kiss away the past

«Он понимает, что ему будет не хватать этого. Ему будет очень не хватать Феликса.»

◀ ПЕРЕМОТКА       — Ну же, Сонни, — умоляет Хенджин, его голос потрескивает в покрытых пылью динамиках неуклюжего ноутбука, который Джисон унаследовал от своего отца. — Твиттер — это весело, и теперь там буквально все. Фейсбуком больше никто не пользуется. Тебе стоит это понять, ты действительно многое упускаешь.       Джисон корчит гримасу.       — Не знаю. Ты же знаешь, как я отношусь к социальным сетям…       — Тебе не обязательно сидеть в них так часто, если ты этого не хочешь. По крайней мере, иногда.       Он наклоняется поближе к веб-камере, делая свои глаза большими и похожими на глаза лани, делая все возможное, чтобы повлиять на мнение Джисона. Даже когда он выглядит так нелепо, как сейчас — голова наклонена вниз, моргает медленно и нарочито, как будто что-то склеивает его ресницы — Хенджин самый красивый человек, которого Джисон когда-либо видел. Его сердце замирает. Он не может поверить, что ему повезло встречаться с Хван Хенджином, буквально парнем его мечты. Это серьезно происходит в реальной жизни?       — Сонни, — снова подлизывается Хенджин.       И вот так он сдается.       — Ладно, прекрасно! — стонет он, проводя рукой по лицу. — Я заведу дурацкий аккаунт в твиттере. Но не вини меня, если я никогда не буду им пользоваться, так как ты знаешь, что я в дерьме из–за такого рода…       Его предупреждение прерывается криками Хенджина. Не в силах оставаться сварливым перед лицом своей радости, губы Джисона приобретают улыбку. Его вздох звучит болезненно неубедительно, когда он нащупывает свой телефон и переходит в твиттер, чтобы зарегистрироваться раз и навсегда. Его друзья уже некоторое время пытаются убедить его присоединиться, поскольку все они одержимы соц сетями, но Джисон пока сопротивляется. Он никогда не был особенно активен в социальных сетях. Достаточно взглянуть на его существующие аккаунты, чтобы подтвердить это. Его последний пост в инстаграмме был четыре месяца назад, его фейсбук висит на волоске, и единственная причина, по которой у него все еще есть истории в снепчате, заключается в том, что все его друзья присылают ему напоминания ответить на них каждое утро.       — Для чего ты вообще используешь это приложение? — спрашивает Джисон, вводя свой адрес электронной почты в соответствии с запросом. — В чем разница между этим приложением и фейсбуком?       — Это намного лучше, — утверждает Хенджин. — Там можно подписаться на кучу знаменитостей и все такое! Чонин продолжает подписываться к группе, чтобы те странные инди-исполнители, которых он слушает, заметили его аккаунт и подписались на него.       Джисон фыркает, хотя он понятия не имеет, с чего начать вечеринку с подписчиками.       — Черта с два они это сделают, — затем он хмурится. — Здесь написано, что мое имя пользователя занято.       — Почему, какое у тебя имя?       — Ну, это мог бы быть @onejisung, но, по-видимому, он уже у кого-то другого… — он хмурится еще сильнее и умоляюще смотрит в камеру. — Что мне теперь делать?       На неровном лице Хенджина появляются ямочки от улыбки.       — Выбрать другое? — предлагает он.       — Но я всегда @onejisung. Это я. Это мой бренд.       За исключением, по-видимому, этого времени.       Он пробует ввести еще несколько имен пользователей, но все они также заняты. Джисон хмуро смотрит на свой телефон. Проклинает мир ко всем чертям и обратно. Почему имя Джисон должно быть одним из самых популярных имен в Корее? Это вопиющая дискриминация!       — У меня есть идея, — внезапно говорит Хенджин. Когда Джисон смотрит на него, он встречает застенчивый взгляд. Хенджин потирает большим пальцем нижнюю губу — тик, к которому он склонен прибегать, только когда чувствует себя неловко. Он предлагает:       — Почему бы тебе не сопоставить свое имя пользователя с моим? Таким образом, это может стать нашей фишкой, понимаешь?       Джисон моргает. Секунду спустя он краснеет. О. О. Это может сработать. На самом деле так получается лучше.       Менее чем через минуту рождается пользователь твиттера @itshannie. Его первым подписчиком является @itshyunie. Его второй, третий и четвертый — @mingo, @kimsky и @jeonginrutherford. Для своей фотографии в профиле он выбирает селфи, которое сделал пару дней назад, как раз перед тем, как пойти на свое первое свидание с Хенджином. Для заголовка он поспешно загружает старую фотографию заката, которую он выковыривает из глубин своих альбомов.       — Ты собираешься написать в твиттере о своем аккаунте? — спрашивает Хенджин, держа в руке свой телефон. — Я могу ретвитнуть твой промо-твит, чтобы люди знали, что ты теперь здесь?       Мозг Джисона буферизуется целых три секунды, пока он пытается понять, что, блять, это вообще значит.       — Эм. Еще раз, что такое ретвит?       Это не должно было быть шуткой, но Хенджин смеется так, будто он сказал самую смешную фразу в истории в любом случае. Как только он заканчивает смеяться, он как следует знакомит Джисона с твиттером, чтобы тот не блуждал в темноте, перечисляя все различные термины и функции. Пока он говорит, на экране Джисона рядом со значком колокольчика появляется новое уведомление. хван хенджин @itshyunie всем привет, идите и подписывайтесь на моего парня @itshannie сейчас, когда он наконец-то завел аккаунт в твиттере!!! пожалуйста, сделайте ретвит, чтобы больше людей тоже увидели это ХХХ       После этого уведомления начинают поступать одно за другим, поскольку подписчики Хенджина спешат сделать в точности то, что он приказал. Джисон наблюдает, как десятки учеников средней школы следуют за ним, с большинством из которых он никогда раньше не разговаривал, хотя он узнает некоторые их имена из рассказов Хенджина и Сынмина о школе. Некоторые из них, как он подсматривает, выражают удивление под первым твитом Хенджина. У Хван Хенджина есть парень? С каких пор?       