Ничто человеческое

Гэвин замечает это не сразу. По существу — должен бы намного, намного раньше. Это вроде как… разумно, учитывая позиции Пирсон и Брауна. Они так очевидно, так неприкрыто демонстрируют своё недовольство фактом нахождения Ричарда — для них RK900 — в участке, что Гэвин чувствует себя невероятно тупым, что не догадался раньше, когда обнаруживает это. «Это» — ехидная усмешка на лице Пирсон, когда Ричард появляется в поле её зрения. «Это» — небрежный кивок и вальяжный жест, которым она пытается подозвать Ричарда к себе. «Это» — презрение, читающееся в её глазах в эту секунду. Ричард не подходит, но Гэвин видит, как мигает его диод, на мгновение окрасившийся в красный. Они с Ричардом сталкиваются взглядами. Гэвин только вернулся из уборной, а Ричард, видимо, от Фаулера. Завидев его, Пирсон раздражённо скрещивает руки на груди, а Ричард меняет направление и подходит к нему. — Какого хера? — свистящим шёпотом осведомляется Гэвин. Ричард безлико улыбается: — Ничего, что заслуживало бы вашего внимания, детектив. На работе он всё ещё «вы» и всё ещё «детектив». Они с Ричардом играли в эту маленькую забавную игру — притворись, что мы только коллеги и что ты не отсосал мне полчаса назад — два грёбаных года, а теперь Гэвина вдруг начинает от неё тошнить. — Я спросил, какого хера, — повысив голос, повторяет он. Вот теперь прочие коллеги, до этого занимавшиеся своими делами, смотрят на них — на всех троих. Лицо Ричарда каменеет; он пытается положить руку Гэвину на плечо, но тот стряхивает её, приближается вплотную к Пирсон и отрывисто спрашивает: — Что за нахуй? Здесь нет Джеффри, чтобы рявкнуть: «Следи за языком, Рид!»; признаться, Гэвин всегда пользуется отсутствием высокого начальства — именно оно позволяет ему раз за разом оправдывать в участке своё звание бешеной псины. Пирсон отступает на шаг. Она не идиотка, чтобы связываться с неуравновешенным детективом Ридом; вопрос в том, с чего она решила, что может связываться с Ричардом. — А в чём дело, Рид? — сухо интересуется она, видимо, взяв себя в руки. — Тебе что, жалко, если твоя игрушка сделает кофе и мне? Сердце Гэвина позорно пропускает удар. — Игрушка? — переспрашивает он опасным вкрадчивым тоном. Поворачивается к Ричарду, поднимает брови — это значит «ну и почему ты не сказал мне», — и тот передёргивает плечами — это значит «это не имеет значения». Имеет, Ричи. Это имеет просто охуеть какое значение. Гэвину всегда легко сносит крышу. Когда дело касается Ричарда — в два раза быстрее. — А разве нет? — язвительно отвечает Пирсон, и у Гэвина отказывают тормоза. Краем уха — сквозь пелену ярости и бешеный стук сердца в висках — он слышит, как кто-то выкрикивает его имя, когда хватает Пирсон за грудки; когда встряхивает её; когда цедит: — Если я ещё раз услышу, что ты назвала его так… Кто-то оттаскивает его за плечи; Гэвин сопротивляется, Гэвин не разжимает пальцы, Гэвин пытается вырваться, но хватка просто железная; его хватает всего на несколько секунд борьбы — и невидимый противник побеждает. Гэвин дёргается, рыпается, силится высвободиться, но чужие губы произносят в самое его ухо: — Прекрати. Этот отрезвляющий спокойный голос может принадлежать только Ричарду. — Прошу извинить моего напарника, офицер Пирсон, — скучным машинным тоном говорит он. — Извинить?! — орёт Гэвин и всё же вырывается; впрочем, рядом