means of exchange

— Ай, больно, больно! — шипит Чифую, чувствуя как жжет спирт, которым Такемичи обрабатывает порез на его щеке. — Такемичи, я не думаю, что ты годишься для этой работы! — Это твоя вина, так что не жалуйся, балбес, — Такемичи сильнее прижимает ватный тампон к чужой щеке, совершенно бессердечно игнорируя болезненный вскрик партнера. — Ой, да ладно! Теперь ты просто мне мстишь. — Чифую отворачивается от очередной неумелой попытки Такемичи поиграть в медсестру. — А ты просто ведешь себя как ребенок. — Такемичи снова промокает его порез и высовывает язык, чтобы поиздеваться над ним. — А ты… — какое бы ужасное оскорбление ни созрело в его голове, оно полностью улетучивается из его мыслей при виде маленького юркого язычка Такемичи — впрочем, ничего необычного, особенно, когда дело касается этого прекрасного упрямого мальчика и каждой мелочи, которую он делает. — А что я, а? — Такемичи посылает ему очаровательно коварную ухмылку. Он, вероятно, думает, что это он — победитель в их маленьком споре, вероятно, полагая, что поразил Чифую своим самым подлым ответом, когда-либо известным человечеству. Он, вероятно, даже не подозревал, что Чифую сделал бы все, чтобы прижать его к стене и поцеловать эту глупо-милую ухмылку на его лице — наплевать, что его губа сейчас похожа на сосиску. — Тормоз, — говорит зеленоглазый вместо того, чтобы действовать в соответствии со своими желаниями, потому что он трусит перед парнем, сидящим перед ним. — Ты — такой тормоз. Такемичи щелкает языком и качает головой, маленькие капельки воды после душа, который он принимал совсем недавно, разлетаются повсюду. — Нет, не сегодня, Чифую. Это ты сегодня выигрываешь награду «Самый большой болван». Мозг Чифую неспеша любуется мягким сиянием на распаренной коже Такемичи и одновременно с этим мучается, пытаясь вспомнить еще более жалкую ответку. — То есть ты можешь каждый день ввязываться в драки без причины, но когда то же самое сделал я — и всего один раз, — то я — сразу болван? — Да, — Такемичи кивает, пытаясь отстоять свою точку зрения, и снова прикладывает к очередной ранке на лице Чифую ватный диск пропитанный спиртом — на этот раз новый и чистый, потому что Такемичи уже профи в оказании первой помощи в домашних условиях. — Потому что ты сказал, что их было двадцать, а ты был один, Чифую. — Меня одного было более чем достаточно, — усмехается зеленоглазый, скрещивая руки на голой груди, и шипит, когда это движение заставляет раскрыться одну из царапин — неглубокий, но не менее раздражающий порез, который идет от верхней части плеча до середины бока. У одного из этих ублюдков был складной нож. Слава богу, этот идиот едва умел им пользоваться. — Конечно, тебя одного было более чем достаточно, — соглашается Такемичи. — Но разве не ты сам постоянно говоришь мне не принимать глупых, необдуманных решений? Разве ты не мог просто подождать Казутору-куна, прежде чем избивать их? Для вас двоих это было бы делом пяти минут. — Мне не нужна его помощь. — Нахмурившись, дергает губами Чифую. — Да, но теперь тебе нужна моя, — Такемичи осторожно наклеивает небольшой пластырь на нос Чифую. Его большие пальцы аккуратно скользят по материалу, чтобы закрепить его, и Чифую не может вздрогнуть от боли, когда чувствует прикосновения блондина. Такемичи стоит между его ног, немного наклонившись, чтобы осторожно — в отличие от того, как делал раньше — провести большим пальцем по синяку, желтеющему на щеке Чифую. Он так близко, что его свободная рубашка, которая определенно была не его, касается голой груди Чифую. — Если ты и дальше собираешься жаловаться, я могу уйти, — шепчет парень, даже не делая никаких усилий, чтобы встать или уклониться от прикосновений голубоглазого. — Вот ты и снова ведешь себя как ребенок. — Фыркает Такемичи, и это звучит гораздо милее, чем должно было быть. — Эх, а я-то думал, что у нас у всех будет хороший, маленький киновечер. — Извини, что непутевый я разрушил наши планы, — Чифую уже скучает по теплу, которое исчезает, когда Такемичи отходит, чтобы собрать медицинские принадлежности, разбросанные в ванной. — Надо было сказать этим ребятам перенести встречу. — Дурачок, — хихикает Такемичи. — Я сейчас вернусь. Думаю, нам нужно больше пластырей. Чифую наблюдает, как его личная медсестра убирает окровавленные повязки и выбрасывает остатки пластыря в мусорное ведро, прежде чем выйти из ванной. — Фу-у-у-ух, — он наконец может выдохнуть. Блондин сдерживал дыхание с того момента, как Такемичи потащил его в ванную, чтобы привести его в порядок. — Чёрт, не знаю, как я это пережил. Он чувствует, как быстро бьется его сердце в его ушибленной грудной клетке, и это не имеет никакого отношения к тому факту, что он ввязался в драку с двадцатью другими парнями — и победил — всего двадцать минут назад. Такемичи был так близок. Чифую и сам не раз перевязывал раны Такемичи, которые постепенно уменьшались с ростом армии его сторожевых псов, готовые набить морду любому, кто посмел бы посягнуть на красивое лицо Ханагаки. Это был даже не первый раз, когда Такемичи помогал ему с промыванием порезов и прикладыванием льда к синякам, но он никогда не стоял так близко. Он не хочет тешить себя