Начиная с субботы, Хенджин рассказывает им об этом с помощью ряда восклицательных знаков и улыбающихся смайликов. Людям, которые шутят о том, что он официально разбил сердца половине их студентов, он отправляет мемы со смеющимися людьми.       Джисон ничего об этом не думает. Хенджин, вероятно, разбил сердца половине старшей школы, теперь, когда он официально снят с продажи, а также половине старшей школы Джисона, несмотря на школьное соперничество.       Его тело разогревается от этой мысли. Он не может поверить, что он на самом деле — наконец-то, буквально, искренне, хорошо и неподдельно — встречается с Хенджином. Что это Хенджин повел Джисона в кинотеатр в субботу, а затем попросил его стать его парнем после этого, его губы посинели от съеденных им сладостей, а руки обхватили руки Джисона на разделявшем их столе. Этот Хенджин сказал, что Джисон нравится ему уже целую вечность, и все это время он набирался смелости, чтобы пригласить его на свидание должным образом. Что Хенджин думает, что он умный, забавный и симпатичный, и все эти замечательные вещи, которыми Джисон иногда боится, что он никогда не будет. Это все его самые смелые мечты, ставшие явью. Все, чего он когда-либо хотел… наконец-то осуществилось.       Только позже, когда Джисон проваливается в кроличью нору, выслеживая профили своих подписчиков вместо того, чтобы спать, как ему положено, он видит первое негативное замечание о новостях. Твит принадлежит одному из учеников средней школы Хенджина, который подписался на него ранее тем вечером, человеку, которого он никогда раньше не видел, не говоря уже о том, чтобы с ним общаться. ынсо @song_eunseo_ Кто вообще этот парень, лол, он ведь не ходит в нашу школу, не так ли? Зачем тебе встречаться с полным ничтожеством, когда ты так популярен и можешь заполучить любого, кого захочешь, лмаооо       И затем, прямо под этим, один из друзей Ынсо ответил: юджин! @yujinnie_00 верно 😂 Он даже не симпатичный… противоположности действительно притягиваются лмаааао       Впервые с тех пор, как Хенджин пригласил Джисона на свидание, его сердце замирает. Это как пресс-папье в его груди, падающее вниз — вниз, вниз, до самых глубин его живота, удерживающее его на месте. Хотя ни в одном из твитов прямо не упоминаются он и Хенджин, он знает, что они должны быть о них. Кто еще из школы достаточно популярен, чтобы вызвать такую реакцию?       Сглотнув, Джисон прокручивает страницу назад к началу профиля Сон Ынсо и молча отписывается от нее. ▶ СЕЙЧАС       ‘Подумай об этом’ намного легче сказать, чем сделать.       Честно говоря, Джисон чувствует себя немного по-детски, когда садится на задницу и пытается проанализировать свои чувства к Феликсу, как будто он ребенок, которому задали домашнее задание на следующее утро. В любом случае, он не приблизился к ответу ни на йоту больше, чем в день вечеринки с пиццей в честь диссертации. Что бы он ни делал, он остается таким же сбитым с толку, как и раньше.       Как бы он ни старался, его чувства к Феликсу не укладываются в аккуратную коробочку с собственной этикеткой. И хотя это само по себе может свидетельствовать о том, что он чувствует, Джисон не может с уверенностью сказать, что это так. Все, что он знает, это то, что он заботится о Феликсе: искренне и безоговорочно, так же, как он заботится обо всех своих друзьях. В данном случае все по-другому, потому что… ну, потому что это Феликс. То, как Джисон заботится о нем, уникально для их дружбы. Точно так же, как-то, как он заботится обо всех остальных, уникально для этих дружеских отношений. Разве не так все это работает?       Так что да. Легче сказать, чем сделать.       К счастью, однако, это, похоже, не повлияло на их отношения так, как он опасался, после всего, что произошло. Феликс с ним так же тепло, как и всегда, вооружен своим обычным глупым юмором, улыбками с глазами-полумесяцами и непринужденной компанией. Он переписывается с Джисоном как по маслу и проводит с ним часы напролет, не теряя самообладания. Отсутствие перемен вызывает чувство облегчения, которое невозможно переоценить. Джисон не знает, что бы он делал, если бы Феликс отстранился от него.       Однако иногда кажется, что он делает прямо противоположное. Вместо того, чтобы отстраниться от него, иногда у Джисона создается впечатление, что Феликс ведет себя немного… кокетливее, чем обычно. Его прикосновение задерживается на пару секунд дольше, чем обычно. Его взгляд становится приторным в моменты, когда щеки Джисона уже горят от смущения. Он игрив, почти бесстыден в некоторых своих замечаниях, хотя и старается не переходить границы дозволенного своими поддразниваниями. Эффект почти головокружительный, особенно потому, что Джисон понятия не имеет, реально это или он просто это выдумывает.       Правда это или нет, но Феликс чего не делает, так это не целует Джисона снова — хотя иногда, только иногда, Джисон задается вопросом, что было бы, если бы он это сделал.       (Он бы поцеловал Феликса в ответ. Он знает, что поцеловал бы Феликса в ответ. Он просто не знает, почему.)       В остальном все идет как обычно. Феликс даже не упоминает о том, что он «думает об этом». Он просто ведет себя так, как всегда. Джисон тоже. Не похоже, что они избегают этой темы. Вместо этого, кажется, что Феликс дает ему пространство, в котором он нуждается, чтобы прийти к собственным выводам. За это он благодарен.

