kiss away the past

«Голос Джисона чуть громче шепота в переулке, когда он говорит:

— Как я на тебя смотрю?

— Например, как сейчас.

— Но я всегда смотрю так на тебя, — говорит он.

Нижняя губа Феликса дрожит.

— Именно.»

▶ СЕЙЧАС       Сказать, что Минхо разозлился, когда узнал о драке с Санхуном — это ничего не сказать. Он возвращается из Гимпо в воскресенье днем, сверкая врывается в дверь, требуя рассказать, что, блять, заставило их всех совершить нечто столь идиотское, как-то, что, как он видел, транслируется в онлайн-кругах университета. Отчасти его неистовство подпитывается паникой; после того, что случилось, когда они с Санхуном ругались в последний раз, он (естественно) в ужасе от того, что это может означать для него сейчас. И Джисон понимает это, правда, но он также знает, что Минхо замалчивает многое из того, что говорит о нем Санхун, и ожидает, что все остальные будут делать то же самое, просто потому, что мерзкие замечания не о них. К сожалению, мир устроен не так.       — Я должен был просто позволить ему так говорить о тебе? — разочарованно спрашивает Чан. — Он делает это, потому что думает, что это сойдет ему с рук, и он хочет посмотреть, как далеко он может зайти с нами.       — Меня не волнует, что Санхун говорит обо мне, — выпаливает Минхо.       — Ну, я знаю. И я не собираюсь просто сидеть там, как идиот, пока кто-то вроде этого дерьма распускает язык, говоря все это ужасное дерьмо о тебе-       — Это дерьмо не о тебе, Чан! — вспышка гнева вырывается из Минхо подобно фейерверку, плюясь и шипя на концах. — Все это не о тебе! Ты когда-нибудь задумывался о том, как чертовски эгоистично было ссориться с кем-то, кто, ты знаешь, развернется и выместит это на мне? Или твоя гордость была единственным, о чем ты думал в этой ситуации?       Все, что Чан собирается сказать, застревает у него в горле. Он запинается, глядя на Минхо с обиженным выражением лица.       — Это несправедливо, Минхо.       Оказавшись с ними вдвоем на кухне, Джисон обменивается испуганным взглядом с Феликсом через стол. Он не мог представить, что возвращение Минхо из Гимпо пройдет таким образом. Он ожидал объятий и поцелуев; Минхо с гримасой осматривает разбитые костяшки пальцев Чана и что-то бормочет о том, какой он идиот (но он идиот Минхо, и это, в конце концов, главное). Он недооценил, какое влияние Санхун все еще оказывает на Минхо. Хотя он предпринял сознательные усилия, чтобы все исправить, у него все еще есть некоторые способы продвинуться на этом фронте, и ясно, что это одна из стен, которую он не был готов разрушить.       — Думаю, нам всем нужно немного успокоиться, — говорит Феликс, пытаясь сгладить ситуацию.       — Я спокоен! — огрызается Минхо. После сердцебиения, воцарившегося в комнате, он грубо добавляет:       — Простите. Мне не следовало так огрызаться. Это грубо с моей стороны.       — Все нормально.       — Нет, это не так, — он вздыхает и пощипывает переносицу. Агрессия, которая привела его в квартиру Чана, ускользает, оставляя после себя усталость. — Извините, ребята, я просто… не ожидал, что вы когда-нибудь серьезно влезете в драку с Санхуном. Как я знаю, вы все упоминали о желании сделать это раньше, но я не думал, что это когда-нибудь станет реальностью, ладно? И думаю, что известие о том, что это действительно произошло, испугало меня больше, чем я предполагал. Я не хочу, чтобы вся эта история с моей диссертацией повторилась, особенно когда я так близок к ее окончанию.       — Этого не будет, — Джисон тянется через стол, пытаясь встретиться с рукой Минхо, которая лежит на спинке стула. Обхватывая пальцами кончики пальцев Минхо, он сжимает их со всем комфортом, на который способен под таким углом. — У нас есть все меры безопасности, помнишь? Новый пароль, карта памяти, тот факт, что ты отправляешь копию по электронной почте своему преподавателю, а также отправляешь ее должным образом онлайн… Он не сможет снова тебя саботировать.       — Я в курсе, просто-, — Минхо останавливается, раздраженно стискивая зубы, когда паника начинает просачиваться в его голос. Джисон может видеть, как он борется с этим, не желая казаться уязвимым перед ними, потому что где-то в голове Минхо уязвимость все еще приравнивается к слабости. Он также видит момент, когда он берет себя в руки, и снова принимает тот факт, что ему не всегда нужно держать себя в руках перед другими людьми. Он тихо признается:       — Я не знаю, на что он способен. И это… пугает меня до чертиков.       Чан шевелится у холодильника.       — Я понимаю, — говорит он. — Ты прав, я об этом не подумал. Прости, малыш, я не должен был реагировать на то, что он говорил. Я сыграл ему на руку.       — Нет, не- не извиняйся передо мной, — Минхо снова вздыхает. — Если бы все было наоборот, я бы сделал то же самое. Я не могу винить тебя за то, что ты отреагировал на то, что он говорил. Это не твоя вина, что он такой засранец.       — Если это поможет, я не думаю, что Санхун что-нибудь предпримет, — предлагает Джисон. — Он просто раздвигал свои границы, как говорит хен. Теперь он знает, что у Чана — или у любого из нас, на самом деле — нет проблем с тем, чтобы дать отпор, он знает, что больше нет смысла чем-либо рисковать. Я считаю, он просто болтал языком и не понимал, что это и правда может обернуться против него, если он это сделает.       — Может быть…       Минхо все еще кажется неубежденным, он тревожно кусает губу, обдумывая ситуацию. Теперь, когда он погасил пламя своего гнева, Джисон толкает брауни в его сторону. Может быть, немного вкусняшек, предписанных Ли Феликсом, будет достаточно, чтобы утешить его на данный момент. И даже если это не так, по крайней мере, это вкусно в любом случае.