с напряжённой Пирсон теперь стоят Миллер и Браун, а значит, силы неравны. Ему остаётся только выплюнуть: — Это она должна извиняться. Вымаливать, блядь, прощения! — С чего бы? — у Пирсон красное лицо и злобный взгляд; едва ли она контролирует себя хоть на долю процента лучше Гэвина. — Может, ты, Рид, и запал на эту машину, но мы — мы не забыли Ричарда! И, раз уж мы вынуждены терпеть этого грёбаного андроида, который постоянно напоминает нам о погибшем коллеге, то мы вовсе не обязаны с ним миловаться! Он всего лишь ро… — Он ничем не хуже тебя, тупая сучка, — рычит Гэвин, и кто-то из коллег охает. — И уж точно человечнее! Никто не давал тебе права обращаться с ним как с прислугой! От тебя требовалась сущая малость — относиться к нему с уважением, а ты даже с этим не справилась! — С уважением?! — у Пирсон забавно вытягивается лицо. — И это ты будешь говорить мне об уважении?! — Буду, — цедит Гэвин, — буду, пока оно у тебя не появится. Ричард не заслуживает… — Он не Ричард! — рявкает Пирсон. Целую секунду Гэвин колеблется. Его спонтанный порыв рушит всю легенду, которую они продумывали с Элайджей; Эл будет в ярости, Ричард… Гэвин не знает, что на это скажет Ричард. Он всегда был самым рациональным из них двоих; вероятно, сейчас он бы пошёл на попятную, решил бы, что игра не стоит свеч. Гэвин думает иначе. Гэвину тошно и противно от того, как к Ричи теперь относятся те, кто прежде поздравлял его с днём рождения и подбадривал после первых вызовов. — Правда? — выплёвывает он. — А ты у него спроси. Повисает гнетущее молчание. — Ты ебанулся, Рид, — медленно произносит Миллер. — Совсем с катушек слетел, если думаешь, что этот андроид… — Спроси у него, — с бессильной яростью повторяет Гэвин. — Спроси у Коннора. Спроси у Хэнка. Ну же, Крис. Давай. — Очень удобно, — едко замечает Браун, — приводить их как свидетелей, учитывая, что они уехали на вызов. Андерсон и Стерн вернутся не раньше… — Не раньше чего? — мягко произносят у них за спиной, и, обернувшись, Гэвин видит Коннора. Блядь, он никогда ещё не был так сильно рад появлению проклятого Коннора. Тот обозревает открывшуюся картину: тройку с одной стороны, Гэвина и Ричарда, ещё удерживающего его за плечи, с другой. На мгновение его глаза останавливаются на диоде; Гэвину не нужно повторять направление его взгляда, чтобы знать, что диод горит красным. — Что здесь происходит? — спрашивает Коннор. Раньше, чем Гэвин успевает открыть рот, раздраконенная Пирсон ядовито отвечает: — У Рида крыша поехала, и он пытается доказать нам, что этот андроид и есть Ричард. Коннор, к его чести, позволяет себе лишь крошечную заминку. — И? — еле слышно выдыхает он, глядя только на Ричарда. — И?! — Пирсон даже зеленеет от ярости. — Коннор, это твой брат! Был твоим братом! Нести подобную чушь, привлекая тебя в свидетели, — это абсурд! Это просто смешно! — А почему, — перебивает её Коннор, и его голос делается очень тихим и очень опасным, — Гэвин так сказал? Он спрашивает у Пирсон, а продолжает смотреть только на Ричарда. Пальцы Ричарда, прежде стискивавшие плечи Гэвина, разжимаются и исчезают, а затем он невыразительно отвечает: — Потому что детектива Рида оскорбило отношение ко мне, которое продемонстрировала офицер Пирсон. — О, — Коннор почти не моргает, и, когда он переводит на Пирсон тяжёлый взгляд, та вздрагивает: да уж, эта