kiss away the past

«— Привет, — говорит Джисон. Слово неуверенное, почти застенчивое.

Ему кажется, что сам вид Феликса зацепил нить на его стороне и теперь цепляется за нее, готовый распутать.»

◀ ПЕРЕМОТКА       Джисон довольно рано понимает, что Хенджин никуда не денется.       Хотя Чанбин из тех, кто не чувствует необходимости выставлять напоказ свои отношения, он также из тех людей, которые потакают своему партнеру в том, что ему нравится, — а это значит, что он с радостью подыгрывает тому, что делает Хенджин . Он всегда взаимодействует с твитами, где Хенджин хвастается их отношениями, всегда одаривает его любовью, независимо от поддразниваний, которые летят в его сторону. Если кто-то называет его 'подкаблучником', он пожимает плечами, принимает это и продолжает. Он любит Хенджина, искренне любит его, и он признает это всем своим сердцем.       Хенджин никуда не денется, но и Джисон тоже. Чанбин был первым настоящим другом, которого он завел в университете, кем-то, о ком он заботится так же сильно, как и Хенджин. Черта с два он позволит этому пропасть даром только потому, что Чанбин выбрал не его.       Именно по этой причине Джисон подавляет инстинктивное желание наброситься на Хенджина всякий раз, когда они оказываются в компании друг друга его невольным парнем. Он просто рад, что это случается не часто и никогда не надолго. Когда он не может избежать встреч, Джисон обнажает их натянутой улыбкой и какой-то неважной светской беседой, вместо того, чтобы ссориться с Хенджином, как он делал раньше. Со своей стороны, Хенджин такой же напряженный, когда их заставляют быть вместе, никогда не способный расслабиться, пока все не закончится, хотя он тоже ведет себя наилучшим образом. Это неловко и вызывает у Джисона желание соскрести поверхностный слой своей кожи — но это работает, и это самое главное.       Ситуация дерьмовая, Джисон этого не отрицает. В идеальном мире Чанбин обнял бы его и был единственным объектом этого мягкого, нежного взгляда. Хенджин был бы не более чем вспышкой в прошлом, болью старой любви. Если бы Джисон мог поступить по-своему, он бы не срывался на каждом флирте, который появляется на его временной шкале, не мучительно осознавал бы, что он никогда не станет тем парнем, которого выбрали. Вместо этого он был бы глупо счастлив, его постоянный адрес был бы на Медовом месяце авеню.       Реальность такова: Джисону нравится Чанбин, а Чанбину нравится кто-то другой. Чувства Джисона глубоки, это правда, но таков и тот факт, что его забота о Чанбине выходит намного дальше романтики. В конце концов, Чанбин — друг Джисона. Будь он проклят, если позволит чему-либо изменить это.       Поэтому Джисон возьмет все чувства, которые у него есть, и проглотит их целиком. Подавит их и позволит сидеть там, где никто другой не сможет услышать, что они говорят. И когда он улыбнется Чанбину после этого, это будет по-дружески. У него ничего не застрянет между зубами, никакие признания не застрянут в горле. Ничего, что могло бы вызвать какие-либо подозрения.       Он зашел так далеко, не раскрыв правды о своих чувствах. Кто сказал, что это должно измениться сейчас? ▶ СЕЙЧАС       Феликс избегает его. Это не так очевидно, ничего из того, что он делает настолько вопиюще, что с таким же успехом он мог бы поднять вращающийся плакат, чтобы заявить, что между ними все не как раньше и он больше не хочет быть в компании Джисона. Но Джисон знает, что это так.       Это начинается на следующее утро после их поцелуя. Джисон просыпается, чувствуя себя дерьмово, теперь дневной свет освещает истинную глупость его поступков. Он поцеловал Феликса. Поцеловал. Несколько раз! И это был не просто легкий поцелуй в губы, это был настоящий ебанный поцелуй: языки облизывали губы друг друга, груди были прижаты друг к другу, руки задирали рубашку Джисона, чтобы втирать круги в его кожу. Они не просто чмокнулись, они целовались. Это было и правда чертовски горячо.       И глупо.       Горячо, но глупо. Ему не следовало отвечать на поцелуй Феликса. Конечно, в тот момент это было приятно, но это было эгоистично, особенно после того, в чем признался Феликс. Джисон чувствует, что он воспользовался им, словно он использовал его. С другой стороны, Феликс должен прийти к такому же выводу, потому что именно тогда все общение между ними заходит в тупик.       Перемены огорчают. Конечно, он знает Феликса всего несколько месяцев, но ощущается, что они знакомы уже пару лет. Они проводят много времени вместе, будь то в составе большой группы или просто сами по себе, и они переписываются практически без остановки каждый день. Феликс очень часто присутствует в его жизни, и он тот, кого Джисон хочет сохранить. За исключением того, что сейчас он оставил сообщения Джисона непрочитанными. Теперь он не отвечает на глупые комментарии Джисона в групповом чате, хотя он всегда так делает, и не появляется с предложением потусоваться, даже если это всего лишь для совместной учебы. Нет ничего, кроме радиомолчания.       Джисон скучает по нему. Он хочет поразмыслить над другим сомнительным видео, найденным Феликсом. Хочет посмеяться вместе с ним над тем, как Чанбин так переживает из-за выпускных экзаменов, что просит всех прощупать его яйца, потому что уровень беспокойства убедил его, что с ними что-то не так. Хочет извиниться за то, что был такой сволочью и растоптал все его чувства.       К сожалению, он ничего не может поделать. Феликс избегает его, и Джисон должен уважать это. Если иногда это немного огорчает его, то это понятно. Феликс — его друг. К тому же по-настоящему хороший друг. Конечно, он будет расстроен всем этим.       Возможно, это даже не будет длиться вечно. Он не думает, что так будет, Феликс не похож на такого человека. Когда все станет немного легче, они смогут сесть, чтобы обсудить случившееся и как следует разрядить обстановку. Джисон может извиниться, и Феликс может позволить ему простить это, а затем Джисон покажет ему все глупые твиты, которые он добавлял в закладки после поцелуя, потому что он знает, что Феликс оценит их. Это не исправит всего, но это будет началом, и это то, что имеет значение. До тех пор Джисону просто придется смириться с этим.