✧︎✧︎✧︎

      К облегчению Минхо, его диссертация завершена и отправлена без каких-либо дальнейших проблем. Санхун больше не появляется и не выскакивает из тени в неурочный час, как местное пугало, чтобы причинить неприятности, а в уведомлениях Минхо по-прежнему отсутствуют какие-либо неизвестные номера. Его университетское облако также не было таинственным образом стерто за ночь, и его почтовый ящик остается блаженно очищенным от подозрений после того, как он проверил его несколько раз в течение следующих дней. На самом деле, если не считать единственного полувирусного видео и недельного запрета клуба, драка в Девятом округе не имеет для них никаких реальных последствий.       Тем временем учебный год снова набирает обороты, мчась к своему концу с головокружительной скоростью. Такое чувство, что всего несколько мгновений назад Джисон отсчитывал дни до январских экзаменов; теперь он снова усеивает календарь в своей комнате крестиками, следя за надвигающимся множеством выпускных, запланированных на июнь. Семестр пролетел, как кажется, в мгновение ока. Менее хаотично, чем в первом семестре, не так омрачено слезами, замешательством или неприятными последствиями; весна осталась верна своей природе и названию. Глоток свежего воздуха, время новых начинаний и перемен.       Воздух в библиотеках, в которых Джисон вынужден заниматься, не особенно свежий. Он покрыт пылью тысяч томов и отягощен тревогами, вызванными экзаменами, которые преследуют людей, населяющих ее. Он, зевая, просматривает заметки и карточки, записывает ответы на прошлые работы, которые нашел в Интернете, а затем просматривает их снова, сверяя свои ответы с таблицами оценок, которые он откопал из тех же интернет-архивов. Холодный американо заменяет кровь в его венах. В эти дни он смахивает на машину для приготовления кофе.       Другими словами, он мечта Сеульского университета.       В дни, когда погода особенно хороша, он и некоторые из баклажанов — обычно Чонин и Феликс, хотя иногда к ним присоединяются и Хенджин с Сынмином, — находят хорошее местечко во дворе, чтобы отдохнуть и позаниматься на солнышке, делая все возможное, чтобы максимально использовать хорошую погоду без ущерба для их подготовки. Хены редко присоединяются к ним в таких случаях. Отчасти потому, что Минхо, как было установлено ранее, становится похож на огнедышащего дракона всякий раз, когда его беспокоят оценки, а отчасти потому, что у Чанбина и Чана есть свои собственные проблемы, о которых нужно беспокоиться. Они запираются в музыкальных студиях на весь день для своих проектов последнего года, полные решимости довести все до совершенства, прежде чем это нужно будет сдавать.       — Я забыл, как выглядит мой собственный парень, — жалуется Хенджин в один из дней, когда они занимаются на улице. Он вздыхает, как персонаж романтического фильма, и печально смотрит на фотографию Чанбина в своем телефоне. — Я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз целовались.       Сынмин закатывает глаза.       — Ты такой драматичный. Это было прошлой ночью, когда он проводил тебя из танцевальной студии до моей квартиры. Буквально меньше двадцати четырех часов назад.       — Это был обычный чмок. Чмок — это не поцелуй, он не считается.       — То же самое.       — Нет.       — Если Чанбин сделает это с кем-то другим, и ты знаешь, что это разозлит тебя, тогда это считается, — парирует Сынмин.       Хенджин откидывает волосы назад и бросает на него надменный взгляд.       — Я бы разозлился, если бы Чанбин держал кого-то за руку, не говоря уже о том, чтобы чмокнуть его в губы. Так что твоя точка зрения несостоятельна, Ким Сынмин. Я все еще прав.       — Кстати о руках, — прерывает Чонин, протягивая руку через середину их учебного круга и без предупреждения роняя учебник, — у меня сводит ее судорогой, и мне нужно, чтобы кто-нибудь помассировал ее прямо сейчас. Желательно до того, как я отрежу ее и брошу по двору, как летающую тарелку.       — Ты слишком много тусовался с Минхо-хеном, — говорит Сынмин с гримасой, даже когда протягивает руку, чтобы помассировать ноющую ладонь Чонина.       Что иронично, потому что в последнее время никто не общался с Минхо, особенно учитывая то, как все они были погружены в свои учебники.       Однако в следующие выходные все меняется. Ходят слухи: теперь, когда Чанбин и Чан также представили свои диссертации, они хотят отпраздновать свою вновь обретенную свободу, устроив небольшую вечеринку в своей квартире в субботу. Если честно, это просто вечеринка с пиццей и соджу для их группы, но поскольку они давно не собирались вместе, то это считается событием. На данный момент Джисон просто рад, что увидит что-то, чего нет внутри учебника. Он направляется в их квартиру немного раньше, чем указано в приглашении Чана, в основном потому, что ему скучно, и он знает, что его не прогонят за дверь.       — Ты пришел рано, — удивленно отмечает Чанбин, впуская Джисона. — Разве ты обычно не опаздываешь на полчаса на подобные мероприятия?       — Кто бы говорил, — говорит Джисон. — Ты когда-нибудь приходил на что-нибудь вовремя? Ты бы опоздал на собственные похороны, если бы мог это сделать.       — Эй! Мне не нужно сидеть здесь и выслушивать всю эту клевету в моей собственной квартире! В основном потому, что я собираюсь пойти в душ, как собирался сделать последние два часа, — он неопределенным жестом указывает на остальную часть квартиры. — Чувствуй себя как дома.       Джисон отшатывается назад, притворяясь смертельно раненым.       — Бросаешь меня так быстро? Как ты мог!       — Очень легко. Смотри.       Он быстро разворачивается на каблуках и направляется в ванную.       Как раз перед тем, как его лицо скрывается из виду, Джисон замечает на нем веселье. Он раздраженно качает головой, крича ему вслед:       — По крайней мере, скажи мне, где остальные!       — Чан в магазине, Ликс в своей комнате. Иди и побеспокой их вместо меня!       С последней усмешкой Чанбин захлопывает дверь ванной, отрезая их друг от друга. Джисон сердито смотрит на место, которое Чанбин занимал всего несколько секунд назад, и фыркает. Он не может поверить, что притащил свою задницу сюда только для того, чтобы через три секунды остаться ни с чем. Ну что ж. По крайней мере, Феликс рядом, чтобы составить ему компанию. Все еще в хорошем настроении, Джисон разворачивается и с важным видом входит в комнату Феликса, театрально выкрикивая его имя, драматично хлопая дверью-       Только для того, чтобы резко остановиться, когда он понимает, что Феликс плачет.       — Ликс? — с тревогой спрашивает он в тот самый момент, когда Феликс вскакивает с того места, где он примостился на краю своей кровати, и яростно вытирает щеки. Дверь за ним захлопывается, когда Джисон обеспокоенно бросается вперед, его руки трепещут на плечах Феликса. — Эй, как дела? Что случилось?       Феликс моргает несколько раз подряд, каждый раз более взволнованный, чем предыдущий. Его лицо розовеет от смущения; он явно не хотел, чтобы его застали в такой позе.       — Э–э… ничего, — ответ на целую октаву выше его обычного голоса, мгновенно опровергая утверждение. — Ничего. Прости, я не знал, что ты придешь пораньше.       — Да, я рано закончил с учебой, так что решил, что могу прийти пораньше, — Джисон с беспокойством смотрит на Феликса. — В чем дело? Что-то случилось?       Феликс качает головой, заливаясь еще более густым оттенком розового.       — Ничего не произошло, — говорит он неубедительно. Он, должно быть, осознает, насколько это неубедительно, потому что он прикусывает губу, а затем добавляет:       — В любом случае, ничего серьезного не произошло. Я просто веду себя глупо. Серьезно, не беспокойся об этом.       Как Джисон может не беспокоиться об этом?       — Это не глупо, если это тебя расстроило.       Феликс невесело смеется над ним.       — Поверь мне, это так, — когда Джисон продолжает изучать его, он вздыхает и опускает взгляд на свои руки. — Честно говоря, это очень глупо. Я даже не знаю, почему начал плакать из-за этого. Думаю, у меня, должно быть, стресс из-за экзаменов или что-то в этом роде, я не знаю… Наверное, сейчас я чувствую себя особенно чувствительным.       Воображение Джисона начинает буйствовать по мере того, как Феликс говорит. Он пытается придумать, что могло заставить его так отреагировать, довести до слез. Связано ли это с его предстоящими оценками? У него снова проблемы на занятиях по танцевальной технике? Или это что-то другое? Что бы это ни было, Джисону это не нравится. Сегодня должен быть день празднования; Феликс заслуживает смеха, а не тайных слез в своей спальне.       — Тебе кто-то что-то сказал? — спрашивает он обеспокоенно.       Должно быть, в его голосе проскальзывают жесткие нотки, сам того не осознавая, потому что Феликс поднимает встревоженный взгляд и сжимает его руку, как будто пытаясь успокоить Джисона. Он отрицательно качает головой.       — Нет, никто ничего не говорил. Это ничего, Сонни, честно, это… — он смотрит на Джисона, видит, что он все еще готов разорвать на части все, что расстроило Феликса, а затем вздыхает. Проводя рукой по лицу, он обмякает от поражения и снова падает на кровать. Его глаза снова отводятся в сторону, не в силах встретиться с глазами Джисона. — Я разговаривал с Ченлэ ранее. Он, эм… он, наконец, пригласил на свидание своего лучшего друга. И его лучший друг сказал «да». Сегодня вечером они собираются на свидание, а потом, возможно, станут парнями. Вот и все.       Ох.       Что-то холодное стекает по пояснице Джисона. Так вот в чем дело. Ченлэ интересуется кем-то другим. Оу.       — Мне жаль, — произносит он через мгновение.       Феликс издает небольшой смешок.       — Не надо. Это не… как я уже сказал, это глупо, потому что мне даже не нравится Ченлэ в этом смысле, понимаешь? Как будто я знаю, что мы облажались один раз, но это был только один раз, и не похоже, что у нас были чувства друг к другу или что-то еще, когда мы это делали. Мы просто… хотели быть рядом друг с другом, я так считаю. Не знаю. И это похоже на то, что я счастлив за него, честно. Но в то же время, это своего рода отстой, потому что… Я думал, что мы были в одинаковом положении друг с другом, но оказывается, что это не так.       Джисон моргает. О. О. Это совсем не о Ченлэ. Если он все правильно понял. Это о нем. О Джисоне.       Что означает, что он, вероятно, худший человек, который обнаружил, что Феликс плачет в своей спальне из-за этого. И самое ужасное во всем этом то, что он даже не может предложить, чтобы кто-то другой занял его место; если кто-то и утешит Феликса, то это должен быть он. Даже если он является основной причиной проблемы в первую очередь. Буквально никого другого нет рядом, чтобы сделать это.       Он даже не знает, что сказать. Его губы приоткрываются, но между его зубами не застревает ни слова, ни банальности, которые приходят на ум. Он бесполезно стоит перед Феликсом, пытаясь что–то найти — что угодно — , но возвращается с пустыми руками. По мере того, как тянутся секунды, его поиски становятся все более отчаянными, особенно когда глаза Феликса вновь затуманиваются слезами.       — Ликс, — начинает он, в его голосе слышится страдание.       — Могу я спросить тебя кое о чем? — Феликс неуверенно смотрит на Джисона, выглядя меньше, чем когда-либо прежде. — Пожалуйста?       Джисон кивает, не доверяя себе, чтобы заговорить.       Когда Феликс заговаривает в следующий раз, его слова звучат едва ли громче дуновения воздуха.       — Ты можешь меня поцеловать? Я хочу кое-что проверить. Пожалуйста.       Джисон знает, что должен сказать «нет» на просьбу. Следует отступить и провести четкую линию на песке, отрезать змею от ее головы и вернуть этот разговор в привычное русло, пока все не вышло из-под контроля. Но Феликс выглядит таким маленьким в этот момент — таким хрупким, таким неуверенным — и Джисон никогда не мог сказать ему «нет» в хороший день, не говоря уже о таком, как этот. Поэтому он еще раз кивает Феликсу, а затем наклоняется, чтобы обхватить ладонями его лицо, нежно касаясь большими пальцами яблочек на щеках Феликса, когда он прижимает их рты друг к другу.       Это легкий поцелуй, едва ли дольше трех секунд. У Феликса как раз достаточно времени, чтобы обхватить пальцами запястья Джисона, прежде чем они снова разойдутся, хотя Джисон не отодвигается слишком далеко. Достаточно далеко, чтобы иметь возможность как следует рассмотреть Феликса.       — Так достаточно? — тихо спрашивает он.       Глаза Феликса медленно открываются. Он одаривает Джисона улыбкой, немного грустной и побежденной в уголках рта, как будто он уже знал, что найдет при осмотре.       — Да, — бормочет он. — Это было хорошо.       Они еще мгновение смотрят друг на друга, прежде чем Феликс прочищает горло и откидывается назад, отпуская Джисона. Он еще раз вытирает щеки, когда Джисон выпрямляется, а затем одаривает его еще одной улыбкой, на этот раз с оттенком огорчения.       — Будь честен: я выгляжу так, будто выплакивал все глаза?       Похоже, что эмоциональной уязвимости пришел конец. Феликс прячет ее за каркасом из слоновой кости своих ребер, его обычная жизнерадостность вновь выступает в качестве щита. Часть Джисона хочет настаивать на своем, хочет заключить Феликса в объятия или пробормотать слова утешения, которые, должно быть, похоронены внутри него, где-то глубоко внутри. Он знает, что это не его место. Он не может заставить Феликса обсуждать это с ним, особенно когда проблема в первую очередь в нем.       Поэтому он качает головой. Одаривает Феликса такой же яркой улыбкой, как та, которую он адресует Джисону, и говорит:       — Не-а. Ты просто выглядишь так, словно какое-то время был на солнце без какой-либо защиты.       — Эй!       — Что? — Джисон ухмыляется, на этот раз намного более искренне. — Так и есть. У тебя все лицо розовое.       Феликс раздраженно смотрит на него.       — Не будь таким злым. Ты уверен, что я не выгляжу так, будто плакал?       — Немного, — честно говорит он и видит, как Феликс поник, обескураженный подтверждением, и спешит все исправить. — Но все в порядке. Никто не говорил, что это должно быть из-за того, что ты расстроен.       — Иначе зачем бы я плакал?       — Я не знаю. Может быть, ты просто проиграл очень долгую и напряженную борьбу за щекотку.       Это единственное предупреждение, которое Джисон делает перед тем, как наброситься, его руки уже готовы к атаке. Феликс разражается громким смехом и пронзительно кричит: «Нет!», но протестовать бесполезно: борьба за щекотку продолжается, нравится ему это или нет. Хихикая как сумасшедший, Джисон проводит пальцами вверх и вниз по бокам Феликса, преследуя его каждый раз, когда он пытается откатиться. Все это время Феликс корчится от хихиканья, отчаянно пытаясь удержать его.       — Сдавайся, — приказывает Джисон. — Признай поражение!       — Н-никогда. Я отказываюсь!       — Неправильный ответ, — говорит он и затем ныряет за продолжением.       Его царство террора не может длиться вечно. К сожалению, Феликс — извивающийся человек, и каким-то образом ему удается вытащить ногу из-под тела Джисона, обхватить его сзади за колено, а затем перевернуть их. Джисон со стоном падает на матрас, из него на мгновение выходит воздух. Прежде чем он успевает прийти в себя и дать отпор, Феликс оказывается на нем, оседлав его бедра и прижимая руки Джисона по обе стороны от его головы. Он наклоняется к нему со злым, торжествующим смешком, каждое ха произносится как отдельный слог.       — Теперь у меня есть ты, Хан Джисон, — напевает он гнусавым карканьем. Его акцент представляет собой некую причудливую комбинацию плохого впечатления от Дракулы и голосового фильтра Губки Боба в тиктоке. — Ты весь мой. Мооооой.       Джисон начинает смеяться.       — Что, блять, это за акцент?       — Что, тебе не нравится мой инопланетный голос? — спрашивает он, возвращаясь к своему настоящему голосу. Затем он переключается снова, еще раз наклоняясь к Джисону со зловещей улыбкой. — Я поймал тебя в ловушку, человек. Даже не пытайся сбежать от меня. Сопротивление бесполезно.       Пока он говорит, он продолжает наклоняться вперед, пристально глядя на Джисона сверху. Обычно он реагирует на это взглядом Феликса с широко раскрытыми глазами, а затем подыгрывает его пародии. Сегодня не так. В основном потому, что Феликсу удается непреднамеренно найти совершенно правильный угол, чтобы надавить на промежность Джисона — которую он все еще оседлал — и Джисон может чувствовать, как его тело реагирует на давление.       Пожалуйста, не напрягайся, пожалуйста, не напрягайся, пожалуйста, НЕ НАПРЯГАЙСЯ.       Покраснев, Джисон умоляет свою биологию выслушать его вместо того, чтобы превращать это в самую унизительную ситуацию, в которой он когда-либо был, но все напрасно. Он чувствует, как кровь в его теле приливает к тому месту, где они с Феликсом прижаты друг к другу. Это тоже у него в голове, отчего его лицо краснеет, а кончики ушей дымятся. Ему кажется, что он вот-вот взорвется.       — Ладно, — говорит он, пытаясь оставаться спокойным. Он может с этим справиться. Он знает, что может. — Ты можешь слезть с меня сейчас.       — Никогда, — говорит Феликс все еще своим чужим голосом. — Я победил честно. Теперь твоя очередь признать поражение.       — Ликс, ну же. Пора вставать.       — Почему? — спрашивает он. — Мне здесь вполне комфортно. Думаю, я останусь здесь на некоторое время и-       Он слегка сдвигается, а затем его слова обрываются. Джисон морщится. На мгновение ни один из них не двигается: Джисон остается неподвижным на кровати, а Феликс застыл над ним, ноги по обе стороны от его бедер, пальцы сомкнуты вокруг его запястий, в промежутке между бровями появилась небольшая морщинка. Сердце Джисона грохочет у него в ушах. Затем Феликс двигается вниз, его хмурый взгляд усиливается от этого движения, и Джисону приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы оставаться спокойным.       — Ты-       — Пожалуйста, не упоминай об этом, — говорит он, морщась.       Веселье немедленно озаряет черты Феликса. Кончики его зубов впиваются в губу, сдерживая смех.       — О. О, вау. Я не думал, что тебя так возбудит мой инопланетный голос.       — Феликс, ради всего святого.       Он немедленно разражается смехом, падая на Джисона от силы всего этого. Джисон даже не может найти в себе сил злиться. Конечно, это чертовски неловко, и да, у него такое чувство, что он никогда этого не переживет, но, сука, по крайней мере, Феликс сейчас в хорошем настроении. И он должен признать, что тоже видит юмор в ситуации. Из всех случаев, когда он мог получить взбучку, это должно было произойти сейчас, не так ли?       — Это не смешно, — говорит он, хотя на его губах появляется неохотная улыбка. — Ты буквально извиваешься на мне. Что, по-твоему, могло произойти?       — Это немного весело, — не соглашается Феликс. Он снова смеется, поднимая голову, чтобы покачать бровями в сторону Джисона, а затем возвращается к своему впечатлению. — Я не знал, что у тебя есть внеземные наклонности, Сонни.       — Прекрати говорить чужим голосом.       — Почему, ты боишься, что это возбудит тебя еще больше? — он хрипит.       — Ликс.       Феликс высвобождает руки, чтобы провести ими по боку Джисона, добавляя:       — Хочешь, я прощупаю тебя, человек? Хочешь, я покажу тебе свои щупальца?       Он разражается очередным приступом хихиканья. Очевидно, что ему слишком весело от всего этого.       Закатывая глаза, Джисон выпрямляется, теперь, когда его руки освобождены и он может ими двигать, но, похоже, Феликс не готов к тому, что все изменится так быстро. Смена позы почти отбрасывает его назад. Его смех переходит в визг, руки взлетают, чтобы вслепую вцепиться в Джисона, в то время как Джисон хватает его за талию — и затем они вдыхают один и тот же воздух, смех и шутки забыты, потому что новое положение, в котором они оказались, намного хуже, чем раньше. Намного хуже.       Глаза Феликса огромны, как звезды, когда он замирает на коленях у Джисона, его руки на его плечах, их лица так близко, что они могли бы соприкоснуться. Их взгляды сталкиваются, захваченные между восторгом от его близкого падения и внезапной интенсивностью, вспыхнувшей между ними. Затем взгляд Феликса скользит вниз, задерживаясь на припухлости рта Джисона и на том, как его губы все еще приоткрыты от судорожного вздоха. Он слегка наклоняется вперед, почти незаметно. Какой-то глубоко укоренившийся инстинкт начинает давить на веки Джисона, опуская их вниз, когда он делает еще один глоток воздуха и вдыхает то, что делает Феликса таким Феликсом — А затем раздается трель дверного звонка, рассекающая воздух. Звук прорывается сквозь пузырь, в котором они находятся, и заставляет Феликса по-настоящему свалиться с колен Джисона. В то же время Джисон отскакивает к изголовью кровати, как будто его ошпарили.       — Я должен- я должен это понять, — говорит Феликс, поднимаясь на ноги.       Джисон спешит последовать его примеру, его щеки горят.       — Да. Да. Встреча, вероятно, скоро начнется. Люди, должно быть, наконец-то приходят.       — Вот именно, — говорит Феликс.       Он одаривает Джисона еще одной улыбкой, немного поспешной, словно скульптор, который его создал, не уделил должного внимания их творению, а затем выбегает из своей комнаты, чтобы открыть входную дверь.

✧︎✧︎✧︎

      Несмотря на драку за щекотку, Феликс все еще заметно подавлен на протяжении всей вечеринки. Что ж. По крайней мере, Джисон замечает, что он такой.       Конечно, он улыбается во всех нужных местах, и всякий раз, когда у него появляется возможность вмешаться в разговор, он присоединяется к поддразниваниям, которые, кажется, являются неотъемлемой частью взаимодействия их группы. Он порхает по квартире, прилипая ко всем так, как он обычно делает — рука на чьем-то локте здесь; его голова на изгибе чьего-то плеча там — но это почти так, как будто его на самом деле нет в комнате. В его присутствии есть что-то поверхностное, например, если Джисон достаточно сильно прищурится на него, Феликс расплывется по краям, как голограмма, а затем исчезнет из существования.       Вся эта история с Ченлэ, должно быть, действительно давит на него. Не имеет значения, насколько глупо он это утверждал; в конце концов, новости все равно расстроили его, и теперь Феликсу приходится устраивать вечеринку в своей собственной квартире и делать храброе лицо, чтобы никто другой не понял, насколько он на самом деле расстроен. Джисон на собственном опыте убедился, насколько это дерьмовый опыт, поэтому он ничего не может поделать с тем, что продолжает часами проверять Феликса, периодически поглядывая на него, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.       Примерно через три часа Феликс наконец начинает сдавать. Вместо того, чтобы присоединиться к соревнованию по щелчку крышками от бутылок, в котором участвуют Минхо и Сынмин, он отодвигается от кофейного столика, незаметно наблюдая за всеми со стороны. Через несколько мгновений он наклоняется вперед, чтобы что-то пробормотать на ухо Чану. Джисон замечает все происходящее краем глаза, хотя и не делает это очевидным, продолжая рассказывать о событиях конкурса в своем самом отвратительном амплуа ведущего игрового шоу.       — Ликс собирается в магазин за еще какими-нибудь напитками, ребята, — окликает их Чан. — Кто-нибудь хочет чего-нибудь еще?       — О, я хочу те дешевые леденцы, которые они продают, — говорит Чонин, отводя взгляд от того места, где он с нетерпением ожидал, какое расстояние пробирка от бутылки Сынмина пролетит по кофейному столику. — Ты знаешь те длинные, которые стоят всего сто пятьдесят вон? Я хочу синюю.       — Я хочу колы, — вмешивается Хенджин.       — Я тоже, — говорит Сынмин.       — Жевательную резинку для меня. О, и можешь взять еще чипсов с морскими водорослями? Я так хотел их всю неделю… и немного шоколада.       