✧︎✧︎✧︎

      — Слишком жарко, — ворчит Чонин и берет буклет, который использует для учебы, и обмахивает им лицо, пытаясь вызвать ветерок из затхлого воздуха учебного корпуса. — Я не могу заниматься в такую погоду. Кого вообще, блять, волнуют экзамены? К черту систему образования.       — Говорит парень, который буквально готовится стать учителем, — невозмутимо говорит Джисон.       Чонину даже не стыдно за это. Он просто кивает и обмахивается еще сильнее.       — Точно.       Честно говоря, Джисон не может винить его за апатию. Сейчас слишком жарко, чтобы беспокоиться об экзаменах. И, честно говоря, он тоже не может утруждать себя учебой в такую погоду. Его разум упорно блуждает вдали от нот перед ним, становясь сонным и вялым из-за того, что солнце безжалостно светит на Сеул. Он продолжает думать о том, как ему хочется пить. Продолжает сосать кубики льда, оставшиеся от его напитка, в надежде, что это как-то охладит его. Пока это безуспешно. Хотя во рту у него холодно, как в тундре, спина липкая от пота, а ручка в руке неприятно влажная.       К черту это. Возможно, завтра у него экзамен, но он мало чему научится за это время. Он тоже сдается.       — Хочешь сходить в магазин мороженого? — спрашивает он.       Чонин даже не отвечает словами. Он просто вскакивает, его стул с грохотом ударяется о линолеумный пол в кабинете, и сметает все со своей стороны стола в свою сумку. Сообщение получено.       Десять минут спустя они сгрудились под кондиционером в магазине мороженого, с удовольствием набрасываясь на десерт. Радио гремит звуками любой хип-хоп песни, которая покоряла чарты за последние несколько недель; при этом гул всех остальных в магазине усиливается. Чонин вносит свои два цента, объясняя сюжет драмы, которую он недавно начал смотреть. Это настоящее теле-новелльное зрелище, настолько абсурдное, что Джисон не может не зацепиться.       — Ее брат? — повторяет он в ужасе. — Но она беременна!       — Точно, — говорит Чонин, морщась. — И теперь она не знает, что делать с ребенком, так как она всегда хотела его иметь, но она только что узнала, что папа ее ребенка — ее давно потерянный сводный брат, которого ее мать отдала на усыновление много лет назад, когда она была подростком, и не хотела позорить семью-       — Это отвратительно, — прерывает Джисон. Он отодвигает свою чашку с мороженым, чувствуя, что его сейчас вырвет, только для того, чтобы через секунду убрать ее обратно, потому что вкус манго действительно потрясающий. — Я больше не хочу об этом слышать.       — Становится все хуже.       — Как это может быть хуже?!       — Поверь мне, это так, — торжественно говорит Чонин.       Джисон качает головой.       — Я не знаю, как ты смотришь на эти вещи.       — Это так кринжово, но хорошо, — говорит он. — Кроме того, я круче тебя. Так что и это тоже.       Что ж, с этим он не может поспорить.       — И не поспоришь, — признает Джисон. — Ты меня победил.       Обычно в этот момент Чонин высокомерно фыркал и говорил что-то вроде того, как он рад, что Джисон может принять неоспоримую правду; что Чонин лучше его, и все вокруг уже знают это. Однако сегодня он делает паузу, поднося ко рту ложку мороженого — с ванильным вкусом и кусочками глазированной вишни, добавленными туда для хрусткости, — и хмурится.       — Прекрати.       Джисон недоуменно моргает.       — Прекратить что?       — Это. Вся эта история, когда ты унижаешь себя только потому, что я сказал, что я круче тебя. Прекрати.       Его замешательство не проходит.       — Эм… ладно? Я имею в виду, ты тот, кто это сказал, не я…       — Я сказал это, потому что я раздражающий, — говорит Чонин, и когда Джисон протестует и говорит, что это не так, он настаивает:       — Нет, я раздражаю. Я нарочно раздражаю. Так я показываю свою любовь. Но, например, ты же знаешь, что я на самом деле не думаю, что я круче тебя, да?       — Мне если честно все равно, если тебе это нравится, — говорит Джисон, все еще не до конца понимая, к чему это клонит.       — Дело не в этом. Дело в том, что ты всегда принижаешь себя, Сонни-хен. Даже когда мы просто шутим, ты принижаешь себя. Ты когда-нибудь замечал это?       Дискомфорт начинает расползаться по плечам Джисона, кончики пальцев холодеют на липкой коже. Он ерзает на своем стуле. Он не знает, как разговор так внезапно перешел на такие серьезные темы. Разве они не обсуждали теле-новеллу об инцесте менее минуты назад?       — Я не осознавал.       — Ну, ты это делаешь, — тон Чонина не обязательно резкий, но и не нежный. Не в характере Чонина быть нежным. Он, конечно, мягче, чем кажется, но он никогда не был из тех, кто заворачивает свои слова в красивую упаковку. — И это прекрасно, когда это просто шутка, но… иногда у меня возникает ощущение, что ты не шутишь.       Слова повисают в воздухе.       