Ничто человеческое

Ричард смотрит так, будто готов к отказу; и ещё — так, будто надеется его не получить. Адская смесь, Гэвин не знает, как на неё реагировать, не знает, что сделать и что сказать, только беспомощно смотрит, и Ричард убирает руки, мигает красным всполохом диода и скрежещет: — Извини. — Нет… — Гэвин отмирает, Гэвин тянется к нему, опираясь ладонями на его бёдра. — Нет, нет, Ричи, я… Я просто растерялся от подтекста этой просьбы. Ч-чёрт. Всё, что он мог бы ляпнуть, заранее кажется ему ошибочным и провальным, и Гэвин молчит — только жмётся горячими сухими губами к чужой шее, гладкая и тёплая, вот она какая, под зубами и под языком совсем как человеческая, пахнет Ричардом и самую малость пластиком, жаль, не останется следа укуса или поцелуя, Гэвин не прикасался к ней несколько недель, почему он не прикасался? Ричард не двигается. Ричард позволяет стянуть с себя пиджак и ослабить галстук. Ему идут рубашки, блядь, ему идёт абсолютно всё, это глупая и несвоевременная мысль, но Гэвину нужно о чём-то думать, Гэвин гладит его плечи и хрипло спрашивает: — Что мне сделать для тебя? Ричард моргает. И медленно, механически выговаривает: — Не знаю, в курсе ли ты, но моя модель в точности повторяет человеческую анатомию. — К чему ты это… — начинает Гэвин — и осекается. К щекам приливает жар; он не какой-то там сраный школьник с недотрахом, но машинная фраза Ричарда почему-то звучит чертовски грязно. А ещё — невозможно. Немыслимо. Не… — То есть ты хочешь… — снова начинает Гэвин, нервно поглаживая его по плечам. Ричард дёргает краешком рта, будто бы пряча усмешку. — То есть, — соглашается он со спокойствием, которое не вяжется с цветными танцами диода, — я хочу, чтобы ты меня трахнул. Блядь. Блядь, блядь, блядь. Ричард никогда не просил его об этом. Ни разу. А Гэвин не предлагал сам — он не был уверен, что смена ролей пришлась бы Ричарду по вкусу; в конце концов, его полностью устраивал имеющийся расклад, и… И — вот. Почему сейчас? Кажется, он спрашивает это вслух, потому что Ричард снова светит красным семафором и напряжённо выговаривает: — Если это проблема, мы можем… Гэвин затыкает его ладонью. Опрокидывает его на кровать. Наваливается сверху. Хрипит прямо в свои же пальцы: — Ты что, шутишь? Губы Ричарда касаются его руки. Они мягкие и податливые как никогда; Гэвину хочется вылизать изнутри его рот, почувствовать, какой он горячий, тесный и шёлковый, самый изумительный рот в мире, он жмётся бёдрами к бёдрам Ричарда — и с восторгом ощущает отклик, почему Гэвин никогда не пробовал и не спрашивал, почему Ричард никогда не рассказывал, почему грёбаный Элайджа даже не упомянул о том, какие ещё функции есть у этой модели… — Я не был уверен, что стоит обсуждать это, — еле слышно бормочет Ричард, когда Гэвин убирает ладонь и усаживается на его бёдра. — Ты… довольно остро реагировал поначалу на мои прикосновения, и я сомневался, что это когда-нибудь нам пригодится. — Чёрт, — Гэвин горько смеётся, — какой же я мудак. Прости меня, Ричи. Каждое слово — беглый жадный поцелуй: в губы, в скулу, в подбородок, в идеальную имитацию кадыка, сейчас взволнованно подрагивающего, как подрагивал бы человеческий. Ричард чудовищно, до безумия похож на людей. Ричард больше не является человеком. Две этих мысли кажутся Гэвину неожиданно здраво и полно сочетающимися между собой. — Как мне это сделать? — выдыхает он, сражаясь с мелкими пуговицами чужой рубашки. — Как мне… сделать тебе хорошо? Ричард семафорит диодом и ощутимо нагревается корпусом. Его пальцы ложатся на бёдра Гэвина, гладят, сжимают, больно и хорошо, Гэвин ёрзает и чертыхается: даже ткани их брюк недостаточно, чтобы смазать ощущения. — Сенсоры, — отвечает Ричард с механическими скрипами в голосе. — Где? — отрывисто спрашивает Гэвин, склоняясь к самому его лицу. Ричард дёргается и издаёт странный машинный звук, прежде чем ответить — пулемётной дробью слогов: — Пальцы. Язык. Отверстие для насоса. Половые органы. — Дерьмо, — стонет Гэвин и надавливает ему на подбородок, вынуждая разомкнуть губы. С-сука, он любит этот рот — влажный, гладкий и отзывчивый. Но сейчас он не целует — вылизывает, выглаживает, вычерчивает мягкую поверхность губ, ровную линию зубов и, наконец, язык. Выходит мокро, выходит звучно, выходит вибрирующе, Гэвин не сразу понимает, что это вибрирует Ричард, это горячо и немного жутко, Гэвин надеется, что