means of exchange

Такемичи никогда не думал, что судьба приведет его сюда — в квартиру Баджи, в два часа ночи, в том же самом худи, в котором он впервые пришел к Ханме. И точно так же, как и в ту ночь, его волосы были влажными после душа, а нижняя часть тела слегка ныла после растяжки. А сам он как всегда был на нервах — то ощущение, к которому он никак не привыкнет, даже несмотря на то, что он делает это далеко не впервые. Эта часть всегда была стрессовой — соблазнение. Несмотря на то, что ему нравилось спать с людьми, которые потенциально могли стать проблемой для Тосвы, это еще не гарантировало то, что они захотели бы переспать с ним. По крайней мере, когда дело доходило до Тайджу, ему казалось, что тот хотел поиметь его не самым «нежным» образом, учитывая то, какие долгие и раздевающие взгляды он на него бросал. С Шуджи было легче, потому что тот скорее всего трахал все, что движется, и все, чему можно присунуть. С Теттой было как с лотереей, потому что, естественно, Такемичи не был уверен, был ли тот просто злым на весь мир девственником или секс действительно вызывал у него отвращение. В тот раз, когда он впервые встал перед ним на колени, Такемичи боялся, что Кисаки просто свернет ему шею. Но черт. Соблазнение было необходимостью. А для этого нужно было учиться. Он никогда в жизни не учился настолько усердно и не смотрел столько порно — только ради таких противников как Изана, Какосик, которые, кстати, видели как он ссался от страха при виде них всего пару лет назад… Оба Хайтани. Это — адски тяжкая работа. Серьезно, он бы мог построить на этом целую карьеру. (Коко-кун, кстати, каждый раз раз подсовывает ему пару сотен йен после их «сессий»… Он ведь в курсе, что Такемичи — не настоящая проститутка, так ведь?) Он никогда полностью не уверен в том, что парни, с которыми он спит, вообще хотят с ним спать. Неважно, что ему нужно быть сексуально привлекательным для Баджи — тот ударил его без всякой причины в первую же их встречу, а он все еще пытается с ним переспать! Делает ли это его мазохистом? Ему нужно изучить этот вопрос чуть глубже. И ему нужно беспокоится не только о Баджи, но и о Чифую с Казуторой. Ему кажется, что все трое они пытаются устроить дебош без причины. Они поджигают слишком много байков соперничающих банд, тратят месячный бюджет Первого дивизиона на игровые автоматы — и большую часть бюджета Второго дивизиона, пока Мицуя не начинает чего-то замечать. Они раздражают всех, от бывших лидеров до других капитанов, даже больше, чем обычно, но по-настоящему Такемичи стал опасаться за жизнь троицы, когда поймал их за разборкой байка Майки. Если бы он их не поймал, неизвестно, как далеко они бы зашли. Такемичи недостаточно разбирался в байках, чтобы починить его самому, и он не думает, что смог бы заставить себя солгать Майки, если бы парень спросил его об этом. Такемичи не хотел быть соучастником убийства троих своих друзей, но если все продолжится в таком духе и дальше, ему предстоит отбывать серьезный срок в тюрьме. Именно тогда Такемичи и собрался применить свои навыки. Как они все отреагируют на то, что он попытается их соблазнить, он не знает. Как бы они ни относились к тому, что он спит с бывшими лидерами, он не уверен, насколько далеко простирается это одобрение, когда его целью становятся сами свастоны. Откажут ли ему, оттолкнут ли с отвращением? Он не хочет даже думать о такой возможности. Такемичи, может, даже сляжет от болезни, окажется прикованным к постели. Но больше он не может это игнорировать. Самопровозглашенная роль Такемичи в Тосве — удерживать потенциальных врагов и предателей от причинения вреда банде. Если Баджи, Казутора и Чифую создают проблемы, от которых даже Дракен и Мицуя удрученно вздыхают, значит, ему придется выполнить данное себе обещание, несмотря на то, что он чертовски этого боится. Но, черт возьми, он не собирается разбираться со всеми ними одновременно — ни за что, ни за что. Ни за что, учитывая неуравновешенность Баджи, непредсказуемость Казуторы, и тот факт, что Чифую является одним из его лучших друзей. Такими темпами он скорее умрет. Он, наверное, потеряет сознание и умрет, пытаясь "разобраться" со всеми тремя сразу. Если он получит хоть малейший отказ — чего ему еще не приходилось испытывать — от кого-нибудь из них, то может и вовсе на месте закопать себя в землю от пережитого унижения. Но ведь он делает это для Майки, для