Джисон знает, что у него есть сила отмахнуться от них, натянуть улыбку и вернуть тему в более светлое русло. Он думает, что Чонин позволил бы ему, если бы он достаточно сильно старался, и не хотел бы рисковать, расстраивая его.       Вместо этого он признает:       — Иногда это не так, — это не то, в чем он когда-либо признавался раньше. Не Минхо, даже не самому себе. Но он говорит это сейчас, и когда Чонин хмурится еще сильнее, он объясняет:       — Не пойми меня неправильно, я не ненавижу себя или что-то в этом роде. Я просто знаю, что не совсем особенный, если в этом есть смысл? Как будто я — это просто я. На самом деле это не так уж и важно.       — Почему это не должно иметь большого значения? — спрашивает Чонин.       Это ставит Джисона в тупик. Он ищет ответ, но ничего не находит. И когда у него ничего не получается, он возвращается к своему манговому мороженому. По крайней мере, это даст его рту занятие.       Чонин изучает его с другого конца стола.       — Послушай, я знаю, что я не из тех, кто такой обидчивый и все такое, и я просто не могу поверить, что собираюсь быть таким искренним вслух, но… ты особенный, хен. Я не думаю, что ты осознаешь, как много ты значишь для людей. Ты мой лучший друг и лучший друг Минхо-хена, и да, я иногда называю тебя неудачником, но это, типа, ласково и все такое. Несерьезно. Честно говоря, ты огромная часть группы.       — Не совсем.       — Да, это правда. Спроси любого. Посмотри, как ты относишься ко всем в групповом чате — ты практически для всех лучший друг! Может быть, ты еще не такой с Хенджином и Сынмином, но ты все еще чертовски намного ближе к ним, чем был в начале года. Так что да, ты и правда много значишь для людей. Ты всегда это делал.       Джисон стонет, раздраженный и немного смущенный тем, какое направление принял их разговор.       — Ладно, хорошо. Ты победил! Я не неудачник. Теперь ты счастлив? — заявление звучит так громко и резко, что им обоим требуется секунда, чтобы осознать, что он на самом деле сказал. Затем они ловят взгляд друг друга и разражаются смехом, странное напряжение, возникшее ранее, разлетается на куски. К тому времени, как ему удается взять себя в руки, щеки Джисона болят от размера его ухмылки. Он повторяет:       — Я не неудачник. Хотя я все еще не думаю, что я особенный. Я просто… здесь. Все в порядке. Меня это устраивает.       — Ну, меня нет, — ворчит Чонин.       Теперь, когда серьезность рассеялась, Джисон одаривает его улыбкой.       — Оу. Это мило, Айэни. Ты заботишься обо мне.       — И ты избегаешь разговора, — говорит он, а затем вздыхает. — Но ладно. Неважно. Я сказал все, что должен был сказать. Просто… будь добрее к себе, хорошо? Перестань сдерживать себя только потому, что ты считаешь себя недостаточно хорошим.       Что-то щелкает в мозгу Джисона. Он наклоняет голову набок и понимающе смотрит на Чонина.       — Это из-за Ликса, не так ли?       Румянец на лице Чонина сразу выдает его.       — Нет, — отрицает он, но сразу становится еще краснее. — Может быть, — затем он снова краснеет и выпаливает на одном дыхании:       — Пожалуйста, не говори Минхо-хену, он сказал, что мне не разрешено ни во что вмешиваться.       Джисон не может сдержать смеха.       — Конечно, он так и сказал, — это именно то, что сделал бы Минхо.       — Он хочет, чтобы ты пришел к своим выводам самостоятельно, — грубо добавляет Чонин. — Это прекрасно, я думаю, но… Лично я считаю, что тебе, возможно, понадобится пара пинков.       Его раздражительность снова заставляет Джисона смеяться. Может быть, его должно раздражать, что они обсуждали его ситуацию с Феликсом за его спиной, но он вроде как уже понял, что так и будет. Он рассказал Минхо всю подноготную о том, что произошло в переулке, и он знает, что Феликс сделал бы то же самое с Чонином со своей стороны, так что неизбежно, что эти двое поговорили бы об этом.       Он не может сдержать своего любопытства.       — Что думает Ликс? — он хочет знать.       — Он думает, что я должен держаться от этого подальше, — из-за чего Чонин звучит совершенно несчастным. — Говорит, что не хочет, чтобы на тебя оказывали давление.       Что-то более сладкое, чем мороженое, сворачивается в желудке Джисона. Он подавляет улыбку, которая растягивает его губы, глядя вниз. Конечно, Феликс сказал это. Он не должен был ожидать ничего другого.       — Так что да. Мне сказали не вмешиваться. На самом деле это запрещено. Но между нами, я просто хочу сказать: ничего страшного, если тебе не нравится Феликс, хен. Это нормально. Но если он действительно тебе нравится, не сдерживай себя от того, чтобы быть вместе только потому, что по какой-то причине ты не веришь, что ты достаточно хорош для него. Потому что это неправда. Ты именно такой.       — Правда? — спрашивает Джисон с улыбкой.       — Да, — твердо говорит он. — Так и есть. И как лучший друг Феликса, поверь мне — я, по сути, слово Божье, когда дело доходит до этого.