стерва ни разу не удостаивалась подобных от милашки Коннора. — Что ж. Очевидно, принятое нами решение держать всё в тайне было ошибочным. Жаль. Мы считали вас хорошими людьми. — О чём ты, мать твою? — Браун угрожающе шагает вперёд, к Коннору, но тот даже не шевелится, несмотря на разницу в габаритах — только пожимает плечами и ровно произносит: — О том, что вы обосрались. — Что тут творится?! — громыхает выглянувший из своего кабинета Фаулер, и Гэвин пользуется запоздалым гневом начальства, чтобы схватить Ричарда за запястье и увлечь за собой в коридор. Здесь, бросив Коннора объясняться с Пирсон, он поворачивается к Ричарду лицом и хрипло спрашивает: — Почему ты не рассказал мне? Ричард не произнёс ни слова после того «прекрати». Его диод всё ещё пылает красным. — Потому что мы должны были придерживаться версии об андроиде с моим лицом, — сухо откликается он. — Эта версия может пойти в жопу! — рявкает Гэвин. — Я даже не знал… если бы ты, сука, сказал мне об этом… о том, как они к тебе относятся… — То что? — Ричард вздыхает, как-то очень по-человечески, и утомлённо прикрывает глаза. — Это было частью моей роли. Я понимал, на что иду. Думал, что ты понимаешь тоже. — Понимал?! — жар приливает к щекам, обжигает шею, покалывает кончики пальцев. — Ричи, это ненормально! Ни одна коммерческая тайна, или как там ёбаный Элайджа обозвал перенос твоего сознания в андроида, не стоит подобного дерьма! Я не могу позволить, чтобы эта тупая тварь… — Её поведение более чем закономерно, — спокойно перебивает его Ричард. — Люди не готовы к взаимодействию с андроидами. Люди не готовы воспринимать их на равных. Твой брат опережает своё время, и, возможно, пройдут годы, прежде чем такие как Пирсон осознают свою неправоту. Гэвин сухо сглатывает. Гэвин приближается к нему вплотную. Гэвин берёт его за руку и шепчет на грани слышимости, давясь отголосками ярости: — А я не собираюсь тратить время на ожидание. Тебе больше не нужно терпеть эту херню. Тебе больше не нужно притворяться андроидом. — Гэвин, — с грустной улыбкой произносит Ричард, накрывая его дрожащие пальцы своими, — я и есть андроид. Гэвин не вздрагивает. Заставляет себя — не. — Я знаю, кто ты, — хрипит он не своим голосом, — и для меня ты всегда будешь тем придурком, который вылил на меня кофе в свой первый рабочий день. Задыхается. Давится воздухом и словами. — Так уж вышло, — продолжает он на грани слышимости, — что я этого придурка люблю. Даже если он больше не будит меня посреди ночи своим храпом и не давится моими подгорелыми панкейками. Поэтому давай ты просто… позволишь мне защитить тебя. Ричард смотрит на него странным протяжным взглядом, в котором мешаются удивление и нежность. Вместо ответа он подносит всё ещё дрожащую руку Гэвина к своим губам и бегло касается костяшек поцелуем, прежде чем негромко заметить: — Вы рискуете нарваться на лишение премии за учинённый скандал, детектив Рид, сэр. Гэвин тянется к нему. Гэвин впечатывается губами в губы, целует — жадно и заполошно, как же он любит этот отзывчивый горячий рот, влажный от синтетической слюны, с чувствительным языком, если вылизать его широким мазком, Ричард вздрогнет и нагреется, теперь его удовольствие проявляется так, теперь Гэвину хочется ощущать его так… Он отстраняется только когда в лёгких не остаётся кислорода. И криво ухмыляется: — А за это?

