means of exchange

Кисаки любит, когда его Такемичи становится таким. Когда он замолкает, а его рот слегка приоткрывается, и по подбородку начинает течь слюна. Когда он распахивает глаза, не обращая внимание ни на что, кроме всепоглощающего удовольствия, разливающегося по телу. — Ты в порядке, малыш? — ласково спрашивает Кисаки, при этом прекрасно понимая, что его маленькая шлюшка сейчас не может внятно ответить. Они трахаются уже несколько часов — начали еще тогда, когда был полдень, а сейчас сквозь занавески пробивался лунный свет. У Кисаки, возможно, не самый большой по сравнению с другими парнями, с которыми спал Такемичи, но ему это и не нужно — у него, в свою очередь, чертовски высокое либидо. Он вгоняет свой член глубоко внутрь Такемичи, задевая простату, заставляя того рыдать от бесконечных оргазмов. Под их телами месиво из спермы, слюней и слез, но блондин слишком измотан, чтобы обратить на это внимание. Такемичи хнычет от очередного сухого оргазма, но Кисаки не торопится вытаскивать. Он еще ни разу не вытащил с того момента, как они начали. Это — битва на выносливость, да и как он может вытащить, когда эта грешная задница продолжает втягивать его? Когда его плаксивый герой издает тихий всхлип, который эхом отдается у Тетты где-то в сердце, которое — он был уверен — уже давно очерствело. Он думал, что любит Хинату. Думал, что любит ее так сильно, что был готов убить Такемичи, когда впервые предложил ему встретиться, в ноябре, даже когда всем было известно, что у них есть личный конфликт. Такемичи был ее лучшим другом, и этого было достаточно, чтобы заставить Кисаки ненавидеть его. Убить Такемичи не составило бы труда. Ханагаки привел их в заброшенный зал игровых автоматов, и никто бы никогда не узнал, что Кисаки был как-либо причастен к этому. Хината была бы разбита новостью о смерти блондина, а он легко мог бы стать ее жилеткой и опорой. Он не знал, что именно от него хотел Ханагаки. Но уж точно не ожидал, что мальчишка начнет соблазнять его. Кисаки хотел бы сказать, что он надменно усмехнулся и оттолкнул мальчика, который встал на колени и начал расстегивать его джинсы. Что он оставил Такемичи сидеть на полу, заставляя его как второсортную проститутку умолять переспать с ним, и ушел. Но он этого не сделал. Если честно, секс не особо его интересовал. Для него это не было чем-то важным или желанным, поскольку больше всего на свете он хотел лишь внимания Хинаты. Но затем Такемичи упал на колени и стал со слезами на глазах просить его переспать с ним, как будто Кисаки был самым желанным парнем на планете. И неожиданно для себя Тетта почувствовал, как внутри что-то загорелось от предвкушения. И когда блондин одним движением полностью заглотил его член и сквозь мокрые ресницы посмотрел на парня с неподдельным обожанием во взгляде, Кисаки понял, что, возможно, то, что он чувствовал к Такемичи в тот день, когда он спас Хинату от хулиганов, была не обида или зависть. Это была одержимость. В ту ночь они не зашли дальше этого. Такемичи был более чем готов, но Кисаки никогда не делает что-либо не будучи готовым на все сто процентов. Поэтому, в ту ночь он пошел домой и сделал то, что у него получалось лучше всего. Исследовал все. Он учился часами напролет. Тетта знал, что порно не логично и не реалистично, поэтому он пошел учиться — искать нужный материал в книгах и читать соответствующие блоги, в которых люди писали о своих сексуальных желаниях и переживаниях. И когда Кисаки, наконец, был достаточно уверен в своих умениях, чтобы трахнуть Такемичи в первый раз, он с гордостью признал, что в конце их «сессии» бедный мальчик лежал в своей постели полностью обессиленный, а из небольшой зияющей дырочки меж ягодиц вытекала сперма. Он также был не настолько горд, чтобы отрицать, что он, возможно, немного пристрастился к тому чувству, как стенки Такемичи сжимали его член, и к его стонам, которые блондин издавал, когда кончал. Когда кончал сам Кисаки, он чувствовал, будто рождался