✧︎✧︎✧︎

      Несколько дней спустя тема из магазина мороженого возникает снова, только на этот раз Минхо играет в разговоре роль Чонина. Однако на этот раз Джисон сам поднимает эту тему.       Они вдвоем развалились на полу квартиры Минхо, сняв рубашки и прижавшись голыми спинами к земле в попытке охладить свои тела, пока ждут возвращения Чонина с экзамена. С сентября можно арендовать одну из квартир в квартале Минхо, трехкомнатную, расположенную всего несколькими этажами выше того места, где они сейчас находятся. После краткого обсуждения в групповом чате они решили, что пришло время группе им троим наконец-то объединиться. Джисон провел два года, живя в студенческом общежитии, Чонин уже готов отказаться от всего в общежитии, и хотя Минхо наслаждается своим одиночеством, он также знает, что в какой-то момент они все неизбежно съехались бы вместе. Они слишком давно знают друг друга, чтобы этого не сделать.       Что переносит их в сегодняшний день: к Джисону и Минхо, сидящим на полу в квартире Минхо, пока они ждут возвращения Чонина, чтобы вместе осмотреть квартиру.       Кондиционер Минхо сломан, поэтому единственная защита, которая у них есть от жары, — это вентилятор, который он подключил и расположил рядом с их головами. Лопасти жужжат, вращаясь за металлической решеткой вентилятора, обдавая порывами прохладного воздуха их безвкусные тела.       — Чонин думает, что я слишком принижаю себя, — говорит Джисон ни с того ни с сего.       Последние десять минут они сидели в тишине, им было слишком жарко, чтобы хотеть говорить, но слова сами собой слетали с его губ, а затем они выскакивали, становясь на пути вентилятора и кружились по квартире. Минхо издает ворчание, вопросительно высоко наклоняясь в конце. О, правда? Он делает? Итак, Джисон кивает, все еще глядя в потолок, перед которым он стоял последние полчаса.       — Да. Он сказал, что я не понимаю, как много я значу для людей. И что иногда это означает, что я сдерживаю себя от того, чего я хочу, потому что я не думаю, что я достаточно хорош.       Тишина.       А затем Минхо тяжело вздыхает и кратко говорит:       — Я думал, что сказал ему не вмешиваться, — на что Джисон, естественно, рассмеялся. Краем глаза он замечает раздраженную усмешку Минхо. Она исчезает мгновение спустя, когда он признает:       — Он не ошибается.       — Разве?       Минхо пожимает плечами.       — Не обязательно. Иногда ты правда себя унижаешь, — прежде чем Джисон может смутиться от этого наблюдения, он продолжает:       — Но я думаю, что ты стал лучше. На прошлое Рождество ты сказал, что не хочешь возлагать свою самооценку на кого-то другого, верно? На Чанбина или Хенджина и на то, каким они видят тебя. Я думаю, ты прошел долгий путь в этом. И, в конце концов, ты сделаешь то же самое и с этим.       Джисон воспринимает слова и переваривает их так, как он не мог позволить себе комментарии Чонина. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Его решение не возлагать свою самооценку на парней в значительной степени приняло форму полного отстранения от ситуации, даже в мыслях. Он перестал так жалко тосковать по Чанбину, научился отпускать гнев и разбитое сердце, которые Хенджин постоянно вызывал в нем, и попытался сосредоточиться на других вещах, которые имели значение в его жизни. Он работал над своей музыкой и уверенностью в себе, над тем, чтобы быть хорошим другом для окружающих его людей. Над тем, чтобы быть рядом с Минхо, когда ему нужен был кто-то, кто был бы его опорой. Он был полон решимости стать лучше, но никогда не останавливался, чтобы оценить, достиг ли он этого, из страха, что поймет, что в конце концов не достиг.       И теперь Минхо говорит, что он достиг всего этого. Теперь Минхо продемонстрировал ему естественную эволюцию его решения: перейти от придания значения парням, которые ему нравятся, к самостоятельному воспитанию чувства собственного достоинства в первую очередь.       — Значит, ты думаешь, что решение всего этого — Ликс? — спрашивает Джисон.       — Нет, — немедленно отвечает Минхо.       — Ты думаешь, я сдерживаюсь от него только потому, что считаю себя недостаточно хорошим?       Он поворачивается, чтобы посмотреть Джисону в лицо.       — Я думаю, единственный человек, который может ответить на этот вопрос, это ты.       Долгое время никто из них не произносит ни слова.       Затем Джисон признается:       — Я не знаю, нравится ли он мне. Это не то же самое, что когда мне нравились Чанбин или Хенджин. Но в любом случае, вы, ребята, правы. Я не думаю, что я достаточно хорош для него. Феликс такой… милый. И он заслуживает быть с кем-то таким же. Но это не я. Когда дело доходит до отношений, я не такой.       — Это неправда-       — Так и есть, — тихо говорит Джисон. Он не осмеливается отвести взгляд от потолка. — Я и Хенджин — мы оба были токсичны друг для друга. Я был плохим, но и он тоже. Но Ликс не такой. И я не… — он прерывисто дышит и продолжает голосом, который едва ли громче шепота:       — Я не хочу быть его Санхуном.       