Дракена, для Мицуи и для Па-чина. Людей, которые были бы совершенно раздавлены осознанием того, что их друзья пошли против своих ценностей и предали банду, которую Баджи и Казутора даже помогли создать. Ради всей Тосвы. Поэтому Такемичи делает глубокий вдох и стучится в дверь. Он не дает Баджи шанса усомниться в его внезапном появлении, прежде чем спросить: — Баджи-кун? Мы можем поговорить? *** Кейске не слишком старался притворяться, делая вид, что предает Тосву. Его вспыльчивый характер и так не был секретом, так что не было ничего подозрительного в том, что Кейске слишком часто ругался с Майки или показывал средний палец Дракену каждый раз, когда тот бросал на него взгляд а-ля-хватит-дурачиться, как мать в церкви, пытающаяся образумить своего непослушного ребенка. Возможно, он зашел слишком далеко, заставив Чифую и Казутору попытаться открутить пару мелких деталей с байка Майки, но все это забылось в тот самый момент, когда он открыл дверь и обнаружил там нервно стоящего Такемичи с дурацкой милой сумкой и влажной челкой. — Такемичи? — Он невозмутимо хмыкнул по поводу появления Такемучи, как будто его появление в два часа ночи было неожиданностью, а не чем-то, что Кейске планировал на протяжении последних нескольких недель. — Какого черта ты здесь делаешь? Младший посмотрел на него сквозь длинные темные ресницы, и, хотя это никогда не было соревнованием, одного знойного взгляд его глаз было достаточно, чтобы понять, что Кейске победил. — Просто хочу поговорить, вот и все. Никто никогда этого не говорил, но Баджи Кейске — просто абсолютный гений. Он не признал бы поражение, даже если бы ему пробили коленные чашечки и выложили в сеть его голую задницу, потому что все, что он когда-либо начинал делать в своей жизни, заканчивалось его абсолютной победой. — Я думал, мы собираемся поговорить, а? — Кейске его дразнит, оттягивая большим пальцем уголок вытянутых губ Такемичи и размазывая вытекающую слюну. — Тебе будет трудно говорить, когда мой член окажется у тебя в глотке. На лице самого красивого мальчика, стоящего на коленях, расцветает самый прекрасный оттенок красного. Красный всегда был его любимым цветом, но Кейске считает, что этот цвет еще никогда не выглядел так красиво. — О, блять, да, — простонал он, когда маленький распутник заглотил его на всю длину. Баджи раздвинул свои бедра пошире и еще глубже толкнулся в рот Такемичи. — Черт, тебе это нравится, малыш? Нравится мой член в твоей маленькой глотке, да? Такемичи издал удивленный стон от неожиданного толчка, от которого по позвоночнику парня пробежала приятная вибрация, заставившая старшего зашипеть сквозь зубы. Сапфирово-голубые глаза, блестящие от непролитых слез, смотрели на него с полным благоговением, как будто это Такемичи — тот, кто так долго ждал этой ночи. — Я знаю, что ты не в первый раз сосешь член, да? Тебе ведь не нравится, когда твой развратный ротик остается пустым слишком долго, чертова шлюшка, — Кейске запустил пальцы в непослушные белокурые локоны, такие мягко скользящие между его пальцами, и сильно толкнулся бедрами в лицо мальчика, ударяясь яичками о его подбородок. Такемичи пискнул от слишком резкого движения и дернулся назад, пытаясь отстраниться, но Кейске крепко сжал его голову и заставил двигаться вперед. — Нет, малыш, будь хорошей маленькой сучкой и возьми его! Черт, думает Кейске сквозь сгущающуюся дымку своего переполненного похотью сознания. Он знал, что секс Такемичи будет хорош, но, черт побери, это — словно новая форма зависимости. Парень толкается в рот мальчика, совершенно не заботясь о том, что тому нужно дышать, а тот в свою очередь жадно обхватывает его член, словно умоляя о большем. Он не знает, насколько долго ему удастся тянуть с уловкой «я предам Тосву» — не то что остальные, которые могут в любой момент сменить сторону и пойти против банды, и это не будет выходить за рамки их характера. Он хочет — должен — наслаждаться этим моментом как можно дольше. С этой мыслью он вынимает свой член из рта Такемичи. — Мхгх, — Такемичи задыхается. Его голубые глаза кажутся почти черными из-за того, насколько сильно расширились зрачки, по лицу текут слезы после грубого минета, а то, насколько соблазнительно выглядела ниточка слюны, соединяющая головку его члена с красными губами Такемичи, должно считаться преступлением. Когда ниточка обрывается, Кейске проводит головкой по манящим губам, словно нанося