✧︎✧︎✧︎

      С Девятым округом покончено, а экзамены все еще впереди, и жизнь Джисона возвращается к учебе. К этому моменту его уже тошнит от всего этого, и он жалеет, что не может просто выбросить свои учебники в окно. Это реально давит на него. За исключением того, что он платит деньги, чтобы быть здесь, в университете, и ему действительно нравится его курс вне экзаменов, поэтому он не может этого сделать. Это не мешает ему мечтательно представлять различные способы, которыми он может уничтожить свои контрольные работы после выпуска. Ах, мечты.       Сегодняшняя повестка дня состоит из дополнительных занятий, только на этот раз он изменил их, отправившись к Чонину вместо библиотеки или одной из учебных комнат. Таким образом, он может ненадолго выйти из своей комнаты, но ему все равно будет где-то удобно. Чонин даже перетаскивает один из диванов из гостиной в свою спальню, чтобы Джисон провозгласил его своим троном, а сам занял кровать.       — Тебе там удобно? — спрашивает он. — Тебе нужна подушка для спины или что-нибудь еще?       — Подушка бы не помешала, — говорит Джисон после минутного раздумья. У диванов в студенческих общежитиях, как правило, затекает спина, если он сидит на них слишком долго. Чонин бросает одну и Джисон прячет ее за спину. — Спасибо.       — Не беспокойся. Тебе нужно что-нибудь еще, сас доместикас?       — Нет.       — Ладно. Дай мне знать, если что-то понадобиться.       — Заметано.       С этими словами Джисон начинает распаковывать свои вещи, чтобы приступить к делу. Ему осталось сдать всего пару экзаменов, так что в основном он переделывает материал, в котором он слабее всего. Часть Джисона хочет сказать «пошло все нахер» и просто лелеять слепую надежду, что ничего из этого не появится на бумаге, но голос в его голове, который звучит подозрительно похоже на Минхо, предупреждает, что это не будет хорошей идеей. Кроме того, что он вообще может сделать вместо этого? Все вокруг него тоже готовятся к экзаменам. Скукота.       Он с трудом просматривает материал для доработки, разгоняя туман в голове, который умоляет его остановиться. Ему требуется в два раза больше времени, чем обычно, чтобы пройти через все это, поскольку он не в настроении использовать свой мозг в каком-либо качестве сегодня. Все это так… неинтересно. Он бы предпочел вместо этого сидеть и рисовать свое имя. Что он и делает. Он пишет свое имя так аккуратно, как только может, правой рукой, затем пробует левой, затем пробует перевернутой правой рукой, затем пробует перевернутой левой, затем пишет по-английски — список можно продолжать. Он работает над написанием этого шариковой ручкой, когда дверь на долю секунды приоткрывается.       — Чонин, — говорит один из его соседей по квартире, просовывая голову внутрь. — Здесь один из твоих друзей.       И Чонин, и Джисон с любопытством поднимают глаза.       — Что? — спрашивает Чонин, постукивая кончиком ручки по нижней губе. — Не помню, что я приглашал кого-то еще?       Его сосед по квартире пожимает плечами и ускользает, не сказав ни слова. Очевидно, кто стоит за дверью, его это не касается.       Вероятно, это Сынмин. Он, похоже, из тех, кто заходит в общежитие Чонина без предупреждения. Это определенно не может быть Минхо, поскольку на этой неделе он был безжалостен, когда дело касалось учебы — на днях он отругал Чонина за то, что тот слишком громко дышал в библиотеке, только чтобы потом почувствовать вину и извиниться жареным цыпленком — и он не хочет, чтобы его что-то отвлекало.       Конечно, это мог быть и Хенджин. Джисон предпочел бы, чтобы это было не так. Конечно, он и Хенджин активно и довольно успешно восстанавливают свою дружбу, но есть большая разница между подшучиванием онлайн и нахождением в одной комнате ни с кем, кроме Чонина в качестве посредника. Им лучше встречаться большой группой. Предпринимать маленькие шаги.       Оказывается, ни тот, ни другой.       — Айэни! — восхищается глубокий, знакомый голос. — Угадай, кто прибыл с горячим шоколадом и будет твоим приятелем по учебе сегодня? Это–, — Феликс толкает дверь бедром, слегка покачиваясь в танце, и входит в комнату. Его взгляд почти мгновенно сталкивается с взглядом Джисона, и он колеблется, его веселье увядает, как деревья снаружи. Он сглатывает, — я.       Прошло совсем немного времени с тех пор, как Джисон в последний раз видел Феликса, но прямо сейчас кажется, что прошли недели. Его глаза блуждают по всему нему: пучки волос, выбивающиеся из-под шапочки, розовое пятно, которое ветер оставил на его носу и щеках, искусанные припухлости губ. Губы, к которым Джисон прижался в последний раз, когда они были так близко, смех, переходящий в стоны. Плечи Феликса покрыты снегом, но его руки теплые, они обхватывают две гофрированные чашки.       — Привет, — говорит Джисон. Слово неуверенное, почти застенчивое.       Ему кажется, что сам вид Феликса зацепил нить на его стороне и теперь цепляется за нее, готовый распутать. Краем глаза он ощущает внимание Чонина и то, как оно переключается между ними, разрываясь между интересом и настороженностью.       Что ж, это неловко. Зная, насколько они близки, Феликс, вероятно, рассказал Чонину о вечере выступления, и Джисон точно знает, что он рассказал Чонину и о своей стороне дела. Это означает, что все трое хорошо осведомлены о том, что произошло, когда Джисон и Феликс в последний раз были в одной комнате.       Дерьмо.       — Привет, — отвечает Феликс.       Он больше ничего не говорит, и Джисон тоже. Он знает, что, вероятно, ему следует как-то растопить лед, но его язык весь заплетается, завязывается узлом, а затем снова застревает, и все, что Джисон может делать, это таращиться на Феликса, как гребаный идиот. Краска заливает его щеки, неприятно теплая. Ситуация ухудшается, когда Феликс просто смотрит прямо на него в ответ, огромные шоколадные глаза, выражение его лица совершенно нечитаемо. Молчание между ними затягивается.       Это прерывается только тогда, когда Чонин издает тихий, резкий кашель. Джисон подпрыгивает, краснея еще сильнее, а Феликс моргает, выходя из того транса, в котором они были пойманы. Его взгляд опускается на свои руки, затем возвращается к Джисону, на этот раз сопровождаемый застенчивым взглядом.       — Извини, — тихо говорит он. — Я не знал, что ты тоже здесь, поэтому взял только два горячих шоколада. Но ты можешь взять мой, если хочешь?       Джисон качает головой.       — Нет, все в порядке, — он уже обошелся с парнем как с дерьмом, вдобавок ко всему, он не может принять горячий шоколад. Предложение милое, почти такое же милое, как улыбка, которой улыбается Феликс над ним. Даже когда они находятся в этом странном состоянии неопределенности, он добр, как всегда. — Мне не нужен горячий шоколад.       Феликс прикусывает губу. Ту же губу, что Джисон у– стоп. Он отводит глаза, приклеивая их обратно к каракулям своего имени.       — Ладно, — слышит он бормотание Феликса. — Если ты уверен.       Джисон напевает в подтверждение.       В его костях ощущается жужжание, с которым он не совсем знаком. Почти как нервозность, будто его сердце не может успокоиться, а легкие пытаются втянуть в себя всю оставшуюся порцию кислорода, которую они могут получить, потому что в этой комнате его недостаточно, когда Феликс тоже здесь, неуверенность в их дружбе тянет его за ноги. Чем дольше они вместе, тем больше ему кажется, что он вот-вот выскочит из кожи вон.       Он осознает все, что делает Феликс. Его застенчивое объяснение Чонину, почему он решил заскочить сюда позаниматься вместо того, чтобы изо всех сил пытаться найти свободное место в библиотеке. То, как он снимает пальто и аксессуары, чтобы повесить их на один из колышков рядом с дверью Чонина. Топот его ног по ковру, скрип кровати, когда он устраивается на ней со своими учебными принадлежностями. Он достаточно близко к Джисону, чтобы чувствовать сладкие нотки его духов, чтобы он мог прижаться к одной стороне дивана и положить голову на матрас, чтобы Феликс мог провести по нему пальцами, как ему иногда нравится делать.       Джисон рефлекторно поднимает глаза, позволяет своему взгляду задержаться на Феликсе на пару секунд, прежде чем снова опустить его. Его рука сжимает блокнот так сильно, что бумага сминается и начинает рваться. Он понятия не имеет, что с ним происходит, но ему нужно прийти в себя.       Ладно, оставим это. Джисон действительно знает, что с ним происходит. Он скучал по Феликсу. Он скучает по Феликсу. И теперь Феликс прямо здесь, в одной комнате с ним, и все, о чем Джисон может думать, это об их поцелуях и признании, которое было сделано у его губ, и о том, как Феликс прижался к нему всем телом, когда понял, что на это нет взаимности. Как бы ему хотелось просто наклониться и ткнуть его пальцем, отпустить невеселую шутку и получить за это смех в любом случае.       Он хочет, чтобы с ними снова было все как раньше.       Но это не так. Джисон облажался, и Феликс избегает его, так что не имеет значения, находятся ли они достаточно близко, чтобы Джисон мог чувствовать запах его духов. Он не может втянуть его в разговор, как ему действительно хочется.       После этого учеба невозможна. Его глаза бесполезно скользят по информации в учебнике. Это может быть тарабарщиной, насколько он знает, он в любом случае не смог бы ничего из этого понять. Джисон предпринимает нерешительную попытку посвятить себя этому, но это длится недолго. Как это возможно, когда его мозг так занят чем-то гораздо более важным?       Напряжение в воздухе густое и приторное. Хотя все они ведут себя так, будто оно их не душит, это притворство, на которое никто не купится. Это проявляется в том, что никто не пытается завязать разговор. В каждом царапанье чьей-то ручки по бумаге, в случайном шорохе одежды, когда они меняют позу. Саундтрек к их учебной сессии изобилует невысказанными словами. Джисон продолжает поглядывать на Феликса, его щеки раздуваются от веса их во рту. Пару раз Чонин ловит его на месте преступления, но он достаточно добр, чтобы ничего не говорить. Просто слегка приподнимает бровь и отводит взгляд.       Примерно через час после этого он со стоном скатывается с кровати.       — У меня сгорели мозги, чувак. Мне нужен перерыв.       Феликс тихо посмеивается.       — Я почти не работал, так что я согласен.       — Мне нужно размять ноги, — продолжает Чонин. — Я пойду приготовлю Сонни горячий шоколад, раз уж он раньше его не пробовал. Вернусь через несколько минут.       Прежде чем Джисон успевает возразить — ему не нужен этот горячий шоколад, ему нужно, чтобы Чонин остался здесь и был его молчаливой опорой эмоциональной поддержки! — Чонин уже выбежал из комнаты. Дверь со щелчком закрывается за ним. А потом остаются только Джисон и Феликс. Одни.       В последний раз, когда они были наедине, они– стоп. Он не собирается туда идти. Джисон отказывается. Он собирается сесть и заняться какой-нибудь чертовой работой, а не зацикливаться на воспоминаниях, от которых гудение в его костях усиливается. Погрузись с головой в дерьмовую работу, Хан Джисон.       Каким-то образом неловкость усиливается. Джисон даже не предполагал, что это возможно, но, видимо, он ошибался. Он не отрывает взгляда от учебника, по затылку у него бегут мурашки от первобытного осознания точного местоположения Феликса. Не в силах сдержаться, он снова поднимает взгляд — только для того, чтобы обнаружить, что Феликс уже смотрит прямо на него. Их глаза встречаются, а затем глаза Феликса расширяются, большие, как у лани, и, дерьмо, Джисон скучает по нему. Он так сильно скучает по нему.       К черту все. Он больше не может этого делать.       — Сегодня довольно много снега, да? — выпаливает он.       На этот раз глаза Феликса прищуриваются в легком замешательстве.       — Эм. Что?       Розовый цвет пробегает по шее Джисона. Ему следовало надеть бейсболку вместо шапочки; по крайней мере, так он смог бы надвинуть ее на лицо, чтобы скрыть, насколько он взволнован. Вместо этого все это выставлено на всеобщее обозрение Феликсу, чтобы он мог увидеть и впитать.       Тем не менее, Джисон упорствует. Погода — безопасная тема для разговора. У каждого есть свое мнение о погоде, не так ли? Особенно, когда на улице идет снег. Конечно, на улице уже несколько недель лежит снег, но суть все еще в силе.       — Весь день то и дело шел снег, — говорит он. — Не похоже, что он собирается прекращаться.       Феликс смотрит на него так, словно не уверен, не сошел ли Джисон с ума, и, честно говоря, Джисон не может его винить. Однако через мгновение он подыгрывает.       — Да, думаю, что снег, скорее всего, будет идти весь день. Хотя это круто, мне нравится на это смотреть. В Сиднее никогда не бывает снега, лишь недостаточно холодно.       — Это красиво, но не так приятно, когда ты в этом участвуешь, — говорит Джисон.       Феликс улыбается.       — Ах, на самом деле все не так плохо. Конечно, у меня вот-вот отвалятся пальцы на ногах, но мне все равно это нравится.       — Да, но твои носки промокают, и ты всегда приносишь снег с собой, когда возвращаешься домой. Никому это не нравится! Самое лучшее в снеге — это то, как уютно там, когда ты внутри и вдали от него.       — Это совсем не то, что самое лучшее во всем этом! — протестует он.       — Да, это так!       — Это не так!       Каким-то образом это работает. Как только они начинают говорить о погоде на улице, это похоже на прорыв плотины. Любая неловкость заглушается волной, которую она поднимает, и они вдвоем легко возвращаются к своей обычной динамике, смеясь и отпуская шутки, как будто ничего не произошло. Феликс отодвигает свой ноутбук в сторону, отбрасывая всякое притворство учебы, а затем Джисон отодвигается на один конец дивана и похлопывает по сиденью рядом с собой, показывая, что он может подойти и сесть. Он подползает и соскальзывает вниз, ноги и руки врезаются в Джисона, луч света падает ему на лицо, чтобы компенсировать это.       — Итак, — радостно говорит он, — ты уже провел ‘клиническое обследование’ яичек Чанбина?       Джисон хихикает, хотя тоже не может сдержать стона.       — Даже не упоминай об этом. Я не могу поверить, что хен настолько сильно потерял самообладание.       — Он определенно от мира всего, — со смехом говорит Феликс. — Я знаю, что не должен находить это смешным, поскольку он так себя ведет только потому, что очень переживает из-за выпускных экзаменов. Просто то, как он ко всему этому относится, сводит меня с ума. Будто из всех возможных проявлений его стресса, почему, блять, он уверен, что с его яйцами что-то не так?       При этих словах Джисон разражается хихиканьем.       Сезон экзаменов — трудное время для многих студентов. Джисон не слишком плох на этом фронте; конечно, немного напряжен в день экзамена, но в остальном он справляется с этим хорошо. Затем есть Минхо, дракон, чьи угрозы стали еще более свирепыми за последнюю неделю, и Чан, который не видел солнечного света черт знает сколько времени, и Чанбин. Для тех, кто относительно уравновешен, этот экзаменационный сезон обрушился на Чанбина как гром среди ясного неба. И по какой-то причине он решил разобраться с этим, попросив людей подтвердить, стоит ли беспокоиться о его яйцах, потому что он внезапно испугался, что это может быть так плохо, хотя все, кто видел их, уже подтвердили, что это не так.       (Все — это Хенджин, Чан, терапевт, врач кампуса и студент-медик, который проходит практику у упомянутого врача. Джисон не смотрел на них — хотя Чанбин просил его об этом — и не намерен это менять.)       — Тебя он тоже просил? — спрашивает он, ухмыляясь.       — Да, — говорит Феликс. — Я не собирался проверять их, но он выглядел таким расстроенным, потому что Сынмин уже отказался. И думаю, что Хенджин отказался от попыток обуздать его, потому что он выглядел таким смиренным, когда меня просили. Сказал мне просто пойти на это, если Чанбину станет легче от того, что у него будет шестое мнение.       Джисон снова смеется.       — Так ты сделал это? Ты пощупал его яйца?       — Это было клиническое обследование!       — Врожденный эротизм в клиническом осмотре яиц твоего соседа по комнате, чтобы он не плакал на экзаменах, — говорит он. — У Оливера Твиста был бы отличный день с этим.       — Какого хуя? Какое отношение к этому имеет Оливер Твист?       — Он был тем самым поэтом, не так ли? — отвечает Джисон, защищаясь. — Я клянусь, он был геем.       Феликс начинает смеяться так сильно, что едва может произносить слова.       — Нет! Это– это Оскар Уайльд! Оливер Твист — ребенок-сирота из фильма!       — Это не меняет дела!       Легко потеряться в разговоре с Феликсом, потому что всегда легко быть рядом с ним. Помимо первоначальной неловкости, когда они едва знали друг друга, и того, как начался сегодняшний день, Джисон не может вспомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя неловко рядом с ним. От него исходит успокаивающая энергия, которая исходит из каждой поры его тела, очарование его серьезности и искренности, которые не позволяют быть напряженным в его присутствии. Теперь, когда они снова разговаривают, непрекращающееся жужжание в теле Джисона успокаивается, сменяясь знакомым шипением их дружбы.       Он знает, что им все еще нужно обсудить то, что произошло, и они это сделают. Джисон не собирается убегать от этого, независимо от того, как сильно у него может возникнуть искушение, когда придет время. Однако сейчас он хочет посидеть здесь и наверстать упущенное. Хочет протянуть руку и заставить Феликса еще раз рассмеяться, отпустить дерьмовую шутку, которая не заслуживает того уровня веселья, которым он удостоен, и обменяться еще одной улыбкой.

✧︎✧︎✧︎

      Они не обсуждают слона в комнате, пока не покинут квартиру Чонина. Было бы немного странно обсуждать это там, даже если Джисон, возможно, забыл, что Чонин вообще должен был быть с ними, пока он не вернулся с кухни с кружкой горячего шоколада буквально на полчаса позже, чем обещал. Несмотря на то, что он готовил его для Джисона, он даже не дал ему напиток, а вместо этого осушил его одним глотком, глядя Джисону прямо в глаза. Он все еще не уверен, почему он это сделал, но он убедился, что драматично причитал о том, как Чонин разбил его сердце в ответ.       Но да, они не обсуждают поцелуи до тех пор, пока не уйдут.       — Мне жаль, — выпаливает Феликс, когда они спускаются на первый этаж. Лифт в квартале, к их ужасу, сломан, так что им приходится спускаться по шести лестничным пролетам. Когда Джисон смотрит на него в замешательстве, он уточняет:       — О том, что я сделал в ночь выступления. Прости.       Он не менее смущен.       — Ты сожалеешь? С чего бы тебе извиняться?       — Что значит, почему я не должен извиняться? — краснея, он говорит:       — Я заставил тебя поцеловать меня. Я не должен был этого делать, это было неправильно.       — Братан, — говорит Джисон, не веря своим ушам. Он не может поверить в то, что слышит. Феликс ни в коем случае не должен винить себя за то, что произошло, когда облажался лишь Джисон. — Ты ни к чему меня не принуждал. Я хотел поцеловать тебя, ты это знаешь.       — Да, но ты не хотел, — указывает он. — Я был тем, кто настаивал на этом-       — Все не так-       — Все было так, — настаивает он, но и Джисон тоже.       — Этого не было.       Он может отчасти понять, почему Феликс мог чувствовать себя плохо из–за этого — он прав, он действительно поощрял второй поцелуй. Но он не заставлял Джисона целовать его. Никто не заставлял его что-либо делать, он просто сделал это, потому что хотел. Это было глупое, безрассудное и эгоистичное решение Джисона на сто процентов.       — Послушай, если уж на то пошло, извиняться должен я. На самом деле, я хочу это сделать. Мне так жаль, Ликс. Я знаю, что поступил неправильно, и мне очень-очень жаль, что поцеловал тебя, когда не должен был. Это был такой идиотский поступок с моей стороны, и я, честно говоря, не виню тебя за то, что ты не захотел быть рядом со мной после этого. Я просто– пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что сожалею. Я чувствую себя так ужасно из-за того, что произошло.       На этот раз настала очередь Феликса быть озадаченным. Его брови хмурятся.       — О чем ты говоришь? Я попросил тебя поцеловать меня.       — Я знаю, что ты это сделал. Но с моей стороны было неправильно вот так воспользоваться тобой-       — Воспользоваться мной? — недоверчиво повторяет он. Он на ступеньку ниже Джисона, поставив ноги на площадку этого этажа, так что прямо сейчас они более или менее смотрят друг другу в глаза. Что означает, что Джисон не может пропустить то, как выражение его лица искажается, становится озадаченным. — Как ты это сделал?       — Я- я имею в виду, — Джисон моргает, необъяснимо взволнованный. Он думал, что это очевидно. Ему серьезно нужно объяснять это по буквам? Он, заикаясь, краснеет:       — Ты сказал мне, что я тебе нравлюсь.       — Да, и?       — И… — дерьмо. Ему правда придется объяснить это по буквам. — И я рассказал тебе о том, на что похожа ситуация для меня и того… того парня, которого я упомянул. Тот, который мне…       — Нравится? — Феликс подсказывает, когда запинается.       — Да. Он, — Джисон еще больше краснеет, кивая.       — Я это знаю, — говорит он. — Ты довольно ясно высказался обо всем этом. Так при чем здесь 'использование'? Потому что не похоже, что ты меня обманывал. Я знал, что не нравлюсь тебе в ответ, и все равно хотел тебя поцеловать.       Он искренне не может поверить, что они ведут этот разговор. Обычно они оба настроены более или менее на одну волну, но прямо сейчас, кажется, они даже не находятся в одном и том же измерении мышления. Он чувствует, что его голова вот-вот взорвется.       — С моей стороны все равно было неправильно это делать, — говорит он. — Это было несправедливо.       Феликс этого не потерпит.       — Чушь собачья. Я поцеловал тебя, потому что хотел это сделать. Меня не волновало, нравлюсь я тебе в ответ или нет– я имею в виду, я надеялся, очевидно, но это было в общих чертах. Когда я попросил тебя поцеловать меня во второй раз, я точно знал, во что ввязываюсь. Я знал, что тебе нравилось целовать меня, даже если я не нравился тебе так, как ты нравишься мне. Для меня это не имело значения. Я мог бы поцеловать тебя прямо сейчас, и это было бы то же самое.       Непрошеный взгляд Джисона устремляется ко рту Феликса. Он вспоминает, как приятно было прижиматься к нему, вспоминает приятную тяжесть своего тела, когда он укладывал Джисона на диван, поглаживая его бока. Вспоминает, каким хорошим был поцелуй, каким тщательным и внимательным был Феликс, точно знающий, что нужно сделать, чтобы Джисон растаял в его объятиях. У него немного пересыхает во рту. Тупо, но горячо. Поцелуй был глупо жарким, когда это произошло.       На несколько секунд позже он понимает, что пялится. Униженный, он отрывает взгляд от надутых губ Феликса, только чтобы быть встреченным понимающим блеском в глазах.       — Ты все еще хочешь поцеловать меня, да? — это сказано с легкой ноткой удивления, а также небольшого удовлетворения в голосе Феликса.       Джисон краснеет.       — Я этого не говорил.       — Но ты также этого не отрицал, — указывает он.       Взволнованный, все, что он может сделать, это моргать и заикаться в своем ответе. Это странное жужжание снова вернулось в его тело, заражая кости и наполняя уши статикой. Его пальцы дрожат на кончиках. Он пытается взять ситуацию под контроль, но ему это не совсем удается.       — Это- это не важно. Вообще не имеет значения, хочу я тебя поцеловать или нет, это все равно было бы неправильно. Все, что было в прошлый раз, по-прежнему в силе. Просто потому, что–, — он сглатывает комок в горле. Какого черта он так сильно запинается в словах? Он пытается снова. — Я забочусь о тебе, Ликс. Может показаться, что это не так, но это правда.       — Я знаю это, — спокойно говорит он.       — И прости, — продолжает Джисон, и этот комок растет с каждым словом. В уголках его глаз появляются слезы, хотя он не в том положении, чтобы начинать рыдать. Ему просто очень нужно, чтобы Феликс понял, как сильно он сожалеет о том, что причинил ему боль. — Я знаю, как дерьмово это — любить кого-то и не получать взаимности. Прости, что поставил тебя в такое положение, но, клянусь, это не твоя вина, это полностью моя. Ты- ты удивительный, слишком удивительный, чтобы тратить свою привязанность на какого-то неудачника вроде меня, и я знаю, ты сказал, что приставал ко мне, зная, что ты мне не нравишься в ответ, но это- это тоже не в твоей власти, хорошо? Это тоже моя вина. Я не должен был целовать тебя только потому, что это заставило меня почувствовать себя хорошим и желанным, и- и с моей стороны было действительно эгоистично вот так пренебречь тобой и-       — Эй, эй, эй, — бормочет Феликс, мягко прерывает, когда Джисон начинает плакать. Ну, на полном серьезе реветь, а не просто всхлипывать. Он стаскивает Джисона с последней ступеньки и заключает его в объятия. — Что это за гидротехнические сооружения?       — Не знаю, — выдыхает он, слепо утыкаясь головой в изгиб шеи Феликса. — Думаю, что мне не нужно многого, чтобы заплакать.       Феликс немного смеется, хотя звук не злой. Он сжимает талию Джисона.       — Я думаю, что мы оба, возможно, немного суровы к самим себе.       — Но я видел твои твиты. И я знаю, что расстроил тебя.       — Не-а, — легко отвечает он. Еще одно сжатие. — Я был расстроен ситуацией в целом, а не тобой. Просто понадобился день или два, чтобы немного поскандалить, используя мемы и саундтрек к Школьному мюзиклу 2, потому что я чертовски неуклюж, и не знаю, как справиться со своими чувствами, как нормальный человек. Хотя в свою защиту скажу, что Gotta Go My Own Way — самая душераздирающая песня, которую я когда-либо слышал, так что я собираюсь сказать, что она мне подходит.       Джисон издает влажный смешок. Затем он указывает:       — Но ты избегал меня дольше, чем день или два.       — Не потому, что я был зол на тебя. Мне просто было стыдно за то, что я подтолкнул тебя к поцелуям со мной.       — Ты не подталкивал меня к этому-       — Значит, ты не использовал меня, — отвечает Феликс так же твердо. Его грудь вздымается, и все опускается со вздохом. Отстраняясь, он предлагает Джисону присесть рядом с ним на одну из ступенек, а затем берет его за руку, рассеянно поглаживая костяшки пальцев. — Я хотел поцеловать тебя. Ты хотел поцеловать меня. Может быть, нам стоит просто оставить все как есть.       — Но ты сказал, что я тебе нравлюсь, — глупо говорит Джисон.       — Потому что это так.       Это означает, что они не могут оставить все как есть. Могут ли они?       Феликс продолжает поглаживать руку Джисона в повторяющемся успокаивающем ритме.       — Ранее ты сказал, что с твоей стороны было эгоистично поцеловать меня, так как ты сделал это только потому, что было приятно чувствовать себя желанным, — Джисон открывает рот, чтобы объяснить, но продолжает говорить. — Ты не единственный, кто так поступил. Я… Я не могу поверить, что признаю это, потому что это немного жалко, но я тоже это сделал. Я знал, что тебе нравится целовать меня, и я подумал, что если мы уже делали это однажды, было бы неплохо, если бы мы сделали это снова. Чтобы я мог притвориться, что я все-таки тебе нравлюсь.       Ох.       Минхо предположил то же самое, когда Джисон рассказал ему о случившемся, и хотя он принял это к сведению, он не ожидал, что Феликс подтвердит это. Немного грустно, когда он думает об этом. То, как они оба играли в иллюзию, потому что это было легче, чем смотреть правде в глаза.       — Так ты на меня не злишься?       Феликс медленно качает головой.       — Нет. Ты злишься на меня?       — Нет, конечно, нет, — быстро говорит он, ужасаясь этой мысли.       — И ты не- ты не собираешься перестать быть моим другом? — спрашивает он. Страх мелькает на его лице, и его хватка на руке Джисона усиливается. — Даже если у меня есть чувства к тебе? Я обещаю, что забуду тебя, просто, пожалуйста, не-       — Ликс, — вмешивается Джисон. Он переплетает свои пальцы с пальцами Феликса, посылая ему ободряющую улыбку. — Я никуда не ухожу, хорошо? Я, честно говоря, очень забочусь о тебе. Я знаю, что все может быть по-другому, и я сожалею об этом, но я никогда не перестану быть твоим другом только потому, что я тебе нравлюсь. Я имею в виду, если уж на то пошло, мне лестно, что ты так думаешь обо мне, — он пытается поднять настроение шуткой. — Ты застрял со мной на всю жизнь, чувак. Извини.       Феликс смотрит на него большими, полными надежды глазами.       — Правда?       — Да.       — И ты также не будешь относиться ко мне по-другому? Потому что я знаю, это может быть неловко, но я не хочу, чтобы это повлияло на нашу дружбу. Я хочу, чтобы все оставалось так, как есть- хотя, если я сейчас заставляю тебя чувствовать себя неловко, я пойму.       — Ты никогда не ставил меня в неловкое положение, — говорит ему Джисон. — И я не буду относиться к тебе по-другому, не волнуйся. С чего бы мне это делать?       Их дружба была просто прекрасной до того, как Джисон узнал, что нравится Феликсу. Почему он должен вести себя по-другому сейчас?       Феликс расслабляется с облегчением.       — Спасибо, Сонни. Ты понятия не имеешь, как много это значит для меня. Я знаю, что ты мне нравишься, но в первую очередь ты мой друг, и я не хочу, чтобы это когда-либо менялось.       — Этого не будет, — обещает ему Джисон.       — И если я когда-нибудь перейду границы дозволенного и поставлю тебя в неловкое положение, пожалуйста, дай мне знать.       — Ты этого не сделаешь, — как он сказал ранее, он никогда не чувствовал себя неловко рядом с Феликсом. Не совсем. — Но то же самое относится и к тебе. Если я заставляю тебя чувствовать себя некомфортно или как-то перегибаю палку, пожалуйста, дай мне знать, чтобы я больше так не делал.       — Ты этого не сделаешь, — вторит Феликс, но улыбка, которой он одаривает Джисона, благодарна. Он снова сжимает его руку. — Так это значит, что у нас все в порядке, да?       Джисон кивает. На его лице появляется улыбка.       — Я бы сказал, что да. Хотя еще раз прошу прощения за все это.       — Если это из-за поцелуя, тебе нужно перестать извиняться, — говорит он, хотя выговор звучит игриво. — Я же говорил тебе, мы оба поступили плохо по отношению к друг другу!       — Все равно-       — Нет! Я не хочу это слышать! Давай просто согласимся, что это был хороший поцелуй, и оставим все как есть.       Это замечание заставляет Джисона разразиться низким смехом. Уши краснеют, но он признается:       — Это был хороший поцелуй. Так что ты не ошибаешься.       — По крайней мере, из этого вышло что-то хорошее, — жизнерадостно говорит Феликс. Он опускается на следующую ступеньку, хотя металлический край этой ступеньки, должно быть, убийственно давит ему в спину. — Жаль, что все было отчасти испорчено этой встревоженной мешаниной. Это не совсем то, что я себе представлял.       Джисон открывает рот, чтобы снова извиниться, только чтобы заслужить острый предупреждающий взгляд. Он закрывается. Сообщение получено.       Вместо этого он пожимает плечами.       — Думаю, сейчас мы ничего не можем с этим поделать.       Феликс соглашается с этим кивком. Затем он бросает хитрый взгляд уголком глаза, отваживаясь с небрежным видом:       — Я хочу сказать… технически, мы могли бы что-нибудь с этим сделать. Если захотим.       