заново. Кисаки любил долгие сессии. Другие парни, которые трахали Такемичи, не стеснялись своего опыта: насколько большие у них члены, сколько часов они трахали их маленькую шлюшку, насколько глубоко они могут зайти, доводя Такемичи до оргазма, но Тетта, конечно, никогда ни с кем не делился. Кисаки держал подробности их секса при себе: они не были предназначены кому-то еще — только для него самого и Такемичи. Скорее, всего парень единственный, кто знает, что Такемичи вообще можно было сломать. Но Кисаки был так любезен, что собирал его обратно после их «встреч», до того, как блондин пойдет к следующему. Остальные думают, что пронзительные стоны и визги Такемичи — это пик его удовольствия, но это только начало. Это — когда он тихий, не замечающий ничего вокруг себя, хнычущий и слишком слабый, чтобы сдвинуть свое тело хоть на сантиметр. Когда он действительно достиг своего предела. А Кисаки, как умелый партнер, ведет его еще дальше. — Еще разок, любовь моя, — он перекатывает твердый сосок между подушечками пальцев и ухмыляется, когда парень под ним скулит. — Я знаю ты сможешь. Такемичи вскрикивает от очередного глубокого толчка, его спина выгибается, а соски ну о-о-очень заманчиво выпирают. Его руки сильнее сжимают простыни над головой, потому Кисаки приказал ему не двигать их. Такемичи покорный от природы, но когда он находится в таком полу-бессознательном состоянии, Кисаки может приказывать ему делать все, что он хочет. — Х-ха, Т-Тетта-кун, — выдыхает Такемичи, снова плача и сжимаясь вокруг него. — Ммм, пожалуйста. — Тш-ш, я позабочусь о тебе сразу после этого, хорошо? Такемичи слабо кивает, и его глаза закрываются, когда Кисаки снова начинает двигаться. Другие любят хвастаться тем, как быстро и грубо они трахают Ханагаки, но Кисаки предпочитает двигаться глубоко и медленно. Он двигает бедрами так, что у Такемичи внутри все переворачивается, и блондин издает прерывистые всхлипы, а его пальцы на ногах и руках слабо сжимаются. Член Кисаки скользит по стенкам теплого, влажного нутра Такемичи. Парень впивается пальцами в тонкую талию, добавляя новые синяки к тем, что еще не успели сойти. — Тебе приятно, не так ли, любовь моя? — Кисаки снова входит — глубоко и сильно — задевая простату. Парень осторожно хватает Ханагаки за бедра, прижимая их к своей груди, чтобы толкнуться под еще более глубоким углом. Он прекращает медлить и начинает ускоряться. — Мгх, — выдыхает Такемичи, тяжело дыша и переставая замечать что-либо вокруг. — Ха, а, Т-Тет-ха-Т-Тет-мм. — Ты уже на пределе, любовь моя. — Тетта резко толкается, затем выдыхает, кусая мальчика за ухо. — Я, кажется, становлюсь зависимым. — Т-Тетта, Тетта! — Голос Такемичи перетекает в визги, пока парень не замолкает совсем, открывая и закрывая рот словно рыбка, когда начинает биться в конвульсиях от очередного сухого оргазма. Его ноги все время дергаются и норовят скреститься, но Кисаки не останавливается и не ослабляет хватку. Такемичи снова теряет сознание, все еще издавая тихие стоны во сне, когда Кисаки продолжает двигается. Кисаки, не переставая толкаться, проводит рукой по своей потной челке и смотрит на дверь, которая была закрыта, когда они только начинали, но сейчас была слегка приоткрыта. Парень ухмыляется. — Надеюсь, вам понравилось шоу. Кисаки слышит раздраженное рычание из-за двери, за которым следует топот двух пар ног. Парень слышит, как двое выбегают из дома и смеется во весь голос. Он не торопится, глубже погружаясь в это теплое, влажное тело, толкается сильнее, пока, наконец, не позволяет себе кончить внутрь Такемичи после долгого и мучительного воздержания. Когда он приходит в себя, то обнаруживает, что Такемичи все еще без сознания. И, глядя на то, как тот временами дергается во сне, он не может не погладить мягкие щеки, вытерев оставшиеся слезы и нежно поцеловав вспотевший лоб. В следующую минуту он начинает их ритуал после подобных сессий — сначала душ, затем укладывание в постель и т.д. Потому что он — хороший любовник.