пустыми надеждами, но что, если этот бутафорский план по предательству Тосвы начинает давать свои плоды прямо сейчас? И дело было не в том, что Чифую сомневался в своем капитане. Наоборот, он всегда уважал и самого Баджи, и любые его идеи. И означало ли это, что он был полностью согласен с его полу-продуманным-полу-импровизированным планом «предадим Тосву, но не совсем»? Ну… да. Честно говоря, Чифую хотел добраться до плюшевой задницы и шикарных бедер Такемичи с того самого дня, когда они впервые встретились, и если для этого ему придется применить все свои актерские навыки, он чертовски уверен, что выиграл бы даже «Оскар» за свою игру. (Хотя Чифую не совсем уверен, что разбирая мотоцикл Майки, он совсем не притворялся, а скорее действительно предавал Тосву. Но он отказывается брать ответственность за свои действия. Осознание того, что эти мерзкие бывшие лидеры других банд могли тянуть свои грязные жирные руки к Такемичи и целовать его ангельскую улыбку по первому желанию, мешало его мысленным процессам и затрудняло критическое мышление.) Он просто не думал, что их план сработает так быстро, если честно. Чифую провел год, убиваясь по одному из своих лучших друзей. Он мог бы подождать еще несколько недель, прежде чем сделать следующий шаг. Но когда он услышал знакомые стоны, раздающиеся из квартиры этажом выше, он понял, что это лишь вопрос времени, когда Чифую получит свою долю в безумной схеме Баджи. Он многому научился той ночью; он запомнил, усвоил, внедрил в гиппокамп своего мозга все увлечения Такемичи. Он мог бы узнать стон Ханагаки из тысячи, распознать эту божественную мелодию в какофонии других звуков. Он также узнал, что у Баджи нечеловеческая выносливость, и что этот парень всего за одну ночь нажил себе целый жилой комплекс врагов. Это было всего два дня назад, а у Баджи на двери любезные соседи уже наклеили несколько бумажек с угрозами. Чифую думал, что когда Такемичи вчера после школы отвел его в сторону, чтобы пригласить к себе домой на фильм и домашний ужин, его ожидание, длящееся несколько месяцев, достигнет своего пика, и он, Чифую, если честно надеялся достигнуть его тоже. Затем его ко-заместитель появился из тени, словно какой-то черт, обнял Такемичи за плечи, притянув его к своей груди, и спросил: — Я ведь тоже приглашен, Такемичи? Твоя еда всегда лучшая! Такемичи не стал отвергать наглое само-приглашение Казуторы, как это сделал бы Чифую на его месте, поэтому зеленоглазый смирился с еще одной неделей тягостного томления. Вероятно, именно витание в облаках из-за неразделенной любви позволило этой третьесортной банде напасть на него по пути к дому Такемичи. Теперь ему не так больно, как раньше, благодаря медицинским процедурам Такемичи, балансировавших на грани издевательств и домогательств. Пять минут ходьбы, которые ему потребовались, чтобы наконец дотащиться до дома Такемичи — к счастью, он пришел раньше Казуторы, ведь этот ублюдок просто бы посмеялся над ним — показались слишком стоящими того, когда он увидел, как Такемичи открыл дверь и посмотрел на него с такой нежностью, что Чифую почувствовал себя на седьмом небе от счастья. И вот он здесь. Полуголый, в штанах, к сожалению, все еще надетых, сидит на краю ванны и старается не заработать стояк каждый раз, когда Такемичи хотя бы слегка его задевал, потому что голубоглазый все это время был таким тактильным. Чифую не бредит, не так ли? Такемичи может быть чрезмерно ласковым по натуре своей, но даже он знает, что не стоит стоять так близко к кому-то, чтобы их дыхания смешивались без скрытых намерений. — -фую, Чифую! Чифую моргает, возвращаясь к реальности, и видит, как Такемичи обеспокоенно смотрит на него. Он понимает, что все это время пялился на другого парня, пока думал, даже не заметив, когда тот вернулся в ванную. — Ой, — Чифую втягивает воздух сквозь зубы. — Прости, ты что-то сказал? Он надеется, что Такемичи не расстроится из-за его пристального взгляда, потому что не думает, что не сможет совершить эту ошибку это снова. — Я звал тебя по имени, а ты не отвечал, — объяснил ему Такемичи. Чифую пытается заставить свою ногу перестать дрыгать вверх-вниз, которая, как он теперь понимает, двигалась сама-по-себе уже некоторое время. Постоянное движение раскрывает небольшие порезы на его теле, но он не может, ведь иначе потребность прикоснуться к другому мальчику усиливается. Такемичи прикусывает губу, как будто размышляя, прежде чем повернуться к стойке в ванной, где лежит стопка пластырей. — Чифую, все в порядке? — А? — спрашивает Чифую, постукивая пальцами по керамическому краю ванны. Да, а почему бы и нет? Такемичи медленно подходит к Чифую, как будто хочет дать ему время прийти в себя, но в какой вселенной Чифую захочет этого? — Может, я надумывая себе то, чего нет, но ты, Кей- Баджи и Казутора в последнее время ведете себя очень странно. Чифую замирает, полностью застыв из-за слов любви всей своей жизни. Так Такемичи определенно что-то знал об их предательских махинациях, это все-таки происходит?! Он старается вернуть себе спокойный вид, прежде чем Такемичи успеет усомниться в его молчании. — «Странно»? Мы ничего не делали. Такемичи снова стоит между его колен, его