Минхо застывает рядом с ним.       — Не говори так, — говорит он. — Ты совсем на него не похож. Ты никогда не был на него похож.       — Разве нет? — Джисон садится, отворачиваясь от Минхо и подтягивая колени к груди. Он никогда раньше не признавался в своей неуверенности, либо слишком боялся, что подтолкнет Минхо к краю, либо не в состоянии признаться, кто такой Санхун, другим людям в своей жизни. Тревоги, которые он прятал глубоко внутри себя, теперь выплескиваются на поверхность, изливаясь изо рта фонтаном. Сравнения так и хлещут из него. — Санхун ревновал и был иррационален ко всем, с кем ты разговаривал. Как и я. Он все время обвинял тебя в измене только потому, что ты хорошо выглядел, и он был неуверен. Как и я. Он постоянно спорил с тобой, а потом отмахивался от всего этого, говоря, что любит тебя. Я тоже. Он-       Минхо хватает его за плечо, заставляя Джисона обернуться. Его глаза пылают огнем.       — Сонни, — говорит он так яростно, что это уничтожает остальные слова в пещере рта Джисона. — Послушай меня. Послушай меня. Ты совсем не похож на Санхуна. Не смей когда-либо думать иначе.       — Ты должен это сказать, потому-       — Почему, потому что я твой лучший друг? — он требует. Возможно, осознав, насколько резко он звучит, он смягчается, огонь в его глазах гаснет, хватка на плече Джисона больше не такая болезненная. Он вздыхает. — Смотри. Вы с Хенджином не подходили друг другу. Я не собираюсь этого отрицать. Может быть, я поддерживал тебя в ситуациях, когда мне не следовало этого делать, точно так же, как Сынмин сделал с Хенджином. Мы все были молоды и глупы, и мы продолжали делать из мухи слона вместо того, чтобы обсуждать вещи так, как нам следовало бы. На данный момент это то, что есть. Сейчас слишком поздно все это менять.       — В любом случае, Сонни, между тем, как ты и Санхун вели себя в ваших отношениях, есть огромная разница. Санхун, он… он хотел контролировать меня. Изолировать меня. Он хотел быть единственным человеком в моей жизни, и точка. Ты не был таким с Хенджином. Ты делал некоторые дерьмовые вещи, конечно. Ты действовал так, как не можешь гордиться. Но ты сделал все это не потому, что хотел власти над Хенджином, до такой степени, что был готов сломить его, чтобы получить это. Все, что ты делал тогда, было потому, что ты был влюблен в него и из-за этого был выше головы.       — То, что я был влюблен в Хенджина, не помешало мне ужасно с ним обращаться, — говорит Джисон. — Или оправдать что-либо из этого.       — Я не говорю, что это помогло. И я не собираюсь делать вид, что вы были идеальны в ваших отношениях или что вы не ошибались время от времени.       — Так в чем же тогда разница между нами? И что мешает мне сделать это снова?       — Разница в том, что ты сожалеешь о случившемся, — говорит Минхо. — Санхун не сожалеет. Он все еще не думает, что сделал что-то плохое. Он находил оправдание каждому ужасному обращению со мной, каждой отвратительной вещи, которую он сказал. Ты этого не делал. Ты признался в своих проступках. Ты извинился. И ты знаешь, что в следующий раз хочешь добиться большего. В этом разница между тобой и Санхуном. Вот почему ты совсем не такой, как он, почему ты никогда не будешь таким, как он, независимо от того, с кем ты в конечном итоге. Ты учился на своих ошибках. Между тем, он с самого начала не считает ни одно из своих действий ошибкой.       Джисон снова замолкает, переваривая слова Минхо. С одной стороны, часть его хочет отмахнуться от них, исключительно на том основании, что они лучшие друзья, и он знает, что Минхо, естественно, поспешил бы заверить его, что он совсем не похож на своего бывшего парня. Другая его часть цепляется за доводы, которые были представлены ему с отчаянной надеждой.       — Ты правда так думаешь? — тихо спрашивает он.       — Да, — говорит Минхо. — И держу пари, если бы ты спросил Хенджина, он сказал бы то же самое.       Может быть, он бы так и сделал. Однако сейчас Джисон собирает опровержения Минхо и прячет их в надежном месте, глубоко в своем сердце, где он приклеивает их к тому месту, где его тревоги гноились с тех пор, как он впервые заметил сходство, которое можно было бы провести между ним и Санхуном. Если Минхо непреклонен в том, что Джисон совсем на него не похож, со всеми его недостатками и прочим, то, возможно, его опасения в конце концов были необоснованны. Возможно, он не тот монстр, в которого, как он боялся, мог превратиться в нужном контексте.       — Спасибо, — говорит он через мгновение. Он проводит пальцами по тыльной стороне руки Минхо, извиняясь. — Прости, что обрушил все это на тебя из ниоткуда. Должно быть, погода сводит меня с ума.       — Не будь тупым, — пренебрежительно говорит Минхо. — Ты можешь говорить со мной о чем угодно. Это то, для чего я здесь.       — Серьезно? Я думал, что я здесь из-за твоего поклонника.       — Убирайся из моего гребаного болота, — приказывает Минхо, и вот так хрупкость момента разбивается вдребезги.

