглядывает Гэвина с лёгкой полуулыбкой, в которой он тщетно пытается отыскать хотя бы что-то машинное; сам Гэвин то пялится на Хлою — особенно на лазурный блик её диода, — то пытается следить за происходящим на экране, то силится решиться выдавить хоть слово. Наконец Элайдже это надоедает. Он щёлкает пальцами, и экран погасает — пафосный ты мудак, думает Гэвин, неужели нельзя воспользоваться пультом. — Я подумал о твоём предложении, — хрипло произносит он вместо этого комментария. Элайджа вскидывает брови: — Вот как. Что ж, я тебя слушаю. Гэвин сглатывает. — Я согласен, — с усилием выговаривает он, и улыбка Элайджи сравняется по ширине с улыбкой Чеширского Кота, так что Гэвин торопливо добавляет: — Но у меня есть одно условие. — А я уж испугался, что работа в полиции окончательно лишила тебя мозгов, дорогой братец, — почти певуче тянет Элайджа. Гэвин морщится. Иногда — вот в такие моменты — он до трясучки ненавидит своего сраного гениального близнеца. — Я хочу сопровождать весь процесс, — выплёвывает он, скрещивая руки на груди. — Хочу видеть каждую… — Боюсь, это невозможно, — перебивает его Элайджа совершенно другим тоном. И, стоит Гэвину удивлённо хмыкнуть, мягко поясняет: — Это тонкая и кропотливая работа, таящая в себе достаточно много опасностей ввиду своей сложности. Я не могу допустить твоё присутствие при вживлении слепка. Ты никогда не соприкасался с этим, Гэвин, и можешь по незнанию или неосторожности что-то испортить. Разве ты хочешь навредить Ричарду? Гэвин сжимает зубы. Элайджа смотрит так, будто уже знает, что он ответит. — Полагаю, мы можем настроить для мистера Рида видеотрансляцию, — неожиданно говорит Хлоя и зарабатывает сразу два изумлённых взгляда. — Любопытно, — бормочет Элайджа, задумчиво щурясь. И вдруг широко улыбается: — Я ведь говорил тебе, Гэвин, однажды они встанут с нами вровень и, быть может, даже превзойдут нас. — Жду не дождусь, — кисло отвечает Гэвин: его начинает подташнивать.

***

Данная ему Фаулером неделя стремительно истекает, поэтому они с Элайджей принимают решение действовать незамедлительно. Элайджа, забрав накопитель, отчаливает в свою лабораторию, или цех, или как там он называет то жуткое местечко, в котором собирает андроидов; Гэвин остаётся на кухне — Хлоя почему-то тоже крутится здесь с ним. — Ты разве не должна помогать папочке со сборкой? — подозрительно уточняет Гэвин, пока она поливает цветы. — В этом нет никакой необходимости, мистер Рид, — дружелюбно откликается Хлоя, даже не обернувшись. — Корпус, пригодный для переноса сознания мистера Стерна, уже подготовлен к процедуре. Гэвин роняет тост. Хлоя немедленно отставляет в сторону лейку и поднимает его с пола; Гэвин пялится на её блондинистую макушку и сипит не своим голосом: — Что значит подготовлен к процедуре? Хлоя улыбается терпеливой улыбкой родителя, вынужденного объяснять глупому, но любопытному ребёнку, почему небо голубое. — Мистер Камски надеялся на то, что вы согласитесь, — мягко отвечает она. — Этой ночью мы спроектировали внешность андроида, задали параметры, под которые подстроился скин. Вы не увидите отличий: мы проделали довольно кропотливую ра… — Я хочу увидеть его, — перебивает её Гэвин: его душат недоверие, скепсис и глухая злость на Элайджу, не сказавшего ему об этом. Хлоя обеспокоенно хмурится: — Не уверена, что мистер Камски… — В жопу мистера Камски! — рявкает Гэвин, сжимая зубы. — Я. Хочу. Его. Увидеть. Хлоя колеблется. Это странно и дико — видеть сомнение в её ненастоящих глазах. Как если бы плюшевая игрушка вдруг обрела разум и чувства. Гэвин думает о мохнатом коричневом медведе, которого недавно видел в витрине магазина; о его глазах-стекляшках и вечной улыбке на плюшевой морде. — Хорошо, — говорит Хлоя и отправляет тост в мусорное ведро. — Мистер Камски занят подготовкой к процедуре, так что, полагаю, у нас есть немного времени до того, как он завершит написание программы. — Блестяще, — буркает Гэвин. Руки у него трясутся. Хлоя ведёт его длинными узкими коридорами и изящными лестницами — вниз, в полуподвальное помещение. Гэвин никогда раньше здесь не бывал; признаться, когда они спускаются, его пробивает на нервный смешок. — Примерно так, — говорит он, и голос у него