помаду на губы блондина. А вытекающая сперма лишь добавляла еще больший беспорядок на лице Такемичи. Кейске кажется, что он никогда не видел ничего более прекрасного. Он проводит пальцами по мягким локонам Такемичи с обманчивой нежностью и, не предупреждая, входит в него так глубоко, как только может. Такемичи стонет от нехватки воздуха, но брюнет не обращает на это внимания. — Мнгх, — Такемичи стонет, слюни стекают по члену Кейске, а влажные глаза плавно закрываются. — Ах, черт, да, — простонал Кейске, задрав голову к потолку, в погоне за собственным удовольствием. Он не может не испытывать зависть ко всем другим ублюдкам, которые были на его месте, потому что Такемичи никак не может быть настолько охуенно хорош в сосании члена — расслабляя горло и заглатывая член как надо — без долгой и тщательной практики. Кейске кончает под грязные звуки шлепков и кашля захлебывающегося Такемичи, кончает от того, как пульсировала тугая глотка, заглатывающая его член, и толкается в горло Такемичи так глубоко, что — он уверен — мальчик не сможет даже прочувствовать солоновато-горький привкус его спермы, стекающий по его горлу. Такемичи стонет, обхватив горлом твердый член. Вибрации заставляют волне удовольствия пройтись по позвоночнику Кейске, выбивая стон также из него. Он вынимает член из горла Такемичи, стараясь не спешить, чтобы мальчик мог почувствовать каждый сантиметр члена, скользящего по задней стенке горла. Такемичи задыхается, его слабое тело падает между коленями Кейске, и он делает жалкие попытки удержаться на ногах. — Я был слишком груб, малыш? — Насмешливое воркование в тоне Кейске заставило мальчика покраснеть, пока он отчаянно переводил дыхание. — Я немного перевозбудился, виноват. — Все в порядке, — Кейске был немного горд тем, что голос Такемичи звучал так разбито, а на коленях остались синяки. — Мне понравилось. Такемичи, голова которого все еще устало покоилась на коленях Кейске, наклонился вперед, чтобы по-кошачьи лизнуть кончик его чувствительного члена. — М-м-м, — хмыкает Такемичи, его глаза закрываются, а тело возбуждается от вкуса горькой спермы на языке, и он снова обхватывает головку губами. — Черт, — шипит Кейске под нос, поражаясь тому, как навязчиво Такемичи ласкает его член. — Ты у нас и вправду шлюшка, да? От одного только дыхания Такемичи, нежно обдувающего его член, тот дергается и снова встает, готовый к бою. Он резко отстраняет мальчика и заставляет Такемичи встать на колени, чтобы он мог приблизиться к его лицу. — Открой рот, сучка! — требует Кейске, наслаждаясь тем, как приятно кровь стынет в жилах, когда Такемичи покорно открывает рот, даже не открывая глаза. Вопреки своим грубым словам и грубому поведению, Кейске нежен, когда насильно разжимает челюсть Такемичи: — Шире, малыш. Не стесняйся меня. Такемичи краснеет от близости их лиц, едва дышащих друг на друга, но послушно разжимает челюсть пошире. Его розовые губы, покрасневшие от предыдущей грубости, вблизи выглядят еще аппетитнее. Кейске наклоняется вперед с дьявольской, клыкастой ухмылкой. — Хороший мальчик. И плюет прямо на яркий розовый язычок. — Мгх, — Такемичи инстинктивно сжимает губы и напрягает свои округлые бедра, пытаясь хоть немного потереться ими о свой маленький симпатичный член. — Дай-ка посмотреть, — приказывает ему Кейске, кладя на шею мальчика свою левую руку и перебирая чужие локоны. Такемичи хнычет, смущаясь, и его ярко-красный румянец распространяется на грудь, но он все равно высовывает свой милый розовый язычок, как послушный маленький питомец — слюна парня отпечатывается на его языке как знак собственности. Брюнет одобрительно хмыкает и гладит Такемичи по шее, в его груди разгорается приятное чувство от осознания того, что блондин полностью подчиняется ему. — Давай. Такемичи сглатывает без раздумий, его ярко-голубые глаза не отрываются от глаз Кейске. Он снова разжимает челюсти, демонстрируя свой пустой рот, в котором не осталось ни спермы, ни слюны брюнета. — Хорошая работа, малыш, — похвалил его Кейске, мягким движением убирая потный локон с лица Такемичи. От слишком пылкой похвалы, слишком любящего нежного прикосновения и ласкового прозвища Такемичи сильно покраснел и, разорвав зрительный контакт, застенчиво отвел взгляд в сторону. Кейске всегда был очень резким парнем, и то, что его глаза были прикованы исключительно к лицу Такемичи — точнее, к выражению его лица после хорошего