глаза обеспокоенно осматривают порезы и синяки на лице Чифую. — Я слышал кое-какие… слухи. Я уже поговорил с Баджи, и мы кое-что придумали, но мы оба решили, что будет лучше, если я приду поговорить с тобой сам. Блядь, блядь, блядь! Чифую никогда в жизни не предаст Баджи после такого! «Баджи, ты слишком хорош!» — Чифую? — Такемичи берет его руку, утешающе удерживая ее, а другую руку нежно кладет на щеку Чифую. Его прикосновение теплое, но это не из-за этого жар начинает жечь под его кожей. — Что происходит? Хронический синдром напряженных яиц, натертый от того, сколько раз он дрочил при виде хотя бы мельком сверкнувшей ключицы Такемичи, член, (будто Чифую — чертов инцел, лишенный секса) и то, как Такемичи постоянно берет в руки биту, — вот что заставляет его выпалить самую глупую вещь из возможных. — Я ненавижу Майки. «Вот черт.» У Такемичи отвисает челюсть от шока, и у Чифую тоже, потому что, какого хрена. Он вообще не хотел этого говорить, какого хрена. — Ч-что?! — Такемичи хмурит брови в очаровательной гримасе, отдергивает руку от щеки Чифую и оставляет его на холоде, без единой капельки своего тепла. — Я-э-э-ненавижу этого парня…? — Чифую произносит это скорее как вопрос, а не утверждение, его руки быстро становятся влажными от пота, но он уже слишком глубоко погряз в своей лжи. С таким успехом он мог бы просто прыгнуть с обрыва плохих решений и разбиться о дно сожалений. — Э-э, да, Тосва просто больше не кажется мне такой крутой. Такемичи смотрит в сторону, мотает головой вперед и назад в поисках камеры и, вероятно, думает, что его сейчас разыгрывают. — Не такой крутой? Чифую, серьезно, что с тобой происходит в последнее время? Все это слишком быстро катится под откос. Такемичи выглядит больше обеспокоенным его психическим состоянием, чем заинтересованным в том, чтобы упасть на колени и отправить Чифую на небеса своей техникой минета. Одно оскорбление в сторону Тосвы — и Такемичи точно убежит от него далеко-далеко. У него нет особого чувства такта, которым, как ни странно, обладает Баджи, когда он не ведет себя как хулиган. Чифую изучал этот вопрос по сёдзё-мангам на своих книжных полках, но одно дело читать о том, как заигрывать со своей пассией, и совсем другое — делать это в живую. — Не знаю, как много Баджи тебе рассказал, но я подумываю о том, чтобы уйти и основать новую банду. Э-э, я, Баджи и Тора, — продолжает вице-капитан первого отряда, потому что он, очевидно, не знает, как и когда отступить и сменить тактику. — Со всеми бывшими лидерами других банд в Тосве слишком много капитанов. Слишком много проблем и недостаточно бонусов. — Баджи не упоминал об этом… — Такемичи наклоняет голову в бок, думая вслух. — Другие капитаны создают тебе проблемы, Чифую? Поэтому ты пренебрегаешь своими обязанностями? Хм, мне… мне помочь утихомирить их? — Нет! — кричит Чифую, хватая Такемичи за запястье, чтобы тот даже не подумал о том, чтобы вернуться к этим придуркам. Черт возьми, он сделал все это, зашел так далеко, только чтобы подтолкнуть Такемичи обратно к этим никчемным, креветкообразным ублюдкам! — Нет, нет, нет и нет! Не делай этого, тебе действительно не нужно этого делать. — Но если это доставляет тебе столько хлопот, что ты захотел уйти… Голос Такемичи мягок и искренен, когда он говорит: — Я не могу позволить этому случиться, Чифую. Я не хочу тебя потерять. Слова эхом отдаются в его мозгу — подпрыгивая, расширяясь и заполняя каждую щель его разума, пока не останется только мантра Такемичи, Такемичи, Такемичи и… — Я не хочу тебя потерять. Чифую горит желанием сказать «Я тоже никогда бы не захотел тебя покинуть, Такемичи. Я даже не знаю, о чем, черт возьми, я говорю, я просто хочу тебя» и взять руки другого парня в свои, чтобы расцеловать каждый пальчик, каждую костяшку, как на алтаре во время церемонии дачи свадебной клятвы. Он этого не делает. Но он не может продолжать быть трусом и дальше, и полностью отступить и отменить все, что он сделал, чтобы зайти так далеко, поэтому вместо этого он говорит, скорее как бы намекая. — Я бы остался, если бы была причина. Такемичи смотрит на него, его голова слегка наклонена набок с интересным задумчивым выражением. Чифую не отрывает взгляд, и ему повезло, что он этого не сделал, когда другой парень, наконец, полностью отбрасывает свой прежний взгляд полный беспокойства, чтобы подарить ему одну из многих мягких улыбок, в которые Чифую влюбился. — Ну, в какой еще банде есть такая хорошая медсестра, как я? — Такемичи хихикает, и звон, похожий на колокольчик, рассеивает напряженный воздух. — Если ты собираешься быть моей медсестрой вечно, то я определенно уйду из Тосвы, — нежный тон в его голосе противоречит раздраженному взгляду, который он бросает на Такемичи. — Ты убьешь меня раньше, чем кто-либо другой. Такое чувство, будто в его груди лопнул воздушный шарик, когда он увидел невозмутимое, бесстрастное выражение на мягком лице Такемичи. Чифую так, так чертовски влюблен в этого парня. — Боже, я не умираю, ты знаешь, — хихикает зеленоглазый, глядя куда-то в сторону от Такемичи, потому что на полке еще полно пластырей. — У меня всего несколько царапин. — У тебя еще одна на щеке. — Такемичи снова стоит