Феликсу продолжают поступать приказы, один за другим, вплоть до того, что ему приходится записывать их все на свой телефон, чтобы он мог за всем уследить.       — Ты уверен, что сможешь забрать все это? — Джисон спрашивает обеспокоенно.       Феликс одаривает его тонкой улыбкой, такой изношенной по краям, как будто она была отпечатана на его лице тысячелетия назад и с тех пор стерта временем. Это совсем не похоже на его обычное излучение, которое только заставляет Джисона еще больше беспокоиться. Он чувствует, как защитная волна закручивается вместе с пылью в легких, просачиваясь в кровь с каждой проходящей секундой.       — Со мной все будет в порядке.       — Один из нас должен пойти с тобой, — соглашается Чан с Джисоном. — Сонни, ты готов это сделать? Я бы предложил себя, но мне нужно остаться здесь, чтобы поддержать моего мужчину.       Вороны мгновенно заполняют комнату, когда остальные пронюхивают о замечании Чана, особенно когда Минхо, мгновенно краснея, неверно оценивает свой удар из-за того, насколько он взволнован, и лишь на дюйм выдвигает крышку от бутылки вперед. Он смотрит на всех убийственным взглядом, не замечая смеха, который следует за этим, но все, что он зарабатывает, это дальнейшее поддразнивание. Он обращает свой хмурый взгляд на Чана.       — Это все твоя вина.       Чан даже не смущен.       — Виновен по всем пунктам обвинения. Что я могу сказать? Ты мой мужчина. Кто-то мог бы сказать, что это мой парень..       — Это ненадолго. Похоже, что сексуальный траурный наряд наконец-то дебютирует. Будь готов попрощаться с миром, Бан Чан-ши, потому что ты долго в нем не пробудешь. Завтра в это же время ты будешь лежать мертвым в земле, и все твое состояние будет моим.       Улыбка Чана становится шире. Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и склоняет голову набок.       — Значит ли это, что ты наконец делаешь предложение?       — Брак мангомита! — Чонин плачет, когда Минхо своим румянцем окрашивает пожарную машину в красный цвет. — Наконец-то это происходит! Я претендую на шафера!       Когда тема переходит к извечному фавориту отношений Минхо и Чана, Феликс отделяется от толпы и направляется к двери. Джисон замечает его посреди смеха и бросается догонять.       — Эй, подожди, — зовет он, засовывая ноги в тапки и расправляя плечи перед входной дверью. Он почти бежит трусцой по коридору туда, где Феликс замедлил шаг, оглядываясь через плечо при его приближении. Джисон улыбается ему, когда догоняет, надеясь заразить его немного позитивной энергии. — Ты не можешь забрать все это сам, твои руки отморозятся!       Феликс напевает, уже снова уходя.       — Достаточно справедливо.       Они идут в ногу друг с другом, как только выходят из многоквартирного дома, щурясь от яркого заходящего солнца, которое начинает опускаться за горизонт. Сегодня небо пылает оранжевыми полосами — зрелище, которое невозможно по-настоящему запечатлеть на пленке, хотя Джисон, безусловно, делает все возможное, чтобы, как только он это замечает, проникнуться благоговением. Он лепечет о том, как красиво это выглядит для Феликса, который ублажает его несколькими смешками и хорошо поставленным «Ах, правда?», но это не та энергия, что обычно.       Неустрашимый отсутствием энтузиазма, Джисон продолжает пытаться поднять настроение. Он отпускает глупые шутки всю дорогу до круглосуточного магазина и на обратном пути, действительно выкручиваясь изо всех сил. Несмотря на смех Феликса, он знает, что это не займет много времени, совсем нет. То, что он получает, не является обычным развлечением Феликса. Он все еще за миллион миль отсюда.       Когда они достигают переулка, соединяющего улицу Феликса с той, на которой находится круглосуточный магазин, Джисон толкает их плечами друг о друга.       — Эй, — мягко говорит он. — Все в порядке?       — Да. Почему нет?       — Не знаю, ты был каким-то тихим весь вечер. Это… — он не хочет упоминать об этом, но все равно говорит:       — Это снова из-за этой истории с Ченлэ?       — Что? — Феликс напрягается.       — Потому что, если это так, мы можем устроить еще одну щекотливую драку, чтобы подбодрить тебя, — говорит он, возвращаясь к своему старому другу юмору в надежде, что это спасет положение. — Я даже позволю тебе озвучить этот ужасный инопланетный голос. Бесплатно. И нет, прежде чем ты что-нибудь скажешь, у меня нет внеземных наклонностей, я просто-       — Джисон, остановись.       Команда настолько неожиданна, что Джисону требуется пара секунд, чтобы даже осознать ее в первую очередь. Ему требуется столько же времени, чтобы понять, что Феликс остановился. Он разворачивается на каблуках, чтобы найти Феликса, неподвижно стоящего посреди переулка, освещенного огненным ореолом заходящего солнца. Его челюсть сжата так, что можно предположить, что он невероятно старается сдержаться от чего-то. Будет ли это вспышка гнева или слез, еще предстоит выяснить. По какой-то причине у Джисона возникает смутное подозрение, что это может быть первое. Особенно когда Феликс снова повторяет команду, на этот раз с оттенком раздражения.       — Просто… остановись, хорошо? Остановись.       Как будто земля внезапно начала скрипеть и стонать у них под ногами, зловещие трещины расходятся от того места, где стоит Джисон. Внезапно он осознает, насколько опасна ситуация, в которой он сейчас находится.       — Прекратить что? — спрашивает он, несколько обиженный и очень смущенный. — Я с самого начала не осознавал, что что-то делаю.       Глаза Феликса застилает боль. Он роняет из рук пакет со снеками, а затем прячет лицо в ладонях, со стоном прижимаясь к ним. Когда он поднимает взгляд, раздражение и мука, которые портили его голос, теперь отразились на его лице.       — Конечно, ты этого не делал, — говорит он. — Потому что для тебя все это нормально, не так ли? Ты просто живешь дальше, будто ничего не произошло, потому что в твоих глазах ничего не происходило, и только я не могу с этим смириться, я зациклен на чем-то, что, должно быть, было таким несущественным в реальности.       — Ликс, — говорит Джисон в замешательстве. Он понятия не имеет, о чем этот разговор. Что они вообще здесь обсуждают? — Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Что я сделал? Что ты хочешь, чтобы я прекратил? Если я сделал что–то не так, тогда…       — В том-то и дело, что ты ничего не делал. Ты не сделал ничего плохого. Это я. Я проблема.       — Блять, в чем твоя проблема? Когда ты вообще можешь быть проблемой?       И снова Феликс смотрит на него так, словно ему приходится сдерживаться. Руки сжаты в кулаки, челюсть сжата под таким острым углом, что может разрубить кого-нибудь пополам одним ударом. Он смотрит на Джисона сверху вниз, а Джисон смотрит в ответ, смущенный и потерянный, желающий все исправить, но не знающий как. Что-то в решимости Феликса заметно ломается. К его горлу подступает комок, и он отводит взгляд, как будто собирая все свои силы, — прежде чем он поворачивается обратно, чтобы одарить Джисона взглядом полного поражения.       — Я собирался поцеловать тебя, когда мы были вместе в моей комнате ранее. Ты знал об этом? — тихо спрашивает он. Вопрос настолько неожиданный, что он почти толкает Джисона на шаг назад. Хаоса в компании их друзей было достаточно, чтобы отодвинуть эту встречу на задний план, но при словах Феликса он вспоминает их напряженный момент из прошлого и краснеет. — Когда ты сел в кровати, а я был у тебя на коленях, как раз перед тем, как Хенджин и Чонин позвонили в дверь. Я собирался поцеловать тебя. И на мгновение мне показалось, что ты тоже собираешься меня поцеловать.       Джисон ничего не говорит. Он не осмеливается.       