это означает, что Ричарду нравится, Гэвин удваивает усилия и добавляет больше слюны, Ричард пытается пошевелиться и ответить на поцелуй, но Гэвин давит на его подбородок сильнее и продолжает, продолжает, продолжает, пока язык не немеет, пока слюна не заканчивается, пока Ричарда не начинает трясти. Пальцы Ричарда на его бёдрах превращаются в тиски, и Гэвину стоит усилий освободиться и опереться на одну ладонь, нависнув над ним; его вторая рука выглаживает бледную безволосую грудь, имитацию сосков, то место, где прячется круглая выемка отверстия для тириумного насоса, здесь скин почти обжигает пальцы, но Гэвин всё равно трогает, трогает, трогает. А потом — неожиданно для себя самого — отрывисто спрашивает: — Ты можешь его отключить? — Ч-что? — в голосе Ричарда — рябь механических помех. — Скин, — шепчет Гэвин, разделываясь с оставшимися пуговицами рубашки. — Сними… свой чёртов скин. Целое мгновение Ричард выглядит колеблющимся. Но потом его диод мигает золотистым, и Гэвин со страхом и восторгом наблюдает за тем, как бледная кожа с россыпью родинок размывается, светлеет, превращается в ослепительно-белый цвет корпуса. Гэвин смотрит на стыки и пазы, на серийные номера биокомпонентов, на всё, что больше не даёт ему обмануться кажущейся человечностью Ричарда. И это оказывается не так уж и ужасно — то, что он видит. — Гэвин? — Ричард очевидно обеспокоен. — Я не думаю, что это хорошая идея, мне стоит включить его обра… Это не осечка, это — срыв в хрипы радиоприёмника, не находящего нужную волну. Пальцы Гэвина ныряют в выемку насоса, он сидит неплотно, с зазорами в пару дюймов, чтобы можно было вытащить и заменить его; эти зазоры оказываются горячими и влажными, как распалённое тело, и Ричард дёргается и вибрирует, а Гэвин… А Гэвин — впечатывается бёдрами в его, притираясь, и выдыхает сквозь зубы сдавленное «б-блядство». — Зачем ты… — Ричард звучит как что-то неисправное. Гэвин вжимается на мгновение мокрым лбом в его жёсткое белое плечо и снова выпрямляется. Теперь его взгляд сосредоточен на лице Ричарда: пластиковом и гладком, из того, что ему знакомо, одни серые глаза, сейчас потемневшие почти до черноты. — Расскажи мне, — выдавливает Гэвин, повторяя подушечками контур отверстия. — Расскажи мне, как… как ты теперь это ощущаешь. Ричард молчит. Гэвин склоняется к его лицу, целуя туда, где теперь лишь прорезь рта, и вгоняет пальцы так глубоко, насколько это возможно. Будь Ричард человеком — и то ломаное механическое хрипение, которое он издаёт, наверное, было бы стоном; он дрожит, он подставляется, он вибрирует, его глаза — два стеклянных озера, он чеканит, поминутно срываясь в малопонятный скрежет: — Это. Моя программа. Отключается. И перезагружается. В базе. Нет. Совпадений. В базе. Нет… Он очевидно зависает, Гэвин очевидно ловит с этого жуткое, странное, извращённое удовольствие, это приятно — видеть Ричи таким, знать, что его можно довести до… до… Чем бы это ни было. Детектив Гэвин Рид вполне готов официально признать себя технофилом. Дышать нечем, жарко, рубашка неприятно липнет к мокрой спине. Гэвин выпрямляется — только чтобы избавиться от неё и пиджака, — Гэвин возвращается к Ричарду, сползает губами к его животу, дёргает вниз брюки, едва не выдрав язычок молнии с мясом… Хорошие пластиковые мальчики, судя по всему, не носят белья. А ещё хорошие пластиковые мальчики скрипят и греются, если пройтись пальцами по стыкам деталей в паху, обхватить член, твёрже и горячее человеческого, как полежавший под солнцем металл, если нырнуть ниже, туда, где… Гэвин не понимает, в какой момент Ричард вернул скин; он вдруг осознаёт, что разницы никакой. Что вне зависимости от того, есть ли на Ричарде эта имитация кожи, точная до последней родинки, у Гэвина всё ещё стоит на него так, что яйца звенят, и что его, спрашивается, пугало и отталкивало, какого хера он тянул так долго и как теперь… — Смазка, — сдавленно бормочет он, часто и неглубоко дыша, чтобы совладать с собой. — Где ебучая… Ричард всё ещё звучит как заедающий механизм, когда скрежещуще отвечает: — Не нужна. Силиконовая. Смазка. Внутри. Наглухо отбитый больной ублюдок Элайджа Камски предусмотрел всё. Гэвин пришлёт ему цветы. Его пальцы, подрагивающие то ли от волнения, то ли от нетерпения, ныряют внутрь, Гэвин пробует сразу два — и тело Ричарда поддаётся, принимает их, внутри тесно и влажно, так же, как было в