между его ног, совершенно не замечая, как Чифую торопливо вздыхает от их близости. — Маленький порез на твоей челюсти, вот здесь. Чифую наклоняет голову набок, чтобы дать Такемичи больше доступа, когда мальчик поменьше нежно касается крошечного пореза на его челюсти. Это не больно, но Чифую все равно тихо ворчит, просто чтобы увидеть, как эти замечательные голубые глаза наполняются беспокойством за него. — А с твоей стороны там, — глаза Такемичи сосредоточены на маленьком, неглубоком, крошечном порезе на его прессе. Его разум расслабляется от их близости, вероятно, поэтому на лице Чифую без разрешения расплывается наглая ухмылка. — Тебе не нужно лгать, чтобы посмотреть на мое тело, Такемичи. Ты мог бы просто спросить. Маленькое радостное чувство загорается в его груди, когда его слова вызывают симпатичный розовый румянец на кусаемых щеках Такемичи. — Не было ничего такого, заткнись! Голубоглазый блондин явно взволнован, но Чифую слишком весело, чтобы прекратить свои издевки, особенно зная, что они вызывают у Ханагаки такую реакцию. — Нет, правда, все в порядке. Я польщен. Я усердно работал ради такого тела, так что приятно получить хоть какую-то похвалу. — О, теперь я понимаю: ты просто хочешь, чтобы я потешил твое эго. — Тебе нужно меня чем-то накормить. — В ответ Мацуно скрещивает руки, намеренно напрягая мышцы и наслаждаясь промелькнувшим во взгляде Такемичи одобрением. — Ты обещал мне ужин, а все, что я получил, — это холодное отношение и домогательства. Вместо того чтобы ответить как нормальный взрослый, Такемичи высовывает язык, и шальная мысль, промелькнувшая у него в мозгу, заставила Чифую поднять руку и сжать в руке левую щеку партнера. Он знает, что Такемичи мягкий по сравнению с остальными — его сила заключается в его словах, а не в его теле — но почти рыхлая, как тесто, плюшевая консистенция чужих щек под кончиками его пальцев слишком очаровательная, чтобы быть реальной. Ощущения гораздо приятнее, чем он думал, и он произносит это вслух, благоговейно бормоча: — Мягкий. Он может физически почувствовать жар, который разгорается под его пальцем, когда красивый румянец на по-детски гладких щеках Такемичи усиливается. — Чифую… — шепчет его имя его партнер своими соблазнительными губами. — Такемучи, — бормочет Мацуно в ответ, поглаживая большим пальцем изгиб великолепной, тонкой скулы. Он так близко. Чифую мог бы продвинуться вперед всего на сантиметр и нежно прижаться губами к этим розовым губам, похожим на лепестки. Манящий медовый аромат шампуня Такемичи окружает его, наполняет легкие, а выражение обожания на его лице, обожания к нему, зарождает знакомый, ноющий огонь в его груди. — Я-я думаю, ты прав, — мятное дыхание Такемичи согревает его лицо, и он вдыхает его как воздух, — Тебе больше не нужны бинты. Его ладонь, которая держит прекрасное круглое лицо Такемичи так, словно оно — его драгоценное сокровище, покалывает от тяжести прикосновения. — Ты уверен? У меня немного болит щека. Он надеется, что Такемичи коснется его в ответ, погладит его щеку слишком нежным, для того, чтобы платоническим, поглаживанием и придаст ему уверенности. Что, возможно, Такемичи сам захочет, чтобы это переросло во что-то большее, во что-то такое же грешное, как и он сам. Чифую может обманываться мыслями о большем всего лишь из-за одного прикосновения. Быть лучшим другом Такемичи — это уже само по себе награда, но если бы он мог еще раз ощутить прикосновение этой изящной руки, такое прикосновение, словно он больше, чем просто партнер, то ему было бы легче лгать себе и говорить, что его не волнует близость Такемичи с бывшими лидерами других банд, и не мучает желание разорвать их всех на части из-за тех возможностей, о которых он может только фантазировать. Сердце Чифую падает тяжким грузом в низ живота, когда Такемичи осторожно берет его за запястье, убирая руку со своих красивых щек. Отказ…? — Твоя щека? — бормотание Такемичи звучит скорее как смертный приговор для скачущего в груди сердца Чифую. — Хм… Чифую, должно быть, самый жалкий человек во всем мире, потому что даже отвергнутый и насильно оторванный от лица партнера, он не может перестать думать о том, что Такемичи — самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел. — Такемучи… — Он пытается откинуться назад подальше от удушающего присутствия Такемичи — он не может одновременно вынести и близость с голубоглазым, и неимение возможности что-либо сделать с этой близостью — но Такемичи наклоняется вперед. Губы, которые прижимаются к его слегка травмированной щеке, кажутся теплыми. И такими нежными. Поцелуй его дразнит, но с тяжестью любящего поцелуя. Такое ощущение, будто электричество потрескивает под его кожей, сжигая его изнутри. Такемичи отстраняется, прежде чем его мысли успевают перестать кружиться. — Эм, — Такемичи не отвечает на его потрясенный взгляд, его красивое лицо вспыхивает как свечка. — А-еще что-нибудь болит? Чифую пытается утихомирить свой благоговейный взгляд — во что-то, что не выдаст его непреодолимое желание отдать все, что у него есть, ради этого мальчика — и говорит — словно его сердце не пытается выпрыгнуть у него из груди. — Моя губа… Я, э-э, думаю, эти ублюдки меня там