подрагивает, — и выглядят комнаты для экспериментов сумасшедших учёных в фильмах про восстание машин. Здесь светло, холодно и пусто; по стенам — странного вида капсулы, ящики, пакеты с какой-то синей жидкостью за стеклянными дверцами холодильников. На одном из ящиков, как Гэвин успевает заметить походя, есть пометка «WR400: биокомпоненты». Он морщится и отворачивается — ему даже думать не хочется, что именно там лежит. В центре помещения — лабораторные столы, компьютеры, инструменты. Гэвину ощутимо плохеет. Хлоя ведёт его ближе ко всему этому, проникая за одну полупрозрачную шторку за другой, и Гэвин неуверенно шагает за ней, пока не… — Ричи, — выдыхает он недоверчиво — и с ужасом. Это и в самом деле он. Похож до дрожи, до трясучки, до боли в груди. Лежит на одном из столов, обнажённый по пояс, с закрытыми глазами. Широкоплечий, белокожий, с витыми узлами мышц. С тонкими губами. С родинками на лице, на шее, на плечах, на бёдрах. С чёрными волосами — одна кудряшка предательски упала на лоб. Легко обмануться. Легко поверить. Если бы не… Гэвин отскакивает назад на добрый фут и восклицает: — Ч-что это за срань? Грудь у лже-Ричарда… разобрана. Гэвин не знает, какое ещё слово можно подобрать: это не выглядит как человеческая рана. Это похоже, чёрт побери, на начинку процессора. Гэвин помнит — в его детстве, когда ещё были эти допотопные компьютеры с массивными и тяжёлыми системными блоками, они с Элайджей разбирали их, чтобы выдуть пыль и поиграть в инженеров. Его всегда потрясало, восхищало и немного пугало то, что обнаруживалось за тонкой крышкой: микросхемы, проводки, интерфейсные платы. Но вот это вызывает не восхищение. Только ужас и ещё ощущение чего-то неправильного, как будто… — Мистер Рид, — Хлоя гладит его по плечу, и он вздрагивает. — Мистер Рид, дышите. Понимаю, зрелище не для слабонервных, и вам сложно соотнести это с внешностью мистера Стерна, но… — Что это? — хрипит Гэвин, глядя на пазы на его груди и пустующую круглую выемку под диафрагмой. — О, это… — Хлоя улыбается, приближается к Ричарду, манит Гэвина к себе. — Это — части сборки. То, как андроиды выглядят, когда деактивированы. А вот здесь, — она почти касается пальцами пустого провала выемки, — будет тириумный насос. Он заменяет андроидам сердце и снабжает биокомпоненты тириумом через силиконовые трубки. Тириум — это… — Хватит, — перебивает её Гэвин: ему невыносимо, немыслимо, невозможно слушать дальше про всю эту киберпанковскую срань в отношении Ричарда. Его Ричарда. Вот же он — кожа щеки мягкая и немного колючая от пробивающейся щетины. Как будто настоящая. Как будто человеческая. А эта блядская нагрудная панель… — Что ты здесь делаешь? — сухо спрашивают вдруг, и, рывком обернувшись, Гэвин нос к носу сталкивается с очевидно недовольным Элайджей. — Что он здесь делает? — повторяет Элайджа, теперь глядя на Хлою, и по тому, как она виновато втягивает голову в плечи, Гэвин понимает, что ей, в общем-то, запретили его сюда приводить. — Гэвин, пожалуйста, покинь помещение, — к Элайдже возвращается его извечный вкрадчивый тон, но Гэвин смотрит на напряжённо замершую Хлою и говорит: — Я думал, она не может тебя ослушаться. Элайджа поджимает губы. Сейчас он вовсе не похож на блистательного молодого учёного с обложки New York Times. — Я добавил Хлое революционный протокол свободы воли, — отвечает он спокойно, даже слишком спокойно, как для человека, которого наебал говорящий тостер. — И она, полагаю, воспользовалась им по своему усмотрению. А теперь, будь добр, выйди и дай нам вернуть твоего Ричарда к жизни. Гэвин вздрагивает. Формулировка звучит так себе. — У него тоже он будет? — спрашивает он хрипло, и ему хочется сжать безвольные ненастоящие пальцы андроида с лицом человека, которого он любил. — Этот твой ебучий… протокол свободы воли? Элайджа вскидывает брови. — У него будет даже больше этого, — туманно бросает он, нетерпеливо кивая Хлое. И эта маленькая хрупкая киберженщина оттесняет Гэвина от стола и выводит из помещения с обидной и жуткой лёгкостью. — Извините, мистер Рид, — говорит она перед тем, как захлопнуть дверь перед его носом, и в модуляциях её голоса в самом деле звучит сожаление. — Я активировала видеотрансляцию, планшет