секса — ощущалось слишком волнующе. Однако от того, что эти великолепные глаза хотя бы секунду не смотрят на него, Кейске становится не по себе. Он кладет палец на подбородок Такемичи, заставляя его посмотреть на себя. Глаза Такемичи такие яркие. Мягкий свет луны проникает сквозь занавески Кейске, трогательно освещая круглое лицо Такемичи. Его светлые пряди уже высохли, искусно примятые грубыми движениями брюнета, но глаза… Можно многое сказать об оттенке голубого цвета или о чувствах, которые плещутся в его груди каждый раз, когда он ловит хотя бы проблеск сияющего взгляда Такемичи, но Кейске не верит, что на свете найдутся такие слова, которые способны описать эти глаза должным образом. Эфемерные, может быть. Хотя даже это слово не в силах полностью описать всю красоту этих глаз. Кейске не хочет признавать, что он влюблен, но, возможно, это самое подходящее слово. Он наклоняется и с тихим вздохом целует эти сладкие губы. Не желая использовать слова, он хотя бы через это действие пытается передать свое желание, чувства, которые, как он сам не подозревал, рождаются в его груди. Возможно, сближение с Такемичи было ошибкой, но Кейске не может заставить себя пожалеть об этом. — Еще? Пожалуйста? — сладко просит его Такемичи, когда брюнет отстраняется. Он дует губки, и в таком случае, как старший может ему отказать? Кейске смеется, поднимая мальчика и усаживая его к себе на колени. Он проглатывает ртом удивленный вскрик и сразу же начинает демонстрировать желание доминировать в поцелуе, просовывая язык внутрь и устраивая его между губами Такемичи. Чужие жилистые руки обхватывают его плечи. Они успокаивают, как ожерелье, которому ни по чем ни старина, ни время, без которого он не вышел бы из дома, и он на мгновение замирает от осознания того, как идеально они подходят друг другу. Кейске собственнически кладет правую руку на восхитительное бедро мальчика, а левой берется за его лицо, приподнимая голову Такемичи, чтобы облегчить себе доступ к его губам. Кейске ухмыляется прямо в губы блондина, чувствуя, как кружится голова от того, что он буквально трахает рот Такемичи своим языком. Он лижет каждую щель, сосет язык и глотает восхитительные стоны, которые получает в ответ. Это все происходит так небрежно, что слюни уже стекают вниз по челюсти Такемичи, и брюнету нужно не больше секунды, чтобы слизать их и вернуться к растерзанию рта младшего. Вдобавок, руки Кейске без его разрешения забрались слишком далеко вниз, и вдруг его пальцы впиваются в аппетитное мясо голых бедер Такемичи — они гладкие, мягкие, и член Кейске подрагивает при мысли о том, что между ними можно будет трахать его член. «Такой охуенно мягкий.» — М-м-что? — Такемичи моргает глазами в восхитительном замешательстве, когда Кейске снова отстраняется. Брюнет еще раз чмокает его в губы в качестве компенсации. Старший берет в руки мясистые половинки ягодиц, сжимает их в своих больших ладонях и с благоговением смотрит на складки, который просачивается между пальцами. — Сядь мне на лицо. — Ч-что?! — Такемичи удивленно вскидывает глаза, его красивые губы так мило подрагивают, пока он вникает в слова Кейске. — Сядь мне на лицо, — повторяет брюнет, на этот раз более требовательно. Он крепче впивается пальцами в бедро Такемичи, когда тот дергается назад, не желая, чтобы тот встал или убежал, даже не обдумав его просьбу. Такемичи хватается своими изящными ручками в широкие и твердые плечи Кейске. — Баджи-кун. Я даже не знаю, хорошая ли это идея… — Давай, — у Кейске не хватает сил сдержаться, чтобы не сжать бедра Такемичи — они такие чертовски мягкие. Черт, ему нужно зарыться в них лицом. — Ты не хочешь знать, сколько раз я просыпался со спермой в штанах, мечтая оказаться под этой сексуальной задницей. — Серьезно? — пищит Такемичи, прикрывая лицо ладонями, чтобы скрыть румянец, разливающийся по обнаженной груди. — Я… я действительно не такой маленький, как ты думаешь, я могу сделать тебе больно! — Мне все равно, — Кейске не может удержаться от того, чтобы не погладить бедро Такемичи, его член болит от одной мысли об этом. — Если я умру, я умру. Такемичи ахает и легонько шлепает старшего по крепкой груди. — Баджи! Не говори так! Кейске ухмыляется, глядя на то, как дуется Такемичи: его губы сжаты, а глаза уже слезятся от одной мысли о том, что он может причинить боль — возможно, убив Кейске своей упругой сексуальной задницей. Такемичи