***

Иногда Гэвину снится Ричард. Такой, каким он был там, на похоронах: с белым бескровным лицом, с хорошо замаскированными, но всё же заметными глазу бывалого копа швами, с проклятой белой хризантемой в петлице. Этот Ричард не двигается, не дышит и не улыбается; у него в груди не пульсирует ни сердца, ни тириумного насоса; его — нет; его больше нет. Гэвин просыпается с мокрой от пота спиной, с пылающим лицом, с застрявшим в горле именем. Просыпается, потому что больше не может спать. Просыпается, потому что не вынесет ещё минуту этого жуткого видения. Просыпается, потому что прохладные руки гладят его по влажным волосам, а мягкие губы прижимаются к виску. Эти губы говорят, что всё в порядке, что это просто ночной кошмар, что Гэвин в безопасности — в своей постели. Когда он открывает глаза, первой вещью, на которую натыкается его воспалённый взгляд, становится рябящий сине-жёлтыми всполохами диод. И это… странным образом успокаивает. Забавно, как то, что пугало его прежде, теперь становится его якорем. — Ричи, — выговаривает он пересохшими губами, цепляясь за чужую футболку с отчаянием утопающего. — Я здесь, — тихо отвечает Ричард. Эти два слова ничего не меняют, но помогают ему прийти в себя. В одну из таких ночей, поднявшись с кровати и вернувшись из кухни со стаканом воды, Ричард еле слышно произносит: — Нам стоит поговорить об этом. Гэвин, сделавший глоток, закашливается, давится и проливает воду на футболку. — Стоит ли? — сипит он, убирая стакан на тумбочку, и с отвращением стягивает мокрую ткань. — Гэвин. Гэвин вздыхает: этот тон всегда означает, что Ричард закусил удила и теперь не отстанет, пока не добьётся своего. — Что ты хочешь от меня услышать? — спрашивает он, растирая лицо ладонями. — Что это пройдёт? Бля, Ричи, я надеюсь. Я надеюсь, что это дерьмо пройдёт. Не знаю, почему мой мозг решил, что… — Это похоже на посттравматическое расстройство, — перебивает его Ричард, — и, возможно, тебе стоит обратиться за помощью. — Я не какой-нибудь ёбаный псих! — вскидывается Гэвин: они обсуждали это уже не раз, но так и не пришли к решению. — Мне просто нужно отойти. Не каждый день, знаешь ли, удаётся полюбоваться на собранное по кусочкам лицо своего мёртвого бойфренда. Ричард каменеет. Гэвин моментально раскаивается в том, что ляпнул, и бормочет: — Бля, Ричи… прости. Я не хотел. — По большому счёту, — сухо скрежещет Ричард, глядя в стену, — это мне стоило бы бояться за твою жизнь. Меня теперь убить куда труднее, чем тебя. Гэвин мрачнеет: это они тоже уже обсуждали. — Я знаю, — отрывисто выплёвывает он, — но то, что ты предлагаешь… — Ровно то же самое, на что пошёл ты, с той только разницей, что я спрашиваю твоё мнение? — спокойно заканчивает за него Ричард. Гэвин остаётся молча ловить воздух ртом. Эта идея пришла Ричарду в голову пару недель назад. То есть Гэвин-то подозревает, что она у него зародилась уже давно; просто Ричард молчал — а теперь то ли пришёл к решению, то ли устал сомневаться. Ричард хочет, чтобы Гэвин сделал слепок личности. Чтобы подписал бумаги, позволяющие использовать этот слепок для вживления в операционную систему андроида после его смерти. Чтобы… чтобы история вроде как повторилась. Гэвин уже думал об этом. Гэвину страшно. В отличие от Ричарда, он никогда не был бешеным фанатом киберпанка; одно дело — привыкнуть к тому, что любимый человек теперь не потеет, не спит и не ест, но совсем другое — согласиться на то же самое самому. Гэвин не уверен, что не свихнётся, обнаружив, что внутри у него пластик и проводки. Гэвин не уверен, что программа не победит, не оставит вместо него робота с его лицом. Он никогда не говорил Ричарду об этих своих опасениях. Но он довольно часто наблюдает за Хлоей, когда они приезжают к Элайдже на плановый осмотр или какую-нибудь системную модификацию; она вовсе не похожа на тех андроидов, которые уже поступили в широкое производство. В ней есть что-то… пугающе человечное. И Гэвин не знает, правда ли это — может ли тот, кто изначально был роботом, приобрести это в процессе существования — или же всего-навсего виртуозная наёбка программы. Хлоя выглядит живой. Хлоя выглядит влюблённой. Способность любить уж точно не входит в её ПО. Однажды Гэвин спросил у Элайджи, не кажется ли тому её поведение странным. Не находит ли он Хлою опасной. И чем, наконец, всё это кончится. Элайджа тогда расхохотался и ответил: — О, братишка, я понятия не имею чем. Но в этом и прелесть, разве нет? Гэвин не находит это хоть сколько-нибудь очаровательным. Он знает, что Ричард — это Ричард; в нём слишком много всего настоящего, того, что Гэвин всегда знал и давно уже полюбил. Но… Но буду ли настоящим я сам? — Ложись спать, — говорит Ричард, касаясь его плеча кончиками пальцев. Разговор в очередной раз остаётся незавершённым. Гэвин малодушно надеется на то, что они ещё долго не вернутся к этой теме, но сука-судьба, разумеется, считает иначе.