Джисон хмурится.       — Мы могли бы решить это?       — Да, — румянец заливает его сливовые щеки. — Мы могли бы… Я не знаю, мы могли бы вроде как поцеловаться в последний раз?       — Что?       — Ладно, прежде чем ты списываешь меня со счетов как оппортуниста, выслушай меня, — быстро говорит он, прежде чем Джисон успевает убежать. Не то чтобы он собирался этого делать. Нет, он просто пялится на Феликса, как идиот. Феликс объясняет:       — Я не говорю, что ты должен поцеловать меня, но мы оба хотим поцеловать друг друга, верно? Например, когда ты убираешь все лишние буквы и цифры из уравнения. Мне нравится целовать тебя, тебе нравится целовать меня. Что-то в этом роде.       — Но беспорядок все еще там, — говорит Джисон.       — Не спорю. Но таков и тот факт, что я действительно собираюсь забыть тебя, Сонни. Например, да, это может занять у меня некоторое время, и это своего рода дерьмо — знать, что между нами ничего не получится, но это нормально. И, кроме того, все, что мне нравится в тебе, мне нравится в любом случае в Хан Джисоне, моем друге. Просто сейчас это немного усилено.       При этих словах Джисон не может удержаться от ухмылки. Это такой феликсовский способ изложения вещей. Он повторяет улыбку, глаза мягкие, как ириски. Вслед за этим он еще раз сжимает руку Джисона.       — Ты мой друг, — говорит ему Феликс. — Ты слишком много значишь для меня, чтобы потерять. И когда мы оглядываемся назад на это в будущем, я не хочу думать о том, что мы целовали друг друга только потому, что хотели притвориться, что все немного по-другому. Не было бы лучше, если бы мы были двумя друзьями, которые целовались просто потому, что нам этого хотелось в то время? Ты понимаешь, что я имею в виду?       — Без понятия, — говорит Джисон. — Ты все еще кажешься мне немного оппортунистом, -за это он получает щипок за бедро. Он хихикает, отдергивая ногу, прежде чем признать:       — Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду.       — Круто. Как я уже сказал, мы не обязаны этого делать. Если мы этого не сделаем, это тоже круто. Мы разобрались во всем между нами, так что, честно говоря, я в порядке в любом случае. Я просто подумал… может быть, было бы неплохо завершить все это на более приятной ноте, чем то, как мы закончили прошлой ночью. Я даже не знаю, имеет ли это смысл, но это то, что я хотел сказать.       — В этом есть смысл, — отвечает Джисон, потому что, как ни странно, так оно и есть.       Ему понравилось целоваться с Феликсом прошлой ночью, но он сделал это не совсем по хорошей причине. По крайней мере, не во второй раз. Ему понравилось это настолько, что он захотел поцеловать его снова, несмотря на то, что знал лучше. Было бы здорово, если бы они могли сделать именно это: поцеловаться в последний раз просто потому, что они этого хотят. Потому что им это нравится.       — Я правда хочу поцеловать тебя, — признается он.       Феликс пожимает плечами.       — Так тогда поцелуй меня.       Так Джисон и делает.       Он наклоняется, чтобы обхватить лицо Феликса свободной рукой и прижимает их губы друг к другу, нежно, но обдуманно. Феликс пробуждается к жизни рядом с ним с тихим вздохом. Его руки скользят по талии Джисона, чтобы он мог притянуть его к себе должным образом, и они обмениваются поцелуями в последний раз. В уравнении нет беспорядка, никаких скрытых мотивов. Ничего, кроме приятного обмена мнениями, не предназначенного ни для кого, кроме них самих.       Когда они отрываются друг от друга, Феликс прижимается носом к носу Джисона. Их глаза остаются закрытыми. Их легкие втягивают один и тот же пузырь воздуха.       Затем Феликс трясется с тихим, беззвучным смехом.       — Может быть, я немного оппортунист, — признается он.       Джисон отстраняется с раздраженным стоном.       — Ты смешон.       — Совсем немного!       — И настоящая угроза.       — Я тебе таким нравлюсь.       Может быть, и так, но Джисон отказывается доставить ему удовольствие признанием этого. Ему это и не нужно. Смеясь, Феликс обнимает его за плечи, а затем утыкается в него носом, ласково, как щенок, и Джисон удерживает его положение своей рукой. Они расходятся только тогда, когда группа парней, которые пытаются пронести семидесятидюймовый телевизор вверх по лестнице, заворачивает за угол и вежливо просит их убраться с дороги.       — О, эй, — один из них ярко пыхтит, когда Джисон и Феликс шаркают мимо. — Ты парень из Девятого округа! Тот, у кого классная куртка!       Слова адресованы Феликсу. Он в замешательстве склоняет голову набок, прежде чем его лицо проясняется и он озаряется улыбкой.       — О да, это я! Ты — Чэнле, верно?       — Ага, — говорит другой парень — по-видимому, Чэнле. — Просто из любопытства, сколько ты готов заплатить за ту куртку? Мне правда она понравилось.       — Э-э… нисколько? Раньше она принадлежала моему отцу, так что она не продается.       Чэнле вздыхает.       — Дерьмо.       — Прости, — говорит Феликс.       — Не беспокойся, — легко говорит он. — Если ты когда-нибудь передумаешь, просто напиши мне в твиттере. Я с радостью избавлю тебя от этой куртки.       С этими словами он переключает свое внимание на то, чтобы помочь своим друзьям затащить телевизор на следующий лестничный пролет. Джисон ошеломленно смотрит, как они уходят.       — Кто это был? — спрашивает он.       Феликс пожимает плечами.       — Один из парней, с которыми Хенджин тусовался в Девятом округе прошлой ночью — знаешь, те, кто говорили, что они будут громче болеть за своего друга Марка Ли, чем мы за 3RACHA? Ему понравилась куртка, которая была на мне.       — О, — говорит Джисон. — В этом есть смысл. Это была классная куртка.       — Я это знаю — радостно говорит он. Он соединяет их руки и начинает тащить Джисона к следующей лестнице, ведущей вниз. — Давай, пойдем выпьем кофе. Я даже заплачу за тебя, поскольку в итоге ты так и не получил того горячего шоколада.       — Ну… если ты предлагаешь, то конечно. Почему бы и нет?       Он позволяет Феликсу тащить его за собой, с удовольствием слушая его болтовню о кофейне, которую они недавно открыли с Сынмином, и о том, какое темное жаркое они предлагают. На сердце у него легче, чем когда-либо за последние дни.