хорошо приложили. Лицо Такемичи озаряется застенчивой улыбкой, наконец-то благословляя его взглядом этих небесно-голубых глаз. — Хм, я не знаю, как пластырь может такое исправить. — Мне не нужен пластырь. — Я знаю. И когда мягкие губы Такемичи наконец прижимаются к слегка поврежденной губе Чифую, одного прикосновения достаточно, чтобы по его венам пробежала волна адреналина. Боль от борьбы с бандой в одиночку отодвинута в самый дальний угол его сознания, чтобы освободить место для запоминания каждого миллиметра мягких губ Такемичи. Он пользуется вишневой помадой. Чифую хочет ее слизнуть. Чифую моргает, открывая глаза, когда чувствует, как на лице Такемичи проявляется улыбка. Должно быть, он умер и отправился на небеса, потому что ангел, с которым он столкнулся лицом к лицу, слишком нереальный, чтобы быть реальным. — Все еще больно? — шепчет Такемичи. Он все еще держит запястье Чифую в своей изящной руке, хихикая над дрожью, которая сотрясает тело Чифую, когда он нежно гладит большим пальцем внутреннюю часть. — Не знаю, — усмехается Чифую, чувствуя, что еще одно прикосновение — и он действительно отправиться на небеса. — Тебе стоит поцеловать меня еще раз, просто чтобы убедиться. На этот раз, когда он чувствует лишь легкое прикосновение губ Такемичи к своим, Чифую стремительно вскакивает на ноги. — Хмф? Такемичи пытается вырваться от внезапного захвата, но Чифую вырывает свое запястье из легкого захвата другого блондина, после чего кладет одну руку на тонкую талию, которая не давала ему покоя его даже во сне, а другой обхватывает раскрасневшееся лицо Такемичи. Он чувствует, как Такемичи улыбается, чувствует, как его собственная жгучая улыбка начинает заставлять его лицо болеть. Руки Такемичи обхватывают его шею — крошечная разница в росте между ними делает это максимально комфортным. Их поцелуй — это все, на что он надеялся, о чем мечтал, о чем молился. Он теплый, нежный, и Чифую чувствует себя таким счастливым, что он мог бы умереть прямо сейчас. На улицах может разразиться война, луна может рухнуть в океан. Ничто из этого не будет иметь значения, пока Такемичи остается в его объятиях, целуя его так, будто он любит его в ответ. Чифую шипит, когда маленький язычок Такемичи скользит по маленькому порезу на его губе, и с шумом протестует, когда более низкий мальчик вырывается. — Извини, я тебя обидел? — спрашивает Такемичи, его круглые глаза широко раскрыты от беспокойства к другу. Чифую притягивает его обратно в свои объятия, бормоча ему в рот: — Я и глазом не моргну, даже если ты сейчас пустишь мне пулю в голову. Такемичи смеется в их поцелуй, его руки обхватывают лицо Чифую, как будто он что-то очень драгоценное, и Чифую больше не может этого выносить. Одного этого воспоминания достаточно, чтобы засечь в его голове на десятилетия, но если есть шанс, что он мог бы зайти дальше… — Эй, эй, — он неохотно отстраняется от своего нового любимого прикосновения, прижимаясь лбом к лбу Такемичи. — Я… я не хочу останавливаться. Он вздрагивает, когда Такемичи проводит губами по его подбородку. — Тогда не надо. Это разрешение, если ему не послышалось, и черта с два, он упустит такую ​​возможность. Маленький порез на его животе раскрывается, но Чифую наклоняется, чтобы взять в руку эту греховно пышную задницу Такемичи, приподнимая блондина над полом. Такемичи быстро обхватывает ногами талию Чифую, его руки запутываются в чужих волосах, и он снова прижимает свои губы к лицу партнера, как будто он умрет, если они не поцелуются прямо сейчас. Чифую не впервые трахает Такемичи в чертовой ванной, заваленной медицинскими принадлежностями, но у него также нет терпения подняться по лестнице в спальню. Диван в гостиной удобен настолько, насколько это вообще возможно. Это может быть не так романтично, как Чифую, возможно, хотел бы для их первого раза, но на данный момент он согласился бы трахнуть Такемичи даже за своим обеденным столом. Лишь бы не эта ванная, полная окровавленных бинтов и пропитанная запахом спирта. Такемичи смеется над ним, когда он в спешке спотыкается о край ковра, а он в ответ щипает эту наглую задницу — то, что он всегда хотел сделать и теперь может себе позволить. — Ой, — маленький негодяй в его руках покусывает порез на его губе, игнорируя тихий стон боли, который инстинктивно вырывается из его рта. — Тебе не нужно торопиться, Фую. У нас вся ночь впереди. — Именно так. — Чифую наконец добирается до дивана, кладет любовь всей своей жизни на подушки и облизывает его рот, словно это его последний прием пищи. — Почему мы не можем начать прямо сейчас? Такемичи одним быстрым и умелым движением стягивает с себя большую рубашку, оставляя его полностью голым, под голодным взглядом Чифую. Он с благоговением смотрит на милый маленький член Такемичи. — На тебе ничего не было надето все это время? Мальчик краснеет, смущенно скрещивая руки на груди и пряча свои милые соски от его взгляда. — Я не знал, что ты будешь ранен, когда придешь. И когда зазвонил дверной звонок, я… у меня не было времени подняться наверх и взять что-нибудь из одежды. Он уже видел Такемичи голым много раз. Затяжные взгляды, которые он кидал на него в бане, разглядывая и упиваясь просторами