такой чертовски милый, что неудивительно, что он так сильно влюбился. Он наклоняет голову с довольной, нежной улыбкой. — Ты только что засунул мой член себе в глотку, и я сомневаюсь, что ты прочувствовал вкус моей спермы. Теперь я буду трахать тебя языком, пока ты не начнешь течь, плакать и умолять меня трахнуть тебя. Можешь называть меня Кейске, не нужно быть таким формальным. — Баджи! — Кейске, — произносит он, держа запястья Такемичи в мягкой, но железной хватке, прежде чем тот снова спрятал бы свое прекрасное заплаканное лицо. — «Папочка» тоже подойдет. Такемичи хнычет. — Ты ужасен! Ухмылка на его лице отчасти дьявольская, отчасти дразнящая и слишком ласковая. Кейске всегда отличался агрессивностью по отношению к маленьким и пухлым существам, а Такемичи просто слишком мил, чтобы не укусить. Именно это он и делает — наклоняется, чтобы вонзить клыки в очаровательный пухлые щеки Такемичи. — Бадж- Кейске, — хнычет Такемичи таким сладким голосом, который заставляет брюнета инстинктивно кусать его чуть сильнее. — Ой-ёй, ладно, ай! Ой, ой, вот это действительно больно! Кейске обхватывает тонкую юношескую талию, притягивая блондина к своей груди, и, будто бы пытаясь этим жестом извиниться, облизывает маленькие вмятины, оставленные на чужой щеке его зубами. — Виноват. Давай я заглажу свою вину, хорошо? Такемичи нежно целует Кейске в щеку и шепчет: — Хорошо. Такемичи мог бы догадаться, что Кейске будет трахаться так же, как дерется. Агрессивный, как дикий пес, необузданный, и неотступающий до тех пор, пока его противник не останется полностью поверженным и не начнет умолять о пощаде, которую Баджи, конечно же, не покажет. — Мннх, — хныканье, вырвавшееся из его рта, можно было бы назвать постыдно отчаянным, если бы его волновало что-то еще, кроме того, что старший глубоко толкался в него своим членом. — Ке-Кейске! О, черт! Такемичи теряет остатки рассудка от каждого толчка, все мысли вылетают из его ушей так же быстро, как стоны срываются с прокушенных губ. Тепло, как лава, растекается по венам, и он быстро перегревается, захлестнутый волной удовольствия, которые переполняло его до самой макушки. Он не знает, как долго Кейске впивался в его задницу, вылизывая ее до тех пор, пока он не стал течь и всхлипывать, чтобы брюнет трахнул его как следует. Как будто вся цель старшего заключалась в том, чтобы превратить Такемичи в ничего несоображающую, жаждущую члена шлюху, умоляющую, чтобы ее хорошенько оттрахали. Его ногти впиваются в ладони, когда он сжимает их достаточно сильно, чтобы прочувствовать боль, но, черт, Кейске так охренительно хорошо его заполняет. — Мнх, К-Кейске… а-а-а, да! Вот так, черт, т-так! Поза, в которой его держит парень, хорошо ему знакома: спина Такемичи трется о мягкие хлопковые простыни при каждом сильном толчке, оба его запястья крепко прижаты над головой одной рукой брюнета, а другая рука парня отпечатывает на его бедре фиолетовые синяки. Все это только подчеркивает разницу в размерах, разницу в силе. Кейске мог бы сломать ему кости тридцатью разными способами, но вместо этого он использует свою силу, чтобы так глубоко вогнать член внутрь Такемичи, что его ноги дрожат от ощущения заполненности и автоматически обхватывают чужую талию. Это — точная репродукция картины того, как Шуджи имел его почти год назад. Несмотря на все причины, по которым брюнет презирал бывшего лидера Вальхаллы, у них было слишком много общего, чтобы игнорировать это сходство. Их шальное поведение, чувство власти и склонность игнорировать других, боевая доблесть и, прежде всего, их способность превратить Такемичи в несоображающий, хнычущий беспорядочный комочек одним лишь своим членом. — Ты просто, черт, сжимаешь меня, — стонет Кейске ему в ухо, кусая за раковину. — Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты девственник. Восхитительно длинный, толстый член Кейске вытрахивает каждую связную мысль из его головы, заполняя его так хорошо, что он не может удержаться от того, чтобы не отвернуться от напряженного, полного удовольствия взгляда Кейске и бесстыдно начать пускать слюни на простыни. Разум затуманивается от экстаза, но осознание того, что Кейске трахается почти так же, как и Шуджи — даже темп их толчков был похож — казалось слишком забавным, чтобы его игнорировать. Такемичи не может сдержать тихий смешок. — Чего ты смеешься, малыш? — Кейске крепко сжимает его бедро, ухмыляясь