***

Это происходит во вторник. В мерзкий дождливый вторник, чёрт бы его побрал. У Ричарда какие-то неполадки с софтом, и он проводит день у Элайджи, предварительно убедив паникующего Гэвина, что ничего страшного не происходит. Гэвина же в отсутствие напарника пихают третьим к Коллинзу и Миллеру. — Быстро управимся, старина, — басит жирдяй Коллинз, хлопнув Гэвина по плечу. — Какой-то урод взял в заложники девочку в торговом центре и обещает пристрелить её, если ему не дадут уйти. Попался на краже, а теперь пройдёт по нескольким статьям сразу. — Блестяще, — мрачно отвечает Гэвин. — Уже не терпится посадить обмудка на бутылку. Миллер не произносит ни слова — с той памятной сцены, когда всему участку стало известно, что RK900 в самом деле Ричард, он с Гэвином практически не разговаривает. В чём именно дело — в вине или в злости, — Гэвин не знает. По существу, ему насрать. Он рассчитывает закончить здесь за пару часов, а потом свалить отчёты на Бена и Криса и поехать к Ричарду. Забрать его домой. В этом, разумеется, нет никакой необходимости; это, разумеется, не обсуждается. Когда они входят в здание, Миллер отрывисто бросает: — Я буду переговорщиком. Без глупостей, парни. Конечно, без глупостей. Где детектив Гэвин Рид — и где глупости? …разве это глупость — броситься наперерез ублюдку, не внявшему увещеваниям Криса и сомкнувшему пальцы на горле беспомощной десятилетки? Впрочем, да. Пожалуй, это феерически, неописуемо тупо — поймать в грудь пулю практически в упор. Рухнуть на грязный пол торгового центра, истоптанный чёрт знает сколькими парами ног. Давиться и захлёбываться поднявшейся к горлу кровью под аккомпанемент женских визгов. Прийти в себя в больнице, слабым, как новорождённый котёнок, и замотанным бинтами, тоже так себе по ощущениям. Ему херово. Ему хочется пить и блевать, грудь ноет, дышать тяжело, а голова чугунная. В висках — один взрыв боли за другим. Его уплывающий взгляд цепляется за красное свечение. — Ричи… — шепчет Гэвин одновременно с ужасом и с надеждой. О да. Вот что ещё более тупо: осознавать, что Ричард в курсе всей этой позорной, жалкой и дебильной истории смертельно опасного проёба детектива Рида. Ричард встаёт на ноги. Ричард помогает ему напиться. Ричард держит его тяжёлую, но пустую голову, пока Гэвин жадно обхватывает губами трубочку. Ричард невыразительно и сдержанно отчитывается об итоге вызова: девочка спасена, преступник задержан, никто не пострадал. На слове «пострадал» у него странно ломается голос, он убирает стакан, садится в кресло для посетителей и отворачивается — так, что теперь Гэвин видит лишь его ухо и твёрдую линию челюсти. Долгое время они молчат: Ричард — напряжённо, Гэвин — виновато. Он вроде как должен радоваться — всё обошлось, он не отправился к праотцам, а девчонка в безопасности. Должен же? Но, чем дольше Ричард безмолвно пялится в стену, тем меньшим Гэвин ощущает себя героем и большим — кретином. — Ричи, — осторожно зовёт он — и вздрагивает, когда Ричард поворачивает голову к нему: у него совершенно расфокусированный, жуткий, убийственный взгляд. — Эй, я в порядке. Всё со мной будет… — Ты едва не умер, — перебивает его Ричард, и в его тоне звенят знакомые скрипучие нотки волнения. — Пройди пуля двумя дюймами левее, и я бы сейчас ехал в морг. — Но ведь всё обошлось, — беспомощно бормочет Гэвин: он даже пошевелиться не может, так его накачали обезболом, а потому его рука только дрожит, отрывается от простыни и грузно падает обратно на кровать, когда он пытается прикоснуться к Ричарду. — На этот раз да, — резко отвечает тот. И, издав странный глухой звук, который у человека был бы, должно быть, судорожным выдохом, обхватывает безвольные пальцы Гэвина обеими ладонями. Опускает голову. У