открытой, поцелованной солнцем кожи. Черт, он видел Такемичи в такой компрометирующей позе, когда тот лежал, показывая изгиб своей задницы, как какая-то бесстыжая шлюха. На этот раз все по-другому. В этот раз Такемичи разделся для него. Он громко сглатывает, нежно захватывая изящные запястья Такемичи. — Могу я посмотреть? Такемичи медленно убирает руки от своей груди, давая ему возможность любоваться самыми милыми розовыми сосочками, которые он когда-либо видел. — Вау, — бормочет он. Его руки жадно двигаются, чтобы погладить бока мальчика — мягкая и гладкая кожа, готовая для того, чтобы он оставил отметки своими зубами, руками, всем, чем можно. Такемичи краснеет, смотрит в сторону с застенчивым выражением на лице. — С-сфотографируй, так лучше запомнишь. — Я могу? — переспрашивает Чифую, затаив дыхание. — Я пошутил! — Мальчик краснеет, пряча лицо за подушкой, когда видит, что более высокий мальчик уже тянется к своему телефону. — А я не шутил, — поясняет Чифую, прежде чем наклониться и пососать нижнюю губу Такемичи. Он мог бы опьянеть от одних только хриплых стонов Такемичи, он мог бы кайфовать от его прикосновений. — Но ничего страшного. Когда я стану старым и покроюсь морщинами, и у меня будет старческое слабоумие, твои губы будут единственным, что я буду помнить. Эта реплика вызывает искрящийся смех у голубоглазого мальчика. Мацуно знает, что его собственное лицо не выражает ничего, кроме как безумную влюбленность, но смущение не беспокоит его, когда он с Такемичи. Такемичи отрывается от их поцелуя, чтобы еще более бессердечно захихикать. — Ты такой дурачок. — Но это правда. Я вспомню звук твоего смеха раньше, чем собственное имя. Я никогда его не забуду. — Чифую все еще держит одну из своих рук на теле Такемичи, скользя пальцами вниз к его круглой заднице, чтобы побаловать себя жамканьем мягких половинок, в то время как его другая рука торопливо пытается расстегнуть брюки. Он никогда ненавидел брюки больше, чем в этот момент, пока изо всех сил пытался расстегнуть ремень. Но Такемичи решает пожалеть его, помогая ему сквозь смех. В три руки брюки Чифую снимаются и перелетают через комнату в противоположный угол гостиной не более чем за пять секунд. — Черт, — бормочет Мацуно, наклоняясь над телом Такемичи. — У меня нет никакой смазки. Такемичи облизывает губы, голубые глаза жадно разглядывают крепкую грудь Чифую. — Не нужно. — Я уверен в том, что я не маленький, Такемичи. Такемичи откидывается на локти, на его щеках появляется румянец, когда он закатывает глаза. — Я хотел сказать, что я уже позаботился об этом. Ему кажется, что он наблюдает за открытиями врат рая, пока наблюдает, как Такемичи раздвигает свои поцелованные солнцем бедра все дальше и дальше, пока перед ним не открывается вид на симпатичную пастельно-зеленую пробку, выглядывающую между двумя великолепными ягодицами. — Все это время, — сглатывает Чифую, его горло полностью пересыхает от этого зрелища, член твердеет словно камень, — все это время она была внутри? Легкий кивок, который он получает в ответ, заставляет его член дергаться. — Черт. Ты все это спланировал, не так ли? То, как Такемичи застенчиво отводит взгляд, говорит Чифую все, что ему нужно знать, и черт возьми, это просто делает весь процесс еще более чертовски сексуальным. Вот он — встревоженный до безумия, думая, что сексуальное напряжение, нарастающее между ними всю ночь, было создано его собственными заблуждениями и безнадежными желаниями. Тем временем Такемичи ходил почти голый, без штанов, и с пробкой, прижимающейся к его простате каждый раз, когда он наклонялся, чтобы заняться ранами Чифую. Его партнер все продумал за него — каждое прикосновение было спланировано, каждая улыбка появлялась на его лице только для Чифую. — Он зеленый, — подмечает Такемичи, как будто Чифую сейчас не пытался выжечь в памяти этот оттенок зеленого. — Для тебя. Чифую подается вперед, врезаясь губами в Такемичи, потому что если он услышит еще одно слово, то не сможет нести ответственности за свои последующие действия. Одна рука ложиться на затылок Такемичи, чтобы Чифую было удобнее. Другая скользит вниз по тонкой талии Такемичи, мимо его круглых бедер, пока он не хватается за мясистую плоть бедра Такемичи. Он поднимает чужую ногу все выше и выше, пока нога голубоглазого блондина не оказывается на плече Мацуно. Такемичи полностью раскрыт, его ноги расставлены, и Чифую с нетерпением входит в него. — Чифую, хм, — внезапно говорит Такемичи, когда Чифую поворачивает голову, чтобы поцеловать его в колено. — Эй, что случилось? Ты хочешь, чтобы я остановился? — Сердце Чифую почти останавливается, когда он смотрит на лицо Такемичи и обнаруживает слезы, скопившиеся у уголков его глаз. — Нет, нет, не хочу. — Его партнер качает головой, тихонько хихикая себе под нос. Чифую смахивает скатившуюся слезу, жалея, что не смог поймать ее языком, но не желая вводить в ступор и без того эмоционального парня. — Тогда что не так? — Я просто… — улыбается ему Такемичи, и это похоже на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь темные облака после урагана, — действительно счастлив, что могу сделать это с тобой. Мацуно больше не может этого