судорожному вздоху, который он получает в награду. — Мгх, ты, — невнятно говорит Такемичи, мозг отключается, забывая обо всем, кроме восхитительного члена внутри него. Во всем виноват Кейске — он тот, кто превращает Такемичи в несвязный комок нервов, вот почему блондин следующие слова просто вылетают из его уст: — Ха-нг, ты трахаешься как Шуджи. Сразу же восхитительное трение прекращается. — Во как? — голос Кейске такой низкий и мрачный, и такой чертовски горячий, что Такемичи скулит и сжимает всю длину, находящуюся внутри него. — Должно быть, я недостаточно сильно тебя трахаю, если ты думаешь о другом парне. Горькие и слегка гневные нотки в голосе более высокого парня заставляют Такемичи немного опомниться и затараторить: — О-о, нет-нет, я не это имел в виду. Просто я кое-что вспомнил, прости! Я не должен был ничего говорить! Кейске качает головой, его длинные черные волосы падают, создавая занавес вокруг лица его маленького любовника. Несмотря на то, что именно Такемичи не принял его чувства во внимание, Кейске выглядит еще более виноватым, чем чувствует себя. — Нет, это не твоя вина, малыш. Это моя. Я должен был трахнуть тебя так, как ты заслуживаешь, с самого начала. — Я правда… — Такемичи не успевает еще раз извиниться, прежде чем мир вокруг него закручивается, и его грубо переворачивают на живот. Большие, сильные руки Кейске обхватывают его предплечья, словно цепи, перекладывая вес Такемичи назад, на колени, и парень быстро заталкивает свой член глубоко в болезненно пустую дырочку блондина. — Агх! — кричит Такемичи — от удовольствия, от облегчения от того, что он снова так заполнен — и упал бы на локти, если бы Кейске не держал его, словно заключенного в наручниках. — О, черт! Кейске! Кейске трахается как машина, грубо и глубоко вонзаясь в его проход, и непристойный звук его тяжелых яиц, шлепающих по мокрой заднице Такемичи, сводит его с ума. У Такемичи было достаточно пугающе больших членов, и Кейске — не исключение. Он наполняет его во всех смыслах этого слова — растягивая его внутренности более чем предостаточно, чтобы заставить его потерять дыхание, и если бы у Такемичи была додумался посмотреть вниз, он мог бы увидеть выпуклость на своем животе, выступающую каждый раз, когда старший толкался внутрь. — Как тебе это вместо этого, а? — спрашивает Кейске, отводя руки еще дальше назад и игнорируя вздох боли, который издавал блондин от боли из-за растяжения. — Тебе нравится, как я трахаю твою маленькую жаждущую члена дырочку, малыш? Такемичи хочет наклониться вперед и выставить свою задницу, положить верхнюю часть тела на матрас и позволить толстому члену Кейске прорезать себе место внутри его сжимающейся дырочки. Но он не может. Не с железной хваткой брюнета на его руках, держащей его на коленях с выгнутой спиной, как у сучки в течке, и не тогда, когда он неспособен сдвинуться ни на сантиметр, потому что Кейске просто намного сильнее его, и эта мысль заставляет Такемичи скулить. — Я гораздо лучше, чем этот чертов жираф, — Кейске тянет Такемичи за руки назад, пока его плечи не приземляются на его потную грудь, а угол позволяет ему проникнуть глубже внутрь. — А-а-агх! — Такемичи визжит от смены положения, рот отвисает, и слюна быстро капает по краям его синяков. — Я — тот, кто трахает тебя сейчас, — Кейске обхватывает его за грудь одной рукой, крепко прижимая к своему телу, а другой рукой грубо хватает блондина за отвисшую челюсть, заставляя его посмотреть на него. — Так что не думай о другом ублюдке, пока твоя дырка засасывает мой член. В ответ блондин лишь громко стонет, когда Кейске глубоко вонзается в его простату. Рот Такемичи открывается, а его зрение мутнеет — он все еще смутно слышит, как Кейске говорит сквозь дымку своего экстаза. Такемичи не может ответить, потому что брюнет сжимает его челюсть, но даже без этого он все равно не смог сформулировать и произнести хоть какие-то слова. — Давай, расскажи мне, ты, голодная до чужих членов шлюха, — рычит Кейске смотря на него голодным, почти маниакальным взглядом. Он останавливает свои толчки, меняя их на восхитительно глубокие, медленные поглаживания, которые заставляют рот Такемичи удовлетворенно приоткрыться. — Этот ублюдок трахал тебя вот так? Такемичи едва может видеть сквозь слезы в глазах — и он едва может слышать слова Кейске. Его тело дрожит от напряжения в этой позе, а его ноги совершенно его не держат, но он не может