✧︎✧︎✧︎

      Наконец-то сезон экзаменов подходит к концу. По настоянию Чонина энтузиасты баклажанов собираются, чтобы отпраздновать окончание этого сезона игрой в снежки. Джисон волочится в парк, который они выбрали полем битвы, и со стоном падает в объятия Чанбина. Возможно, он и согласился поиграть в снежки в чате, но теперь, когда он здесь, он просто хочет выпить немного горячего шоколада, а потом, может быть, вздремнуть.       — Ну, ну, Сонни, — любезно говорит Чанбин. Он отстраняется, чтобы погладить Джисона по голове, хотя одна рука все еще лежит у него на плечах. — Ты выживешь. Как-нибудь. И я тоже, если уж на то пошло. Я поразмыслил обо всем и думаю, что немного погорячился со всей этой историей с яичками. Мои яйца чувствуют себя прекрасно, с ними вообще ничего не случилось!       — О, так что теперь ты мне веришь, — ворчит Хенджин из 'пингвиньей кучки', в которой он находился с Сынмином, Чонином и Феликсом. — Я говорил тебе снова и снова, что с твоими яйцами все в порядке, и ты просто был напряжен, но ты отказывался меня слушать.       — Прости, малыш, — говорит Чанбин. — С этого момента единственный человек, который будет видеть мои яйца — это ты.       Он посылает Хенджину отвратительное сердечко на пальце и воздушный поцелуй. Чан и Джисон обмениваются взглядами отвращения поверх головы Чанбина. Хенджин, с другой стороны, издает веселый возглас и ловит воздушный поцелуй, чтобы спрятать его в карман.       Единственный человек, который еще не прибыл на сцену — это Минхо. Примерно через десять минут он вразвалку подходит к группе, одетый в пуховое пальто и шляпу, с пушистым шарфом, обернутым вокруг шеи. Даже с маской, закрывающей нижнюю половину его лица, Джисон может сказать, что он дуется.       — Ты выглядишь уютно, — восхищенно комментирует Чан.       Минхо ворчит на него, как на Гринча.       — И чувствую себя так же. И что?       Смеясь, Чан касается их плеч друг о друга.       — Ничего. Это мило.       То, что видно на лице Минхо, покрывается румянцем. Джисон улыбается про себя, счастливый видеть это. Ему нравится видеть Минхо с кем-то, кто искренне заботится о нем.       — В любом случае, — говорит Минхо, прочищая горло и обращаясь ко всей группе, — как мы играем?       — Мы можем создать две команды из четырех человек, — предлагает Сынмин. — Так было бы справедливо.       Чонин кивает.       — Да. Или может быть каждый сам за себя.       Предложение повисает в воздухе. На мгновение все восемь из них смотрят друг на друга, застыв в своих позах. Затем внезапно они приступают к действию. Воздух наполняют боевые кличи, Хенджин наносит удар корпусом Сынмину и Феликсу одновременно, а Джисон визжит, как банши, отскакивая в сторону, прежде чем он сможет упасть вместе с Чанбином, когда Чан набрасывается на него. Битва началась. До его ушей доносится злобное хихиканье. Джисон оборачивается и обнаруживает Чонина, распростертого на животе, а Минхо оседлал его спину, его явное ликование — не что иное, как злорадство.       — Какого хуя, почему ты такой тяжелый? — Чонин вопит, пытаясь сбросить нападавшего, но безуспешно.       Джисон начинает действовать.       — Я спасу тебя, Айэн-а! — кричит он, подбегая к ним. Крича, он бульдозером проносится мимо Феликса и Сынмина, полный решимости спасти своего лучшего друга.       Выстрел раздается из ниоткуда. В одну секунду он ковыляет по снегу; в следующую ледяная ракета рикошетом попадает прямо ему в грудь. Он хрипит, когда из его легких выбивают воздух. Кто, блять, это сделал?       Когда он поворачивается, его встречает дерьмовый смех Хенджина. Маленький придурок.       — ЙА, ХВАН ХЕНДЖИН!       План спасения Чонина вылетает из окна. Безумно крича, Джисон бросается вперед, как бык. Ему удается уловить панику в широко раскрытых глазах Хенджина, прежде чем он поджимает хвост и убегает, визжа при попытке к бегству. И все же Джисон — ничто иное, как настойчивость, когда он хочет быть. Несколько минут спустя ему удается повалить Хенджина на землю, победоносно крича.       — Наслаждайся своим гребаным мороженым, сука! — орет он, размазывая перчаткой снег по щеке.       Хенджин со смехом отталкивает его.       — Соси мой член, Хан Джисон.       — Нет, спасибо, — язвит он. — Был там, делал это, не рекомендовал бы это никому другому никогда.       — Отъебись, — хохочет он, а затем переворачивает их, так что Джисон приземляется лицом в снег.       К тому времени, как он поднимается, отплевываясь, Хенджин сумел подняться и убежать, направляясь на поиски своей следующей жертвы. Покачав головой, Джисон следует их примеру и решает выследить и свой новый источник добычи.       Все мысли о горячем шоколаде и дремоте у уютного камина были сметены его адреналином. Прямо сейчас единственное, что имеет значение — это игра в снежки. Это спасает Чонина от гнева Чанбина, но тот, в свою очередь, предает его. Объединяется с Сынмином в заговоре против Минхо. Запрыгивает на спину Чана и требует, чтобы он бросился в бой в качестве его коня. Кого волнует сон, когда он может расслабиться и, наконец, на этот раз избавиться от своих забот — потому что как они вообще могут существовать, когда жизнь такая веселая и беззаботная?       Его энергия не иссякает, несмотря на то, что они бегают целую вечность. Когда он видит Феликса, отдыхающего возле наполовину сформированного снеговика, она на самом деле возрастает.       — Эй, Ли Енбок! — зовет он, преодолевая разделяющее их расстояние.       В его руках лежит огромный зловещего вида снежок. Феликс должен понять, что он собирается с ним сделать, потому что его первоначальная улыбка превращается в панику.       — Не смей, Сонни-       — О чем ты говоришь? Я ничего не делаю, кроме как просто иду.       Конечно, после этого он бросается вперед, как тигр, нашедший свежую добычу. Феликс кричит и убегает с дороги так быстро, как только может. Смеясь, Джисон бросается в погоню. Феликс быстрее его, но он достаточно решителен, чтобы догнать, поэтому он продолжает двигаться вперед, оставаясь у него на хвосте, даже когда Феликс делает зигзаги по всему парку, зовя на помощь.       Когда Феликс наконец останавливается, Джисон призывает свои запасы адреналина преодолеть разделяющие их метры, пока не врезается в него сзади. Торжествующе хихикая, он обнимает Феликса, а затем хлопает снежком по его груди. Он собирается позлорадствовать, когда понимает, почему Феликс вообще перестал убегать.       Чан и Минхо стоят по другую сторону снежной гряды рядом с ними, последний опирается на локти, в то время как Чан опускается на колени рядом с ним. Они оба раскраснелись, с губами, свежими от поцелуя, достаточно неуклюже изогнутыми, чтобы через несколько секунд выдать насмешку.       — Вы двое целовались? — восхищенно спрашивает Джисон.       В этот момент Минхо становится пурпурным.       — Заткнись.       Он не может сдержать неожиданный приступ смеха, который вырывается у него. Положив подбородок Феликсу на плечо, он говорит:       — О боже. Так и есть.       — Это правда, — признается Феликс. — Я видел их.       — Ты не возражаешь? — Чан резко перебивает.       Они все смотрят на него с удивлением. Суровое выражение кривит рот Чана, граничащее с раздражением. Это не отталкивает Джисона — на самом деле совсем наоборот. Учитывая, насколько он скрытен, Джисон никогда не видел, чтобы Чан так реагировал на кого-либо, в кого он был влюблен. Пиздец. Он, конечно, горит желанием вернуться к осквернению Минхо посреди публичного места.       — Вовсе нет, — говорит Джисон, чертовски противно. — Продолжайте. Не позволяйте нам мешать вам двоим веселиться.       Феликс поворачивается в его объятиях, чтобы нежно хихикнуть ему в шею. Они обмениваются взглядом, наполовину удивленным, наполовину ликующим, а затем одновременно взлетают, прежде чем кто-нибудь из третьекурсников может заставить их есть снег за то, что они смеялись над ними. Рука Феликса проскальзывает в его руку, направляя их бегство, когда они начинают неудержимо смеяться.       — Инни! — зовет он. — Инни, ты не поверишь, что мы только что видели!