в гостиной, вы можете подключиться и отключиться в любой момент. Гэвин сглатывает. — Спасибо, — говорит он в уже закрывшуюся дверь. Когда он поднимается по лестнице и добирается до гостиной, всё в нём ходит ходуном от нервов. Гэвин хватает разблокированный планшет, обнаружившийся на кресле, тыкает на значок воспроизведения… Он понятия не имеет, где там, в той жуткой комнате для опытов, прячется камера. Но снимает она достаточно близко — он видит шёлковую рубашку Элайджи, загоревшийся монитор компьютера, неподвижного Ричарда, подсвеченного жутковатым голубым светом лампы. Видит, как губы Элайджи шевелятся, а диод Хлои загорается красным, но звука нет; он ни черта не слышит! Гэвин не успевает разозлиться на эту очевидную подлость: Элайджа и Хлоя, диод которой возвращается к голубому свету, начинают двигаться, подсоединяют к Ричарду какие-то провода — выглядит жутко и неестественно, — Элайджа садится за компьютер, активирует программу, судя по кивкам Хлои, отдаёт распоряжения, Хлоя берёт в одну руку белую кругляшку накопителя, а другой… Что это? Деактивация скина? Её правая рука больше ничем не напоминает человеческую — она белая, абсолютно белая, вся из стыков и пазов, и, когда она прижимается голым бесцветным запястьем к запястью не-Ричарда, Гэвин, кажется, вскрикивает вслух, потому что и его рука стремительно теряет видимость человечности, и что-то там, внутри этих титановых корпусов, загорается, как будто они… Звякает уведомление, всплывшее поверх изображения. «Так андроиды передают друг другу информацию», — гласит оно, и Гэвин догадывается, что его отправила вездесущая Хлоя. Она сопровождает подобными краткими комментариями весь дальнейший процесс, с каждым мгновением становящийся всё более фантасмагоричным. Гэвина уже тошнит от обилия трубок и проводов; от бегущей строки кода, который Элайджа набирает с поистине нечеловеческой скоростью; от пульсирующего свечения накопителя, загоревшегося с того момента, когда Хлоя взяла его в руки. Гэвин сосредотачивается на этом свечении как на своей константе, на центре своей вселенной. Это — Ричард, его Ричи, и Гэвин иррационально и глупо думает, что, пока индикатор накопителя горит дрожащим белым светом, это означает, что Ричард жив. Как будто можно быть живым — вот так. В подобной форме. «Инициация процесса передачи слепка личности с накопителя», — сообщает ему Хлоя. «Запуск операционной системы». «Интеграция сознания». «Проверка функционирования бикомпонентов». «Отладка». «Активация тириумного насоса». И… «Включение». Гэвин практически прижимается носом к экрану. Руки у него потные, и планшет так и норовит выскользнуть из них. Он смотрит, как Хлоя отпускает руку не-Ричарда и как рука эта стремительно возвращает себе человеческий вид; смотрит, как нагрудная панель скрывает пульсирующий круг насоса и затягивается скином; смотрит, как на мониторе всплывает надпись «reactivate the system»; смотрит, как Элайджа кивает и нажимает какую-то клавишу; смотрит, как… Ричард моргает. И открывает глаза. Гэвин роняет планшет на пол и опускается на колени, практически падает, с такой силой он это делает; ковёр смягчает удар, но ничто, ни одна вещь в мире неспособна смягчить вид Ричарда, его Ричи, господибожеправый, уже севшего на столе и теперь слушающего что-то, что говорит ему Элайджа. В висках у него колотится речитативом, сводящим его с ума: ричардричардричард. «Подождите, пожалуйста», — всплывает в сообщении от Хлои. «Он в порядке, просто слегка шокирован». «Скоро вы сможете увидеть его». Гэвин сглатывает и издаёт глухой рыдающий смешок. Он протягивает руку, робко касаясь кончиками пальцев лица Ричарда на видеоизображении, но в эту же секунду картинка гаснет и пропадает: трансляция оборвалась. — Чёрт, — Гэвин лихорадочно тычет на значок воспроизведения, — чёрт, ну давай, давай же… Планшет отвечает ему чёрным экраном. Гэвин чертыхается, отшвыривает его в сторону, поднимается — ноги не держат, они будто бы ватные, под диафрагмой всё тянет, его мутит от волнения и беспокойства. Всё ли в порядке? Почему она выключила трансляцию? Ричард выглядел нормально, вполне способным передвигаться, но что если… Он обнаруживает себя на лестнице, в считанных дюймах от заветной