зазоре между краями отверстия и тириумным насосом, Ричард сжимается, Ричард давится какими-то скрипами и звуками помех, Гэвин в жизни не думал, что когда-либо будет считать нечто подобное привлекательным, а теперь — твёрдый член больно упирается в ширинку, господи, блядь, боже, он окончательно ебанулся, возражения не принимаются, да возражений и нет, ричиричири… Чужие пальцы сжимают его плечо, Гэвин поднимает голову — и встречается глазами с Ричардом, скин наполовину сполз с подбородка и обнажил несколько белых участков на лбу и вокруг глаз, Ричард напоминает перегревшийся процессор, когда произносит: — Давай. Разве Гэвина нужно просить дважды? Руки трясутся; чёрт, он воюет с брюками непростительно долго — несколько бесконечных мгновений. Стряхивает их торопливо, вздёргивает Ричарда за бёдра, вынуждая проехаться спиной по покрывалу и развести ноги, устраивается между, давится стоном и чем-то рычащим и звериным, гладит внутреннюю сторону его бёдер — то бархатную кожу, то твёрдый корпус. Хрипит, сражаясь с сухостью во рту: — Готов? Ричард кивает. Его руки судорожно обвивают шею Гэвина, когда Гэвин разводит его колени в стороны и вжимается пахом в пах. Его лодыжки скрещиваются у Гэвина на пояснице, когда он делает первый — пробный — толчок, помогая себе рукой. Его рот, его блядский мокрый рот, кто придумал его таким, катись ты к чёрту, Эл, катись ты к чёрту и аминь. — С-сука, — глухо выплёвывает Гэвин сквозь зубы, когда оказывается внутри. Ричард тесный до безумия, это почти больно, а ещё — до звёздочек и цветных пятен перед глазами хорошо, это просто о-ху-ен-но, Гэвин сейчас сдохнет, Гэвину как никогда хочется жить, Гэвин… Гэвин ловит губами скрежежущий ломаный звук, который издаёт Ричард, и его самого переёбывает, он мог бы кончить от одного этого, но вместо этого двигается, и Ричард сжимает его внутри сильнее, становится горячим и мокрым, бля-адь, это выше его сил, это потрясающеипростополныйпиздец. Они целуются судорожно, суматошно, взапой, у Гэвина кончается кислород, тириумный насос истерически пульсирует под его телом, Ричард весь — пульсирует, на каждом толчке, становящемся длиннее и размашистее предыдущего, на каждом хриплом стоне, мешающемся с механическим скрипом, Ричард гладит его спину, Ричард царапает, Ричард сжимает до синяков, Ричард позволяет вылизывать свой язык и атакует горло Гэвина жадным влажным ртом, капли пота срываются с висков Гэвина и падают на его лишённую скина грудь, и это тоже горячо, Гэвин хочет увидеть собственные следы на этом белоснежном пластике, Гэвин хочет пометить каждый дюйм — поцелуем; слюной; спермой. — Какой же ты… — заполошно шепчет он, суетливо кусая Ричарда в подбородок и толкаясь особенно глубоко. — С-сука, Ричи… детка… моя мокрая, узкая, отзывчивая детка… Ричард дрожит, Ричард терзает его губы чередой злых голодных поцелуев, Ричард начинает вибрировать там, внутри, и эта вибрация усиливается с каждой секундой, Гэвин, кажется, воет в голос посередине очередного движения, это больше, чем можно вынести, почти немыслимо, почти чудовищно, невероятно охуительно, Гэвин шепчет — или рычит, или стонет, или скулит — это Ричарду в шею, а потом вибрация достигает предела, и Гэвин — тоже, тоже достигает своего блядского предела, и мир вокруг становится одним белым маревом, непроглядным и звенящим. Первым, что он ощущает, придя в себя, становится рука Ричарда в его волосах: прохладные пальцы, осторожно перебирающие слипшиеся от пота пряди. Под щекой обнаруживается что-то горячее, практически раскалённое; горячее — и пульсирующее. Бёдра мелко подрагивают; Гэвина потряхивает — всего. — Блядь, — жалко бормочет он. — Блядь, — дрожащим, с отзвуками перебоев, голосом откликается Ричард. Гэвин медленно приподнимается, опираясь на ладони. Ричард больше не обнимает его ногами; между бёдер у него горячо и мокро, на животе — Гэвина это неожиданно поражает — блестит лужица синтетической спермы. — Грёбаный Элайджа, — бормочет Гэвин, размазывая её кончиками пальцев по вернувшемуся на законное место скину. Ричард чувственно вздрагивает — а потом смеётся. Гэвин сцеловывает его хриплый механический смех, прежде чем тихонько спросить: — Чувствуешь себя живым? — Чувствую себя свободным, — отвечает Ричард, подхватывая поцелуй. — Кажется, ты отправил мою программу в нокаут. Гэвин не возражает против повторения. Исключительно чтобы закрепить успех.