выносить. Такемичи — это огонь, который заставляет трещат по швам его терпение, и Чифую больше не может этого выносить. — Я собираюсь трахнуть тебя, — заявляет парень прямо в губы Такемичи, завершая эту мысль ловким движением языка. Затем, словно только что осознав то, что сказал… — Черт возьми, я собираюсь трахнуть тебя. — Не заводись слишком сильно, Фую, — Такемичи нежно целует его в уголок губ, обхватив руками его шею, а его нога все еще лежит на плече Чифую. Чифую невольно вздрагивает от испытываемого им благоговения перед гибкостью блондина. — Не хотел бы, чтобы ты разочаровался. — Забавно, — Чифую бросает на него недовольный взгляд. — Мой член сейчас твердый, как камень, и ты думаешь, что я буду разочарован. — Я просто хочу оправдать твои ожидания, — признается Такемичи, застенчиво играя с прядями волос на затылке Чифую. — Ты всегда это делаешь. Чифую берет основание пастельно-зеленой анальной пробки, медленно вталкивая ее внутрь и наслаждаясь тихим вздохом, вырывающимся из губ Такемичи, прежде чем вытащить ее одним уверенным движением. Смазка выливается из подготовленного отверстия Такемичи, и пробка не блокирует ей путь, так что Чифую собирает приличное количество в руке — используя ее, чтобы смазать свой член, потому что даже если Такемичи уже был готов к использованию пробки, она была всего лишь приличного размера, и Чифую не хвастался, когда говорил, что он не маленький. Он направляет кончик своего члена к скользкому входу Такемичи, и одна только мысль о том, что он наконец-то внутри, заставляет каплю предэякулята вытекать сверху, облегчая скольжение. Когда он наконец-то вталкивает свой член внутрь, прерывистый стон парня идеально смешивается с таким же прерывистым дыханием Такемичи. — Черт, — шепчет он, пальцы впиваются в бедро Такемичи, чтобы не испортить себе эту, возможно, первую и последнюю в его жизни возможность и не кончить, просто вставив кончик. — О-ох, — Такемичи сглатывает. — Ух ты. Мацуно резко двигает бедрами, в погоне за удовольствием, и, прежде чем тот успеет подготовиться, зеленоглазый одним быстрым движением погружается во вход Такемичи на всю длину. — Мнгх, Чифую, — всхлипы Такемичи звучат намного сексуальнее, когда он стонет ему прямо в ухо и когда его задница крепко сжимается вокруг члена Чифую. — Черт. — Я не хотел так быстро входить, — сглатывает Чифую, отчасти пытаясь ооправдаться, а в основном, чтобы отвлечься от того, чтобы кончить уже сейчас. Он закусывает губу, чтобы заглушить стон, когда эти стенки сжимаются. — Блядь, черт возьми, не сжимай меня так. — Н-не моя вина, — говорит Такемичи, даже когда его внутренние стенки сжимают член Чифую, заставляя того ругаться и сжимать кулаки рядом с головой Такемичи. — Ты даже не пытался войти медленно! — Прости, прости, — извиняется Чифую, потому что это действительно его вина. Подайте на него в суд за то, что он не смог устоять перед, черт возьми, самой сексуальной задницей самого, черт возьми, сексуального человека на свете. — Блять, Такемичи. «Не оправдаю ожиданий», ага, как же. Ты меня убиваешь. — Не знал, ах, — скулит Такемичи, когда Чифую вытягивает пару сантиметров только для того, чтобы снова войти, потому что, черт возьми, он уже привык к ощущению мокрых стенок Такемичи, сжимающих его, как новая секс-игрушка. — Извини, ты что-то говорил? — Чифую ухмыляется, глядя на слегка затуманенный взгляд Такемичи: — Не знал, что? Как раз в тот момент, когда Такемичи снова открывает рот — скорее всего, чтобы сказать что-то дерзкое — Чифую идет против своих внутренних желаний и вытаскивает член наполовину, только для того, чтобы снова толкнуться внутрь. — Нгх, ха. — Черт, возможно, именно так и звучит рай. Он думает, что это может стать его любимой мелодией. Уступая только: — Чифую, ах! Он убирает чужие ноги со своего плеча и прижимает их по обоим сторонам от головы Такемичи, разводя его еще шире и входя еще глубже. От чего Такемичи скулит и запыхается своим тихим плаксивым голосом и крепко сжимает член парня. — Извини, Мичи, я просто не могу понять, что ты хочешь сказать, — усмехается Чифую, пока Такемичи хнычет, пытаясь донести свои мысли. Каждый раз, когда мальчик открывает рот, чтобы заговорить, Чифую толкается все сильнее и сильнее, полный решимости превратить его в растекшуюся от удовольствия лужицу. — Ч-Чифую! — стонет Такемичи, закрывая рот рукой и заглушая таким образом свои стоны. — Тск, — качает в ответ головой Мацуно, тут же хватая и притягивая руку Такемичи к себе, потому что, черт возьми, если Чифую не дадут насладиться этими звуками. — Да ладно, я просто хочу знать, что ты говорил. Ярко-голубые глаза смотрят на него из-под мокрых ресниц с одними лишь греховными намерениями, и от этого зрелища Чифую сжимает пальцы в толстых бедрах Такемичи и с силой врезается в его дырочку. — Блять, — выдыхает он, снова и снова и снова толкаясь, чтобы увидеть, как слезы наворачиваются в уголках голубых глаз, прежде чем они начнут плавно стекать по мягким, раскрасневшимся щекам Такемичи. — Блять, как ты мило выглядишь. — Я не знал, — выдыхает Такемичи, его ногти глубоко впиваются в плечи Чифую, но это не более чем тупая боль по сравнению с крепкой хваткой его задницы на члене