него горячий лоб — практически раскалённый. — Ричи, ты перегреваешься, — с тревогой сообщает ему Гэвин. — Интересно, с чего бы это, — помех в его голосе так много, что сложно разобрать среди них слова. — Может, с того, что ты, блядь, чуть не погиб? Хороший мальчик Ричард Стерн редко позволяет себе сквернословить. Как правило, это происходит в постели; но иногда — и вот так. Гэвин мог бы захлебнуться виной и сожалением. — Ну прости, прости меня, — хрипит он, слабо поглаживая Ричарда по пальцам: сознание уплывает, приходится прикладывать усилия, чтобы оставаться в сознании. — Я подставился. Это было глупо. Не думал, что уёбок выстрелит. Ричард молчит. Его горячий корпус не становится прохладнее. — Ричи, — тянет Гэвин почти умоляюще. — Не злись на меня, ну? Ричард поднимает голову. У него мрачное и жуткое выражение лица. Кое-где рябит и пропадает скин. — Я не злюсь на тебя, — отвечает он после долгой паузы. — Мне страшно. Я всегда знал, что твоё шило в заднице и неумение просчитывать риски однажды закончится чем-то подобным; но я надеялся, что с годами ты станешь осторожнее. Перерастёшь идиотский юношеский героизм. — Я защищал девчонку! — вскипает Гэвин. — Что здесь идиотского?! Она бы погибла, Ричи! Что бы я сказал её матери? — А ты представляешь себе, — хрипит Ричард пугающе сбоящим тоном, — что сказали бы мне, если бы ты не вернулся с этого вызова? Гэвин открывает рот, чтобы ответить, — и шумно захлопывает его, клацнув зубами. Он думает о том, что уже пережил это сам: сообщение о смерти того, за кого отдал бы собственную жизнь. Думает о том, что едва не свихнулся. Думает о том, что его спасла, удержала на плаву только возможность дать Ричарду второй шанс; возможность, которой сегодня у Ричарда бы не было. Гэвин чувствует себя полнейшим дерьмом. — Извини, — шепчет он, кусая губы. — Извини, Ричи, я… Не поставил себя на твоё место. Как форменный уебан. Сказать это вслух выше его сил, и он ограничивается только попыткой снова сжать чужую ладонь. Ричард выпрямляет спину. Касается его лба, наверняка считывая температуру своими супер-пупер навороченными сенсорами. И произносит голосом, похожим на дрожь земли после урагана: — Тебе нужно поспать. — Ричи… — начинает Гэвин. — Я останусь с тобой, — продолжает Ричард, будто не слыша его, — прослежу, чтобы всё было в порядке. — Ричи. — Через два часа тебе нужно принять таблетки, и кто-то должен разбудить тебя. — Ричи, блядь! — практически орёт Гэвин. Ричард вздрагивает: крупно и судорожно, как Гэвин никогда не видел чтобы вздрагивали люди. И вместе с тем весь он — каждой деталью, от красных вспышек диода до машинного скрежета сбоящего голосового модуля — невыносимо, до безумия человечен. Гэвин думает о том, что сдох бы за него. Гэвин думает о том, что сдох бы, если бы его не стало. Гэвин думает о том, что сдох бы в любом из тех раскладов, в которых Ричард перестал бы существовать. Почему в обратную сторону должно быть иначе?.. — Хорошо, — вяло бормочет он: язык во рту неповоротливый и резиновый. — Хорошо, слышишь? Я сделаю этот грёбаный слепок и подпишу бумаги. Целую секунду Ричард смотрит на него непонимающе, как если бы даже его совершенная инновационная система не была способна обработать эту информацию. А потом… Будь он человеком, и эти эмоции отобразились бы на его лице, затронули бы глаза, губы, дрожащий кадык. Изменили бы линию его плеч и позу. Ничего из этого не происходит. Ничего из этого и не требуется, чтобы Гэвин захлебнулся ими — эмоциями, на которые способны лишь люди. Облегчением. Недоверчивой радостью. Нежностью. Пока что лишь люди, думает он, цепляясь за уплывающее сознание, когда Ричард целует его в висок. Пока что лишь люди — но кто знает? Может, однажды будут способны и роботы.