Феликс продолжает шепотом:       — Это так тупо. Ты мой друг. Один из моих лучших друзей. Я имел в виду это, когда обещал забыть тебя на зимних каникулах. И я пытался, я старался, Сонни, потому что ты один из моих лучших друзей, и я не хочу это терять. И иногда я думал, что это сделал. Я наконец-то забыл о тебе так, как мы оба этого хотели. Но потом ты смеялся, или обнимал меня, или отпускал глупую шутку, и я снова возвращался к исходной точке. И я понимал, что, в конце концов, ничего не изменилось. Ты все еще нравился мне так же сильно, как и раньше. И иногда… иногда то, как ты смотришь на меня, заставляет меня думать, что я тебе тоже нравлюсь.       Голос Джисона чуть громче шепота в переулке, когда он говорит:       — Как я на тебя смотрю?       — Например, как сейчас.       — Но я всегда смотрю так на тебя, — говорит он.       Нижняя губа Феликса дрожит.       — Именно.       На это Джисон ничего не отвечает. Феликс тоже молчит, хотя Джисон не знает, то ли это в ожидании его ответа, то ли он просто прикидывает, что он хочет сказать дальше. Секунды тянутся, им так неловко, как никогда не было между ними, а затем Джисон выпаливает вопрос, который вертелся у него на кончике языка с того момента, как Феликс сказал ему остановиться.       — Тебе нужно немного пространства от меня?       — Что? — Феликс вздрагивает.       — Ничего страшного, если тебе это нужно, — говорит он, хотя что-то в его груди говорит ему, что это не так. Не совсем. Он не хочет отдаляться от Феликса, не хочет оказаться в ситуации, когда он не просто на расстоянии сообщения и милого смайлика. Но если это то, чего хочет от него Феликс, то кто он такой, чтобы требовать иного? Кто он такой, чтобы заставлять Феликса чувствовать себя несчастным в его компании? — Мы сказали, что скажем друг другу, если нам это понадобится, верно? Или если кто-то из нас переступил свои границы? Так что, если это то, чего ты хочешь от меня-       — Это не так.       — Все нормально, если это так.       — Ну, это не так. Я не хочу отдаляться от тебя, — твердо говорит Феликс. Затем он делает паузу, неуверенно наблюдая за Джисоном. — Ты хочешь уединения от меня?       Едва он заканчивает предложение, как Джисон начинает качать головой, более энергично, чем, вероятно, имеет на это право. Он ничего не может с собой поделать. Одной мысли о том, что Феликс отступает от него, достаточно, чтобы его нервы загорелись паникой.       — Я не хочу. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я уважал бы это решение, если бы ты этого хотел. Я имею в виду, что это могло бы облегчить тебе жизнь.       Учитывая, что присутствие Джисона явно не приносит ему никакой пользы.       — Я не хочу этого. Я никогда этого не хотел… Послушай, я действительно сожалею обо всем этом. Я не должен был вываливать это на тебя из ниоткуда — или вообще, если честно. Ты ни в чем из этого не виноват, это моя вина.       — Все в порядке-       — Нет, это не так, Сонни. Ты просто пытался подбодрить меня, потому что видел, что я расстроен, и вот я здесь, нападаю на тебя за то, в чем даже нет твоей вины. Все это не нормально.       И снова, Джисона подмывает заверить его, что все в порядке, потому что он не обижен и не расстроен вспышкой Феликса — и, честно говоря, Феликс даже не был злым в том смысле, в каком он, кажется, думает, он был просто расстроен (и это тоже понятно). Нахмуренное лицо Феликса останавливает слова, однако оно непроницаемо для его обычной улыбки. Он изучает Джисона с такой грустью, что у Джисона возникает ощущение, что его попытки утешить Феликса только расстроят его еще больше.       — Я в порядке, — говорит ему Феликс. Он больше не звучит разорванным или побежденным, все его тело скручено от напряжения. Он снова мягкий по краям, нежный в том смысле, который так хорошо знаком Джисону. — Честно говоря, да. Тебя просто… неожиданно трудно забыть, — здесь он одаривает Джисона слабой улыбкой, как будто позволяя ему понять шутку. Ха-ха. Разве не весело, что Феликс пытается и не может уйти от него последние несколько месяцев? Разве это не самая смешная шутка, которую когда-либо рассказывали? — Мне просто… может быть, нужно услышать это снова. Я имею в виду, что я тебе не нравлюсь. Может быть, таким образом я смогу наконец вытащить голову из задницы и двигаться дальше раз и навсегда.       Он выжидающе смотрит на Джисона. И Джисон знает, он знает, что это было не риторическое предложение, а реальная просьба. Ему нужно сказать Феликсу, что он ему не нравится, что они просто друзья и ничего больше, что между ними нет ничего даже отдаленно романтического. Слова там, похоронены в основании его горла, где они застревают, их острые, как стекло, уголки впиваются в его плоть. Он не может заставить себя их выкашлять.       — Сонни? — подзывает Феликс.       И снова слова не приходят. Джисон смотрит на Феликса, все его тело разогревается от смущения с каждой секундой, которая проходит без того, чтобы он что-нибудь сказал, но он все еще молчит. Все еще не двигается.       — Сонни?       Наконец, Джисон приоткрывает губы.       — Я не могу.       — Что?       — Я не могу этого сказать.       — Что?       Теперь на его лице смущение. Джисон чувствует, как горят его шея и голова, заставляя его чувствовать, что он может взорваться в любую секунду. Он опускает глаза, не в силах выдержать недоверие Феликса, и вместо этого направляет свое беспомощное объяснение на гравий.       — Я имею в виду- я должен был почувствовать это к настоящему моменту, верно? Это не так — с тобой все по-другому. Наша дружба всегда немного размывала границы, и я просто- не знаю, это не так… Я не могу этого сказать. Без понятия почему, но я не могу.       — Сонни, — говорит Феликс достаточно твердо, чтобы заставить его поднять глаза. Когда Джисон смотрит на него, он не удивлен, увидев недоверие на лице Феликса. Честно говоря, он тоже это чувствует. Он не может поверить, что сказал все это. Но это правда. Правда в том смысле, что отрицание какой-либо привязанности к Феликсу не было бы правдой. — Что ты хочешь сказать? Я тебе нравлюсь?       — Я… не знаю.       — Что значит, ты не знаешь?       — То и значит, что я не знаю, — говорит Джисон, в его голосе звучит истерическая нотка. — Я правда не думал об этом с такой точки зрения. Должен ли я был это сделать?       Как только начинается первая капля истерии, вскоре за ней следует остальная часть приливной волны. В его голове раздаются тревожные звоночки, воют клаксоны, мигают красные огни в знак бедствия. Весь операционный центр в его мозгу сходит с ума. Легкие Джисона следуют по его стопам, пытаясь удержать втянутый воздух. Воздух выходит слишком быстро, чтобы они могли за ним угнаться, из-за чего у Джисона перехватывает дыхание и вздымается грудь, даже когда все, что он делает, это стоит там. Отбой. Остановись, остановись, остановись. Это плохо кончится. Это очень-очень плохо. Ему нужно прекратить все это прямо сейчас.       — Послушай, это была ошибка. Не обращай внимания на то, что я сказал, это не важно-       — Не важно? — недоверчиво повторяет Феликс. — Что это вообще значит?       — Мы должны вернуться в квартиру, — продолжает Джисон, его слова покидают его слишком быстро, чтобы выдать за обычные. Он резко разворачивается в дальний конец переулка, того, который ведет на улицу Феликса. — Все будут задаваться вопросом, где мы, и все их леденцы растают прежде, чем мы сможем их угостить, и в любом случае-       — Сонни, — говорит Феликс у него за спиной.       — вообще-то не стоит это обсуждать, потому что это никуда не приведет, так что все это просто бессмысленно по правде говоря-       — Сонни, остановись.       Руки опускаются на его плечи и заставляют Джисона повернуться лицом к своим проблемам. Феликс смотрит на него, в его глазах горит решимость, когда он заставляет Джисона оставаться на месте, прижимая его ноги к полу весом своих рук и силой своего взгляда. Паника продолжает охватывать тело Джисона, заставляя его извиваться под вниманием Феликса, но этого еще недостаточно, чтобы заставить его оттолкнуть его.       — Ты не можешь просто сказать что-то подобное, а потом убежать.       — Почему бы и нет? — губы Джисона движутся быстрее, чем позволяет его мозг. — В любом случае, это не имеет значения. Не то чтобы это что-то значило, из этого ничего не выйдет.       — Почему бы и нет? — Феликс приподнимает бровь. — Что, ты все еще зациклен на том парне, которого пытался забыть в январе?       — Ну… нет, но-       — А как насчет того, что произошло раньше? Когда мы были в моей комнате, и я чуть не поцеловал тебя. Мне это только показалось, или ты бы поцеловал меня в ответ, если бы я это сделал?       Заикание Джисона обрывается. Воспоминание о сцене мелькает на мониторах в заброшенном операционном центре его мозга: бедра Феликса обхватывают его бедра, давление его тела на промежность Джисона, его дыхание согревает рот Джисона. То, как он слегка наклонился вперед, его глаза прикрыты и прикованы к губам Джисона. Сейчас он чувствует, как в нем нарастает то же напряжение, что и тогда, пульсирующее в груди.       — Без проблем, — шепчет он.       Феликс понижает голос до шепота, уже не так агрессивно бросая вызов.       — А как насчет сейчас? — спрашивает он. — Если бы я поцеловал тебя сейчас, как бы ты отреагировал?       Что-то раскаленное добела горит в глазах Джисона. Застыв на месте, паника проявляется единственным известным ей способом: если он не собирается убегать, то, очевидно, он собирается свернуться калачиком и заплакать. Он загоняет инстинкт обратно, даже когда тот скребется у него внутри, чтобы вступить в силу.       — Не знаю, — признается он. — Я не думал об этом.       Сначала Феликс ничего не говорит. Все, что он делает, это продолжает молча изучать Джисона, изучая его лицо, как будто пытается раскопать все, что похоронено глубоко в его голове.       — Ты не думал об этом, — вторит он в конце концов.       — Послушай, Ликс… — слова вырываются из Джисона, словно их вырвали топором, охваченные тем же безумием, которое заставило его попытаться убежать, которое теперь пытается довести его до слез, пока они говорят. — Я знаю, это не то, что ты хочешь услышать, но, честно говоря, просто забудь о том, что я сказал. Я даже не знаю, почему я сказал это в первую очередь, если честно, может быть, я плохо соображаю. В любом случае, лучшее, что тебе остается сделать, это проигнорировать это и двигаться дальше.       — Почему? — он спрашивает, точнее, требует. — Почему это лучшее, что я могу сделать?       — Потому что. Так и есть.       — Это не настоящая причина, Сонни. Это мне ни о чем не говорит.       — Потому что я дерьмовый парень, — огрызается Джисон. — Я становлюсь злым, навязчивым и ревнивым, и я- я не самый подходящий человек для свиданий, ясно? Я был гребаным кошмаром, когда был с Хенджином. И ты не заслуживаешь иметь с этим дело. Никто не заслуживает иметь с этим дело.       — Ты был подростком, — говорит Феликс. — И это были твои первые отношения. Ты влюбился в кого-то, и ни один из вас не знал, как с этим справиться, когда вы влюбились.       — Ты не понимаешь этого, ладно? Это не так — до того, как мы начали встречаться, у нас с Хенджином все было хорошо. Он был одним из моих лучших друзей. Я был по уши влюблен в него, и мне было так приятно это воспринимать. Я бы сделал что угодно, лишь бы сделать его счастливым. Между нами все было- все было идеально. Когда мы начали встречаться, все изменилось. Я изменился. И остался таким… Ликс, у нас есть что-то хорошее. Ты мой друг. Мой друг. И наша дружба много значит для меня. Ты можешь этого не осознавать, но это так, и ты тоже. Давай не будем это разрушать, хорошо? Я не хочу слишком глубоко задумываться о том, на что все могло бы быть похоже, а затем все усложнять и потерять тебя. И я знаю, что это дерьмово слышать, я понимаю. Прости. Но… возможно, это не я, возможно, это не Ченлэ, но определенно есть кто-то, кто будет относиться к тебе правильно, кто-то, кто намного лучше меня и-       — Я не хочу никого другого, — говорит Феликс. — Я хочу тебя.       — Ты не должен. Честно говоря, я не настолько хорош.       — Не говори так, — говорит он уязвленно. Пропасть его хмурого взгляда становится глубже. — Прекрати так говорить о себе.       — Например, что? Это правда, не так ли? Я не идеал. Я — это просто я. И ты заслуживаешь гораздо лучшего, чем просто я.       Именно в этот момент тело Джисона решает предать его во второй раз за день, слезы текут по его щекам, несмотря на то, как сильно он пытался сдержать их. Он скрипит зубами от раздражения. Он ненавидит тот факт, что плачет всякий раз, когда что-то его подавляет. Это так чертовски глупо. Все это так, блять, тупо.       Феликс смягчается, вызывающий наклон его подбородка отступает перед слезами Джисона. Его руки перемещаются с его плеч по обе стороны от лица Джисона, стирая липкие дорожки с его щек с такой нежностью, что это почти заставляет Джисона плакать еще больше. Он хочет оттолкнуть Феликса от своего унижении. Он хочет притянуть его ближе и погрузиться в его объятия.       — Я плачу не потому, что мне грустно, — боже, он такой жалкий. — Я просто- не знаю, кто я. Кажется, я сошел с ума.       Феликс продолжает поглаживать его по пухлым щекам. Он мягко говорит:       — Хочешь знать, что я думаю? Я считаю, что ты напуган. И именно поэтому ты ни о чем из этого не думал: потому что ты боишься того, что можешь обнаружить, если сделаешь это, — он делает паузу. — Я понимаю. Чувства могут быть ужасающими.       Я не боюсь, хочет пробормотать Джисон. Он этого не делает. Было бы ложью, если бы он это сделал.       — Но, Сонни, тебе не кажется, что ты немного суров к себе? Я знаю, что меня не было там, когда ты был с Хенджином, но я слышал о том, как это было, от других, и я знаю, что ты был не единственным, кто был неправ там. Вы оба были виноваты в состоянии ваших отношений. По твоей логике, значит ли это, что тогда он не должен был встречаться с Чанбином?       — Это другое, — говорит Джисон.       — Что в этом такого особенного?       Все по-другому, потому что Хенджин знал, что хочет встречаться с Чанбином с того самого момента, как они встретились. Они построили свои отношения на этом фундаменте. Если между ними ничего не получится, то романтика — это все, что они потеряют. Но Джисон и Феликс не такие. Они друзья. Хорошие друзья, отличные друзья. Это не то, к чему Джисон относится легкомысленно.       — Это просто другое.       Феликс издает слабый звук в глубине горла. Он все еще обхватывает ладонями лицо Джисона.       — Ты мне нравишься, — говорит он. Без смущения. Факт. Этим заявлением он владеет так же легко, как вдохом, который он делает. — Это мое. Мое решение принять, независимо от того, насколько сильно ты думаешь, что мне должен нравиться кто-то другой. Точно так же, как твои чувства принадлежат тебе. Я не могу заставить тебя полюбить меня. И если я действительно тебе нравлюсь, я не могу заставить тебя встречаться со мной. Размышления о вещах, выяснение того, что происходит у тебя в голове, не означают, что что-то из этого меняется. Ничего не должно меняться, если ты этого хочешь.       Джисон моргает. Вот так уютно устроившись в ладонях Феликса, он чувствует, что из-за этого жеста должен выглядеть невероятно глупо: глаза большие и распахнутые, рот приоткрыт, щеки неравномерно заляпаны краской и сдвинуты вместе. Как гребаный Магикарп или что-то в этом роде. Он снова моргает, пытаясь осмыслить слова Феликса.       — Разве не в этом весь смысл подобных вещей? — спрашивает он. — Начать встречаться? Разве это не то, чего ты хочешь от меня?       Феликс пожимает плечами.       — Нет, если ты к этому не готов.       — Но… в любом случае, это было бы несправедливо по отношению к тебе. Ты должен просто болтаться рядом и ждать меня вечно? Это не- поверь мне, я этого не стою.       — Я в любом случае останусь рядом, — говорит он. — Мы застряли друг с другом на всю жизнь, помнишь? Ты так легко от меня не избавишься.       Джисон вздыхает.       — Ты знаешь, что я имею в виду.       — Я знаю, что ты имеешь в виду, — соглашается он, кивая головой. Он слегка улыбается Джисону, и Джисон, как всегда беспомощный перед лицом улыбок Феликса, отвечает ему тем же, хотя и несколько слабо. — Но на самом деле это не та трагедия, о которой ты думаешь. Прямо сейчас мои чувства никуда не делись. Может быть, это изменится через несколько месяцев. Может быть, этого не произойдет. Мы сможем разобраться с этим, когда придет время. Просто… подумай обо всем, хорошо? Для меня и для себя. Попробуй разобраться, что происходит у тебя в голове. Нравлюсь я тебе или нет. И как только ты это сделаешь, мы сможем вместе выработать следующие шаги.       Желание отказаться поднимается в пищеводе Джисона, готовое вырваться наружу. Он уже чувствует, как его передергивает от мысли проанализировать свои чувства к Феликсу и попытаться точно определить, насколько он к нему привязан. Он даже не знает, с чего начать. Конечно, он заботится о Феликсе уникальным для него образом, но разве это не относится ко всем его дружбам? Он заботится о Минхо не так, как все остальные. То же самое касается Чонина, и Чана, и Чанбина — и так далее и тому подобное. Единственная реальная разница в том, что он поцеловал именно этого друга.       Беспокойство рассеивается, когда Феликс снова проводит большими пальцами по щекам Джисона, лаская его так, словно он самое ценное, что существует на этой земле. Феликс так терпелив с ним. Такой понимающий. После того, через что Джисон заставил его пройти сегодня, эта просьба — наименьшее, что он может сделать.       — Хорошо, — тихо говорит он. — Но я не могу давать никаких обещаний относительно того, что будет дальше. Прости. Я знаю, это не то, что ты хочешь услышать.       — Все в порядке. Я и не жду от тебя этого. С учетом сказанного, могу я задать тебе вопрос?       В любом другом случае Джисон поспешил бы ответить на это вкрадчивым «Ты уже сделал», но сегодня все, что он делает, это кивает. Большие пальцы Феликса все еще ласкают его щеку.       Он спрашивает:       — Можно я тебя поцелую? — и весь воздух вылетает из легких Джисона.       — Что? — хрипит он. — Почему?       — Потому что я так хочу, — он смотрит на Джисона с такой нежностью в глазах, что тот снова чуть не плачет. — И я думаю, что ты тоже. Даже если ты сказал ранее, что не знаешь, поцеловал бы меня в ответ.       Колени Джисона ослабли и налились водой. Если бы не Феликс, он думает, что к настоящему времени он бы рухнул на землю бесформенной кучей. На данный момент все, что он делает, это смотрит на него широко раскрытыми глазами и с сердцем, бьющимся в горле. Он должен сказать «нет». Должен прервать это прямо здесь, прямо сейчас. С его стороны нечестно говорить Феликсу, что ему следует уйти от Джисона, потому что между ними никогда не будет такого поворота событий, только для того, чтобы повернуться и поцеловать его мгновением позже. И все же та же тишина, которая ранее лишила его голоса, очевидно, вернулась, чтобы украсть его снова, потому что ни один из протестов, грохочущих внутри него, не вырывается в реальный мир.       Секундой позже Феликс принимает решение за него. Их губы встречаются, нежно воссоединяясь, и Джисон вздыхает, слабый звук удивления, который проглатывается Феликсом, когда он толкается вперед немного тверже. Его губы мягкие, а пальцы чувствуют себя в безопасности, и Джисон целует его в ответ, сжимая футболку Феликса в своих руках в попытке удержаться на ногах.       — Нам не следовало этого делать, — говорит он, когда они расстаются. Они все еще близко друг к другу, глаза закрыты, висок к виску, так что слова произносятся шепотом в ту крошечную воздушную щель, которая их разделяет.       — Нет? — Феликс размышляет. — А как насчет этого?       Он целует Джисона снова, а затем снова и снова, и каждый раз, когда он это делает, Джисон целует его в ответ. Потому что, даже если они не должны этого делать, он хочет. И даже если он не знает, почему хочет этого, он знает, что Феликс не будет сердиться за это.       Когда они, наконец, расстаются, Феликс проводит большим пальцем по уголку рта Джисона.       — Так лучше?       Джисон кивает. Удивительно, но он действительно чувствует себя лучше. Он определенно не собирается снова разрыдаться, это точно.       — Да. А как насчет тебя?       — Лучше, — на его лице появляется озорная улыбка. — Поцелуи полезны для души. Очень целебны.       Он не может не ответить на этот жест, даже когда горький оттенок беспокойства проникает в его кровь.       — Но разве они не усложняют ситуацию?       Феликс напевает, очевидно, обдумывая это.       — Без понятия. Мне с ними хорошо — это очевидно. Мне нравится целовать тебя независимо от моих чувств к тебе. Это просто… приятно. Я имею в виду, быть близкими друг к другу таким образом. Есть ли в этом смысл?       Может быть, так и есть. Независимо от того, что за херня творится у него в голове, он знает, что ему нравится целоваться с Феликсом. Нравится, как он держит Джисона в своих объятиях, нравится давление его тела и гул удовлетворения, который наполняет его с головы до ног всякий раз, когда они встречаются. Именно последствия поцелуев заставляют Джисона волноваться.       — Я просто не хочу причинять тебе боль больше, чем, должно быть, уже причинил, — признается он. — И я чувствую, что каждый раз, когда у нас происходит один из таких разговоров, мне каким-то образом удается говорить все о себе. И тогда тебе придется бросить все, чтобы разобраться со мной и моим багажом, когда я должен утешать тебя.       — Я бы не стал заниматься этим, если бы не хотел.       — Все равно.       Феликс открывает рот, чтобы ответить, но что бы он ни собирался сказать, его прерывает гул вибраций, разносящихся по воздуху. Он поворачивается, чтобы вытащить телефон из кармана спортивных штанов, и всматривается в экран.       — Это Крис. Он, наверное, интересуется, где мы.       Верно. Они уже должны были вернуться на вечеринку. Они должны были быть там давным-давно. Леденцы, за которыми их послали, вероятно, уже растеклись по пакетам.       — Мы должны вернуться, — Джисон смущенно вытирает лицо. — Я выгляжу так, будто плакал?       — Немного, — говорит Феликс, поднимая пластиковый пакет, который он ранее бросил на землю. Его рот кривится в улыбке, и он возвращается к Джисону, чтобы обхватить его плечи рукой. — Все в порядке. Мы просто скажем всем, что ты проиграл очень напряженную схватку со мной за щекотку после того, как у тебя случился стояк из-за моего инопланетного голоса.       — Феликс, ради всего святого.       Он громко смеется от восторга и направляет Джисона туда, куда им нужно идти.

✧︎✧︎✧︎

      Никто не понимает, что Джисон плакал, когда они возвращаются, хотя Чонин с подозрением косится на них обоих и громко комментирует, как они чудесно провели время в магазине. К счастью, Минхо пихает его локтем в бок, прежде чем он может продолжить допрос, бросая на него острый взгляд. Чонин остается, чтобы высказать свои жалобы Чану, который комментирует что-то о методах воспитания Минхо, который затем сообщает ему, что похороны Чана все еще обсуждаются, и внимание быстро отвлекается от Джисона и Феликса и причин, по которым они так долго бегают по делам.       Остаток вечера проходит в гораздо более веселой атмосфере. Феликс гораздо больше похож на самого себя, должным образом присоединяясь к празднованию, и Джисону удается избавиться от водянистой путаницы их разговора в переулке, чтобы присоединиться к нему. К тому времени, когда ему приходит время уходить, он намного более освоился.       Феликс обнимает его у двери, когда провожает всех, сжимая Джисона в своих объятиях и нежно покачивая их из стороны в сторону.       — Обязательно подумай об этом, хорошо? — шепчет он в раковину уха Джисона.       Он кивает, его руки крепко обнимают Феликса за спину.       — Я так и сделаю, — обещает он. Он всерьез имеет это в виду.       Феликс оставляет поцелуй на скуле Джисона, а затем отступает, чтобы отпустить его. Ощущение его губ остается с Джисоном всю дорогу домой.