двери. Но, когда его непослушная рука уже тянется к ручке, дверь распахивается, и в проёме показывается Элайджа. — Гэвин, — он серьёзен и собран, на лбу — складка сосредоточенности. Выйдя из помещения, он захлопывает за собой дверь и хватает Гэвина за запястье. — Надо поговорить. — Не сейчас, — рычит Гэвин, дёргаясь и пытаясь стряхнуть его пальцы. — Я хочу… чёрт… мне нужно его увидеть! Почему она выключила видео?! — Гэвин! — рявкает Элайджа, сжав его руку почти до боли. — Послушай меня, чёрт побери! Это важно, и это касается Ричарда! Гэвин выдыхается моментально. Горбится. Рвано кивает. Позволяет Элу увлечь себя обратно в гостиную, терзаясь сотней подозрений и пугающих мыслей одновременно. — Замечательно, — говорит Элайджа, силой усаживая его в кресло. — Просто замечательно. И принимается мерить шагами ковёр. — Процесс интеграции личности прошёл успешно, — начинает он скучным менторским тоном, как будто Гэвина в самом деле ебут сейчас подобного рода подробности. — Все биокомпоненты в порядке, тириумный насос активирован, операционная система работает без сбоев. — Эл, — шипит Гэвин, теряя слова и дыхание, — это всё, конечно, круто, и я правда пиздец как тебе благодарен, но прямо сейчас меня не волнуют технические подробности. Дай мне его уви… — Это ещё не всё, — перебивает его Элайджа. Останавливается. Переводит на Гэвина тяжёлый немигающий взгляд. — Есть кое-что, что тебе необходимо узнать, прежде чем вы с Ричардом сможете поговорить. Гэвин перестаёт дышать. Ему становится страшно и дурно, чтоеслионвсёравноумрёт, чтоеслионбольшенеричард, чтоесли… — Давай, жги, — собственный хрипящий голос он не узнаёт. Элайджа прикрывает глаза и ровно сообщает: — Он не знает, что стал андроидом. Что-то в Гэвине обрывается. — Он что? — недоверчиво переспрашивает он, как только у него перестаёт звенеть в ушах. Элайджа поджимает губы и разъясняет с явным неудовольствием: — Как правило, андроиды мыслят и чувствуют в рамках заданных параметров. Протоколов. Операционной системы. В них загружены все знания человечества, однако сами по себе они не являются, в строгом смысле этого слова, личностями. Их выборы продиктованы теорией вероятностей, просчётом наиболее удачного исхода. Имитация ими эмоций обусловлена необходимостью интеграции в человеческое общество. Гэвин слушает молча, с затихшим в горле сердцем. — Однако случай Ричарда по-настоящему необычен, — сухо продолжает Элайджа. — Попытка совместить человеческое сознание и мощь компьютерного процессора — это революция, Гэвин. Не думаю, что ты сейчас способен оценить всю значимость этого прорыва и то, сколько он… — Короче, — рычит Гэвин. Элайджа вздыхает. Трёт переносицу. И заканчивает будничным тоном: — Полагаю, имела место некоторая… борьба личности Ричарда и предписаний системы. Он считает себя человеком. Возможно, даже не ощущает, что в нём что-то изменилось. И усмехается уголком рта: — Я решил предоставить право всё ему объяснить тебе. В конце концов, вам обоим придётся привыкнуть к этой новой реальности. Гэвин несколько мгновений обрабатывает сказанное. А потом выдыхает с преступной и жалкой надеждой, за которую ему моментально становится стыдно: — Может… может, тогда вообще не стоит сообщать ему об этом? — И лишиться его доверия, когда он обнаружит, что стал способен на неподвластные людям вещи, сам? — иронически уточняет Элайджа. — Гэвин, это мелочно. Он больше не человек. Прими этот факт и смирись с ним. Тебе будет тяжело, о, не сомневаюсь, что будет; но вообрази, каково придётся ему. Вернуться к жизни — и однажды обнаружить, что вернулся ты не тем, кем считал себя прежде. Кризис идентичности, помноженный на разочарование и ощущение преданности… я даже не знаю, что из этого выйдет. — Я тебя понял, — буркает Гэвин, часто и неглубоко дыша. — Понял, ага. Так я… я могу его увидеть? Элайджа смотрит на него несколько долгих секунд, будто выискивает в его растерянном лице ответы на все свои вопросы. — Можешь, — милостиво сообщает он наконец. — Хлоя приведёт его сюда. И, Гэвин… — Что? — хрипло откликается Гэвин, уже впившийся взглядом в пустующий дверной проём. Элайджа косится на него с беспокойством и сомнением, а потом тихонько говорит: — Не наделай глупостей.