сосредоточиться ни на чем, кроме длинного, твердого члена, медленно выскальзывающего из его задницы, ощущая, как его сфинктер крепко сжимается вокруг брюнета. — К-Кейске, — скулит Такемичи в промежутках между горячими стонами. Он чувствует, как его собственная слюна скользит по его губам и по подбородку. Знакомое чувство тяжести теплеет в нижней части живота. — Кейске! — Да, именно так, детка. Я единственный, о ком ты сейчас должен думать, — рычит тот в ответ, плюя в рот жадно глотающего воздух блондина, прежде чем позволить ему упасть на матрас. На мягкой, бледной коже блондина — на предплечьях, где его держали, — начинают образовываться фиолетовые синяки в форме его пальцев. Вид этих отметин — его отметин — на мальчишке, так похожих на клеймо, зажигает в его груди собственнический огонь. Кейске хватает Такемичи за плечи, приподнимает его всего на пару сантиметров и сосредотачивает все свое внимание на том, чтобы выбить из головы мальчика все мысли, которые не связаны с ним — Кейске, Кейске, Кейске. — Нгх, ха-аа, черт, черт! — Такемичи стонет, когда брюнет делает очередной сильный толчок, ударяясь об его простату, и хочет схватиться за что-нибудь, чтобы оттолкнуться своей задницей назад, но не может. — А-а, ах, мва-а, Кейске! Кейске смотрит вниз, туда, где они соединены, завороженно наблюдая, как милая, маленькая и измученная дырочка Такемичи — красная и мокрая по краям — принимает его длинный, толстый член внутрь без особого сопротивления. Красивые и бледные ягодицы паренька приобрели красивый оттенок красного в тех местах, где бедра Кейске ударялись об них. Он замедляет свои толчки. Медленно вытаскивает член, чтобы застонать, когда Такемичи его сжимает, пытаясь удержать его внутри. — Черт возьми, — ухмыляется парень, рефлекторно толкая бедра вперед. — Ты просто засасываешь меня обратно. Он прикасается большим пальцем к краю слишком заполненной дырочки Такемичи, медленно продвигая палец вдоль своего члена. Такемичи — шлюшка, готовая к тому, чтобы член сделал ему приятно и хорошо — Кейске готов поспорить, что он мог бы впихнуть в него еще один член. Мысль о том, как ноги Такемичи сильно дрожат вокруг его талии, как парень рыдает о пощаде, которую брюнет ему не даст, когда еще один член, толстый, как банка от газировки, войдет в него вместе с и без того толстой длиной Кейске, заставляет брюнета простонать. Такемичи скулит, тщетно пытаясь вырваться из крепкой хватки Кейске. — П-пожалуйста, Кейске, не останавливайся. Кейске прикусывает губу от чужих мольб, его член дергается внутри этих теплых, влажных стенок — он ни за что на свете не откажется от этого. — Малыш. Ты так чертовски мило умоляешь. Он откидывает свои волосы на вспотевшие плечи, крепче сжимает нежные предплечья блондина и глубоко вонзается в теплое нутро, подталкивая того вперед, чтобы снова и снова натянуть его на свой член. Звук мягких ягодиц Такемичи, шлепающих его по бедрам каждый раз, когда Кейске в него толкался, — словно музыка для его ушей. — Нгх! Черт, да! — Такемичи хихикает — опьяненный членом Кейске, как оно и должно быть. — Ха, ах! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мне так хорошо! Со сдерживающей хваткой Кейске на его плечах и в позиции, в которой он находится, Такемичи не может ничего сделать, кроме как принять все, что делает с ним Кейске. Стоны вырываются из его губ, и он бессвязно умоляет старшего двигаться быстрее, заполнять его глубже. — Ах, к-кончу! Я соби- собираюсь кончить! — Такемичи всхлипывает, а его внутренние стенки так восхитительно сжимаются вокруг всей длины Кейске, когда он кончает секунду спустя. — Да, детка, кончи, — бормочет он на ухо Такемичи, еще сильнее вдавливая бедра в задницу парня, чтобы нагнать собственный оргазм. — Сожмись вокруг меня, черт. Дыхание Такемичи прерывается, он падает бессильно падает в руки старшего, в то время как сам Кейске наконец-то отпускает чужие руки — сжимая пальцы в простынях рядом с головой Такемичи, пока он продолжает трахать того в свое удовольствие. — К-кончи, — икает Такемичи, хватая запястье Кейске рядом с его головой. — Кончи внутрь, пожалуйста? Ощущение шелковисто-мягких, влажных стенок Такемичи, сжимающих его болезненно твердый член, заставляет Кейске кончить с протяжным стоном и ругательствами. Оргазм накрывает волнами, член пульсирует и заполняет Такемичи до краев — сперма Кейске выливается из краев дырочки крупными каплями. Кейске