зеленоглазого. — Не знал, что ты такой романтик. Чифую усмехается, меняя угол наклона. — Моя манга была не просто для показухи. — Очевидно нет, ха! — Такемичи визжит, когда Чифую толкается в него прямо во время разговора. — Я не видел никакой хентай манги на твоих полках. — Ты думаешь, я бы оставил их, когда у меня гости? Не все такие эксгибиционисты, как ты. — Я не эксгибиционист, — выдыхает Такемичи. — Ты мог обмануть меня, — Чифую наклоняется, чтобы утянуть его в еще один глубокий поцелуй. Это не столько поцелуй, сколько Чифую, облизывающий рот Такемичи, чтобы избавиться от послевкусия мятной зубной пасты и распробовать естественный вкус Такемичи. Он берет бедра Такемичи, прижимая их все ближе и ближе к сторонам головы мальчика. Чем глубже Чифую толкается, тем громче становятся стоны Такемичи. Царапины на его спине завтра будут жечь не по-детски, но это не имеет значения, когда задница Такемичи так старается ради его члена, как будто умоляя Чифую заделать ему ребенка. — Чи-ха, Чи-ю! — визжит Такемичи, его ноги трясутся в чужие объятиях. — О, боже. — Ты такой чертовски узкий, — стонет Чифую, оставляя темные следы на шее парня. Он хочет увидеть реакцию остальных на эти следы — он хочет, чтобы эти укусы каким-то образом сказали всем, кто их увидит, что это Чифую их там поставил. — Боже, черт, как будто я трахаю настоящую девушку. Ты такой чертовски мокрый, малыш. Такемичи запыхается, шлепая рукой по рту Чифую. — Не-не говори такие вещи! — Просишь мне соврать? — Чифую берет его за руку и переплетает их пальцы. — У тебя задница, ради которой можно начинать войны. Он провел больше года, мечтая об этом моменте. Бесчисленные ночи, кончая себе его руку и желая, чтобы это были мягкие ягодицы Такемичи, подпрыгивающие на его члене. Реальность просто не идет ни в какое сравнение даже с самыми мокрыми из его снов. Ничто в мире не может заменить ощущение того, как бархатистые внутренности Такемичи сжимаются вокруг его члена, тепло, которое умоляет его вбиваться его сильнее и глубже. Нет ни одной порностудии в мире, которая могла бы запечатлеть шлепок, шлепок, шлепок каждый раз, когда Чифую бьется бедрами по податливым ягодицам своего партнера. Чифую наклоняется, кусает Такемичи за щеку и слизывает его слезы. Черт, он мечтал об этом так много раз. — Кончаю, — стонет Такемичи. — Кончаю, агх! Чифую чувствует, как брызги спермы Такемичи бьют его по животу, и он определенно может чувствовать как туго — чертовски туго — сжимает его своей задницей Такемичи. — Ах, бля, детка, да. Сожми меня вот так, — стонет зеленоглазый, чувствуя себя кобелем во время гона от того, как яростно он трахает Такемичи. Он кусает везде, до куда может дотянуться, желая покрыть его как можно большим количеством своих отметин. Такемичи задыхается, изо всех сил хватаясь за его, и его вид — слезы, то, как выглядят его пухлые губы, когда они стонут имя Чифую, черт. Он толкается так глубоко, как только может, стонет прямо в ухо Такемичи, когда кончает глубоко внутрь своего партнера. — Черт, — стонет Чифую, кусая раковину уха Такемичи, когда его оргазм вырывается волнами. — Черт, Такемичи. Ты убиваешь меня. Он доволен тем, что лежит там, как бы неудобно ни было это положение. Между ними липкая сперма, и его тело болит от недавней потасовки и секса, но Чифую хочет оставаться в этом положении как можно дольше. Но затем он слышит хныканье. — Я делаю тебе больно? — Взволнованно спрашивает блондин, наклоняясь, чтобы обхватить лицо Такемичи. — Подожди, я вытащу- — Н-нет! — скулит Такемичи, обхватив талию Чифую своими ослабшими ногами и удерживая его на месте. — Останься там еще немного. Член Чифую дергается от этих слов, и, без сомнения, Такемичи чувствует это. Мацуно оставляет нежные поцелуи на его лице — пробегаясь губами по щекам Такемичи, нежно вылизывая его подсыхающие слезы, пока его руки блуждают вверх и вниз по телу мальчика в попытке успокоить его. — Я-я не хочу, чтобы ты вообще когда-либо покидал Тосву. — Голос Такемичи звучит тише, чем когда-либо. Непоколебимая решимость, которая просачивалась через каждое слово, теперь исчезла, сменившись кроткой мольбой, полной отчаяния. Глаза Такемичи все еще мокры от слез, которые он пролил, когда он смотрит на Чифую, умоляя. — Ты не можешь оставить меня, ладно? Черт возьми. Были моменты, когда Чифую чувствовал себя виноватым за то, что по сути манипулировал и лгал Такемичи о своих мотивах, чтобы обманом заставить мальчика переспать с ним, но если Такемичи таким образом убеждает людей не предавать Тосву, то он сам хуже любого из них. Такемичи соблазняет его, смотрит на него совершенно обожающими и идеальными голубыми глазами и умоляет его не покидать его голосом, который Чифую хотел бы слушать вечно. В какой вселенной он должен сказать ему «нет»? Такемичи — самый большой манипулятор из них всех. И это никогда не было вопросом, у Чифую никогда не было сомнений, что быть рядом Такемичи — это правильно и естественно. Есть только одна вещь, которая когда-либо остановит его от того, чтобы стоять рядом с этим мальчиком, и, черта с два, Чифую позволит убить себя. Не теперь, когда он прочувствовал вкус того, чего так долго ждал. — Я не уйду, — шепчет он. — Никогда.