✧︎✧︎✧︎

      Проходят дни, затем недели. Волна жары спадает подобно приливу, омывая начало тридцатых, прежде чем вернуться к влажным, но управляемым температурам середины-конца двадцатых. Мысли Джисона отражают это, в один момент он размышляет над наблюдениями Чонина и Минхо, а в следующий момент отодвигает их на задний план.       Тем временем жизнь в университете продолжается как обычно. Ленивые дни, проведенные с его друзьями, вечеринки в конце года, устраиваемые различными обществами, к которым он всегда забывает присоединиться, ночные посиделки в баре или клубе, разбросанные по кварталам учебы. Он прячется в третьей студии с остальными участниками 3RACHA, оттачивая их выдающиеся песни, прежде чем двум третям их трио придется закончить обучение и двигаться дальше. Ест выпечку с Сынмином, пока они осуждают Хенджина за то, что он насыпал в кофе несколько пакетиков сахара. Смотрит с ним тел-новеллу про инцест Чонина, возмущается до конца, а затем снимает стресс от экзаменов в объятиях Феликса. Слоняется по квартире Минхо, будто она принадлежит ему, и его неохотно заставляют сопровождать его в спортзал.       Все это время он прокладывает себе путь по списку экзаменов, которые он сдал, пока, наконец, не проводит ручкой по самой последней строчке и официально не становится свободным человеком. Как только это закончится, технически он может вернуться в Гимпо, чтобы начать свои летние каникулы, но он решает остаться здесь, пока Минхо тоже не закончит. Таким образом, они смогут вместе поехать домой на поезде.       Время их ухода оказалось немного неудобным. Срок аренды квартиры Минхо заканчивается за день до запланированной поездки на поезде, поэтому они тратят его на упаковку вещей, чтобы поместить их в хранилище, которое они арендовали на лето. Вещи Чонина уже там — ему пришлось уехать пораньше, чтобы навестить бабушку с дедушкой в Пусане, и он не мог позволить себе ждать остальных — поэтому Джисон решает тоже собрать вещи на день раньше.       После этого они направляются к Чану, чтобы провести там свою последнюю ночь. В квартире не меньший хаос, чем в том, из которого они приехали; хотя ее жильцы платят за аренду круглый год, на лето в Сеуле фактически никто не остается. Конечно, Чанбин время от времени заглядывает, когда бывает в городе, но по большей части он возвращается в Йонин, как только заканчивается семестр, в то время как Чан садится на рейс в Сидней, чтобы провести летние каникулы со своей семьей. Это означает, что когда Джисон и Минхо прибывают, они видят множество чемоданов и спортивных сумок, разбросанных по гостиной, пока Чан, Феликс и Чанбин готовятся идти домой.       — Это место похоже на место взрыва бомбы, — объявляет Минхо, падая рядом с Чаном на диван. — Очевидно, во всем виноват Со Чанбин.       — Эй! — Чанбин скулит оттуда, где он пытается закрыть один из своих чемоданов. Феликс сидит на нем с балкой, стопка каталогов у него на коленях, и он изо всех сил старается все это взвесить. — Не все это принадлежит мне. Большинство этих сумок принадлежат Чану и Феликсу. Вини своего парня, не меня.       Чан пожимает плечами.       — Это правда.       — И что мне с этим делать? — Минхо возражает. Он еще сильнее прижимается к Чану, его голос смягчается так, как он говорит только для него. — Во сколько у тебя завтра снова рейс? В одиннадцать часов?       — Четверть двенадцатого. Это значит, что нам нужно выехать около восьми утра. Во сколько ваш поезд?       — Десять, — отвечает Минхо.       Кажется, он не очень доволен тем, что не может провести с Чаном каждую последнюю минуту, которая у него есть, прежде чем ему придется идти домой. Джисон действительно не может его винить. Впервые с тех пор, как они начали встречаться, Минхо и Чан собираются расстаться на такой длительный период времени. С потрясением он понимает, что у него с Феликсом то же самое — за вычетом свиданий, конечно.       Они проводят вместе большую часть времени, пока могут, заказывая еду и включая фильм по телевизору. В какой-то момент в течение вечера Чану удается уговорить их всех сыграть в Лудо онлайн, а затем использует это, чтобы уничтожить их всех в игре, а также пофлиртовать с Минхо через функцию чата. Если бы Джисон не любил их так сильно, то его бы так сильно вырвало от их выходок.       Время идет, несмотря на веселые мероприятия, и всем им пора ложиться спать. В конце концов, всем им нужно успеть на поезда на следующее утро. Завтра им нужно встать рано.       — Еще раз, где хранятся твои запасные одеяла? — спрашивает Джисон, наблюдая, как Чанбин убирает весь мусор с кофейного столика. Он бы помог, но у него есть более неотложные дела: а именно, установить временную кровать на главном диване.       — Не глупи, — говорит Феликс, прежде чем кто-либо еще успевает ответить. — Просто приляг ко мне в постель сегодня вечером, все будет нормально.       Джисон колеблется, пока раскладывает одну из подушек, чтобы она служила ему подушкой.       — Ты уверен? Сегодня вечером должно быть довольно жарко.       — Я уверен, — твердо говорит он.       