***

Переломным моментом стал Кисаки-ебись-он-к-чертовой-матери-Тетта. Или, если быть точнее, Кисаки-который-черт-его-подери-выебал-Такемичи. Чифую почти понимает, чем другие привлекли Такемичи. Тайджу большой, и, судя по лицу Такемичи в тот момент, когда его втрахивали в кровать, ему нравится что-то подобное. Изана обладал каким-то особенным шармом — даже если его шарм словно пожарная сигнализация заставляет включатся инстинкты самосохранения Чифую — а его правая рука, Какуче, был другом детства Такемичи. Даже Ханма был… Хотя, забудьте, ничего такого в Ханме не было. Поэтому пусть ебется как хочет. Только не с тобой, Такемичи. Не ебись с Ханмой. Но Кисаки?! Этот ублюдок с трудом может хотя бы нанести удар — он, конечно, может ударить сильнее Такемичи — но у него и лицо, и характер Гринча, и, вообще, он обращается со всеми вокруг него, словно они — грязь на его ботинках. Чифую даже сомневался, что это парень знает, что такое секс. Кисаки всегда походил на злодея, который бы маниакально хихикал, потирая руки, и готовил в своем подвале план мирового господства. Но, как оказалось, он знал, что такое секс. Он слишком хорошо знал, что такое секс, в чем Чифую и Баджи убедились лично, когда вошли в комнату Такемичи без предупреждения. Кисаки медленно и глубоко входил в раскрасневшегося, поплывшего от удовольствия Такемичи, а в комнате витал резкий запах смазки и пота. — Кисаки, — рычит Баджи, сердито спрыгивая с мотоцикла. — Этот ублюдок. Они знают, что Такемичи занимался с ним сексом — он сам признавался — но одно дело — знать, а совершенно другое — увидеть это. Тем более, увидеть, как он занимался с ним сексом. Такемичи был таким красивым, лежа после секса на кровати. С красной задницей и поплывшей головой, словно он был рожден только для того, что бы его постоянно драли как шлюшку. Как бы они не хотели этого признавать, но Кисаки знал, как правильно работать с Ханагаки. Как заставить его двигаться, в какие позы его ставить… Такой покорный и послушный, что Чифую снова готов был плакать от того, что не может вытворять такое с Такемичи лично. Вот бы можно было заменить Кисаки кем-то другим. — Я собираюсь предать Тосву, — вдруг говорит Баджи, с хитрой ухмылкой на лице. — Что?! — Чифую в шоке так сильно распахивает глаза, что те грозятся выпасть из глазниц. Какого черта?! — Такемучи трахается только с теми парнями, которые, по его мнению, могут разгромить Тосву, — объясняет Баджи, поворачиваясь к Чифую со странным блеском в глазах. — Я — капитан Первого дивизиона и друг детства Майки. Если бы я хотел разгромить Тосву, то я бы смог это сделать. — Но ты же не будешь этого делать, да? — осторожно спрашивает Чифую, нервничая, потому что не знает, кого выбирать: своего лучшего друга или банду. Баджи ухмыляется. — Ты не посмеешь, правда? Баджи! Баджи дьявольски смеется, шутливо захватывая его в удушающий прием и объясняя: — Остуди свои яйца, чувак. Я не собираюсь серьезно предавать Тосву. Я лишь хочу заставить Такемучи думать, что я это планирую. Оу. Теперь Чифую понимает. — Ты хочешь притвориться, что собираешься предать Тосву, чтобы Такемучи переспал с тобой и убедил тебя не делать этого. — Ахуенный план, не так ли?

***

В какой-то момент Чифую забеспокоился, что Баджи бросил его на произвол судьбы, чтобы он сам придумывал план как переспать с Такемичи. Но затем его удивительный, замечательный, просто самый лучший капитан ввел его в курс своих липовых планов по предательству Тосвы, и все снова стало хорошо. Конечно, они не могли оставить в сторонке Казутору, который слишком активно рвался присоединиться к их плану. Их план, заключавшийся в том, что бы заставить Такемичи думать, что капитан первого отряда Тосвы и его помощники пытаются начать восстание внутри банды, был на удивление прост. Баджи был прав: с его статусом друга детства главаря Тосвы, а также капитана первого отряда, его авторитет в самой банде уступал только Майки и Дракену. Несмотря на то, что у Баджи уже есть опыт в наведении суеты в банде… Например, когда он поджигал не ту машину или посылал нахуй — на хуй Тосвы — какую-нибудь банду школьников, которых они, конечно, побеждали, это не мешало другим затем устраивать ему взбучку. Или когда он так сильно хотел избавиться от Кисаки в Тосве и вернуть Казутору, что ушел из своей банды и присоединился к вражеской. Так что да. Было совсем несложно убедить других свастонов и, самое главное, Такемичи, что они что-то затевают. Несколько ехидных замечаний здесь, пару маленьких стычек там — и вот, в один прекрасный день покрасневший Такемичи внезапно стучит в дверь Баджи в два часа ночи, старший мысленно ликует. — Баджи-кун, — зовет его Такемичи своим чарующим голосом, словно сирена моряков. — Мы можем поговорить? И, конечно же, этой ночью они не ограничились одними разговорами.