падает вперед, чтобы уткнуться лбом в затылок Такемичи, и начинает слизывать капельки чужого пота, пока переводит дыхание. — Боже мой. Такемичи хихикает, затаив дыхание, лениво ударяясь головой о кулак Кейске. Кейске обхватывает руками его тонкую талию и нежно целует в затылок. Он все еще плывет по волнам эйфории и не может представить, что скоро она отступит. Ему хочется просто лежать, обвиваясь, вокруг тела Такемичи как осьминог. И эта мысль почти заставляет его мурлыкать. Даже подсыхающие телесные жидкости не портят ему послевкусие от близости. — Эй, — шепчет Такемичи, как только переводит дыхание, и лениво поднимает голову, чтобы обернуться к Кейске с соблазнительным выражением на лице. — Второй раунд? «Это была лучшая идея, которая когда-либо приходила мне в голову». Кейсуке целует губы. — Да, черт возьми. Такемичи знал, во что ввязывался, когда стучал в эту входную дверь. Он был готов пойти на любой риск. Он думал — с его историей перепихонов с довольно агрессивными парнями, где у каждого был собственный набор грубых обращений — он сможет пережить все, что выкинет Кейске, и подставить ему свою задницу назад без намека на жалобу. Но это не меняет того факта, что он просто немного раздражен из-за сильной боли, которая пронзает его позвоночник, — руки, ноги, все его тело, — как только он открывает глаза на следующее утро. Такемичи не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать, что на его коже вылезли темные и желтоватые синяки, словно чужие пометки собственности. Каждый сантиметр его тела ужасно болел из-за поз, в которых его трахал Кейске, но, по крайней мере, нигде не обнаружилось никаких засохших липких жидкостей. — Спасибо, Кейске, — хихикает блондин про себя. Некоторые из его других партнеров предпочитают оставлять сперму на его коже — это сексуально лишь в моменте, а не тогда, когда он просыпается с высохшей спермой в своей заднице. Он был бы не против вырубиться на двенадцать часов и дать своему телу восстановиться, и хотя он знает, что привлекает Кейске как сексуальный партнер, он не уверен, позволит ли ему другой парень использовать свою кровать по назначению, а не как место для перепихона. — Куда ты идешь? — спрашивает Кейске, когда он входит и видит, как Такемичи пытается подняться на ноги. — О-о, эм… Кейске делает шаг вперед и — к полному и абсолютному удивлению Такемичи — подхватывает его на руки как невесту. — Держу пари, тебе очень больно, да? Тебе не стоит так сильно напрягаться. Такемичи не думал, что кто-то такой дерзкий и резкий, как Кейске, будет тем типажом, который подхватит своего возлюбленного на руки и так мило на ручках понесет его на кухню, чтобы его партнер не напрягал свои ножки. Он также никогда не думал, что Кейске будет тем самым мужчиной, который рано просыпается и готовит завтрак, достойный королевы, и аккуратно сервирует кухонный стол. Кейске отстраняет грязную голову Такемичи от своего лица и целует его в лоб. — Ты в порядке? Надеюсь, я не слишком тебя обидел. Сдерживая улыбку, Такемичи целует руку старшего. — Не волнуйся. Ты не обидел. Он предполагает, что не знал Кейске так хорошо, как думал. Такемичи чувствует, как его лицо снова вспыхивает — Кейске, оказывается, настоящий милашка, да? Что-то такое в этом есть, и это заставляет его грудь сжиматься от странного чувства. Такемичи моргает, возвращаясь к реальности, когда небольшой кусочек блина медленно прижимается к его губам. — Хм? — Твой мозг все еще в прострации? — фыркает брюнет. — Немного, — признается Такемичи, принимая блинчик и напевая от удовольствия — он также не ожидал, что Кейске будет довольно приличным поваром! — Мм, это вкусно! — Не притворяйся слишком удивленным, — Кейске берет вилкой еще один кусок, затем снова кормит блондина. — Я бы не получил свою должность в банде, если бы не умел справляться даже с такой ерундой. Вот, открой. — Я могу сам себя прокормить, — говорит ему застенчиво Такемичи. — Ты можешь, — соглашается брюнет. — Но ты хочешь? — … Не совсем. — Тогда позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет Кейске, поглаживая Такемичи по щеке. — Поешь, прими душ, а потом давай отключимся на всю оставшуюся часть дня. — Ладно, — улыбается Такемичи. Они доедают еще несколько блинов, попутно целуя друг друга, и пока Кейске несет его в теплую ванну, Такемичи лишь думает о том, в чем он и так всегда был уверен. «Я бы сделал все, чтобы он остался…»