Вот так Джисон оказывается в постели Феликса примерно двадцать минут спустя, одетый в шорты и тонкую рубашку без рукавов, в то время как Феликс лежит рядом с ним, одетый в почти идентичный ансамбль. Единственное отличие в том, что вместо этого он предпочел старую футболку, настолько выцветшую, что Джисон даже не может разобрать, каким должен быть оригинальный дизайн. Уже и так достаточно жарко, несмотря на то, что окно распахнуто в попытке впустить ветерок. Когда Джисон сочетает это с теплом тела Феликса с громкими мысленными напоминаниями о том, что в последний раз, когда он был в этой постели, они с Феликсом почти целовались — ну, само собой разумеется, ему на несколько градусов теплее, чем нужно.       — Слишком жарко, — объявляет Феликс через пару минут, когда они ничего не делают, только лежат и молча смотрят в затемненный потолок. — Я не могу спать, когда так жарко.       — Я тоже, — говорит Джисон.       — Может быть, нам стоит заняться чем-нибудь, чтобы заставить себя устать. Например, считать овец или типа того.       Он с любопытством наклоняет голову набок.       — Эта техника серьезно работает?       — Хрен знает, если честно. Наверное, нет.       Джисон смеется и переворачивается на бок лицом к Феликсу. Мгновение спустя Феликс делает то же самое, оглядываясь на него мерцающими глазами. Все еще слишком жарко, чтобы быть так близко, как сейчас, но Джисон обнаруживает, что он не возражает. Трудно беспокоиться о таких тривиальных вещах, когда его встречают с такой улыбкой.       — Ну, это не очень помогает, — беспечно говорит он. — Как же нам теперь заснуть? Я ожидал от тебя большего, Ли Феликс.       — Эй, я не могу быть единственным, кто придумывает все идеи! Ты тоже здесь, не так ли? Почему бы тебе тоже не придумать что-нибудь?       — Ты здесь главный, — парирует Джисон. — Это значит, что это твоя ответственность, а не моя. Давай, Ликси… Помоги мне решить, как заснуть. Мне нужен отдых для красоты.       Феликс напевает, притворяясь, что серьезно обдумывает стоящую перед ними дилемму. Джисон почти видит, как крутятся шестеренки в его голове, пока он ищет идеи, которые крутятся внутри.       — Ты всегда может помедитировать для этого? — в конце концов предлагает он.       — Хм, я не знаю. Должен быть честен с тобой, я не большой любитель медитации.       — Тогда ладно. Как насчет военного метода?       Нахмуренный лоб Джисона искажает картину.       — Что, сука, за военный метод? Это звучит устрашающе, какого хуя.       — Это не страшно, — говорит Феликс, и смех окрашивает его голос. — Это просто техника, позволяющая тебе быстро заснуть. По сути, что ты делаешь, так это расслабляешь каждую часть своего тела одну за другой и представляешь себе какое-нибудь тихое и красивое место в своей голове. И затем, в конце концов, ты должен отключиться, прежде чем даже осознаешь это.       Джисон размышляет над этим, напевая.       — Не знаю… Для меня это снова звучит как медитация. За исключением того, что на этот раз у него пугающее, официально звучащее название. У тебя есть еще какие-нибудь идеи? Может быть, на этот раз что-нибудь не такое рефлексивное?       — Не совсем, — говорит Феликс, пожимая плечами. Он все еще смотрит на Джисона своими темными, как полночь, мерцающими глазами. — Может быть, тебе стоит заняться чем-нибудь активным, чтобы вместо этого утомить себя.       — Например? — Джисон фыркает. — Пробежать марафон? Поднять тяжести? Я не Чанбин-хен.       — Тоже верно, — говорит Феликс. Внезапно улыбка на его лице — легкая и снисходительная, тот знакомый оттенок прелести, который, кажется, записан в его генетическом коде, — становится злой. Серповидные изгибы его глаз такие же хитрые, как у лисы. Он понижает голос на октаву и наклоняется ближе, чтобы сделать предложение преувеличенным шепотом:       — Или, может быть, у нас должен быть горячий, непристойный секс всю ночь, пока мы не потеряем сознание.       За секунду, которая требуется Джисону, чтобы осознать замечание — и у него отвисает челюсть от шока, его лицо горит от внезапного румянца, — Феликс разражается смехом, громче, чем того требует шутка и поздний час. Джисон краснеет еще больше и хлопает себя по боку.       — Вытащи свой разум из канавы, Ли Енбок, — шипит он. — Это не то, что я имел в виду, и ты это знаешь.       — Что? — спрашивает Феликс, все еще ухмыляясь. — Ты хочешь сказать, что не желаешь разбираться со мной в похоти?       Джисон стонет.       — Пожалуйста, перестань говорить так непристойно, о мой боже-       Когда Феликс реагирует на это, искажая черты лица в самой жуткой ухмылке из своего арсенала — глаза прикрыты, подбородок прижат к груди, язык облизывает губы, как ящерица — Джисон вскрикивает от ужаса и уворачивается.       Смех преследует его, и руки Феликса следуют его примеру, обхватывая Джисона за талию и пытаясь развернуть его обратно. Джисон борется с его объятиями, полный решимости продолжать свою оскорбленную шараду, но из-за напева в ушах трудно сделать что-либо, кроме как рассмеяться и сдаться. Он поворачивается, кладет руки на плечи Феликса, чтобы удержать его на расстоянии от последних остатков его сопротивления — и затем каким-то образом легкая усмешка Феликса оказывается у его рта, и Джисон вдыхает его смех, в то время как рука на пояснице притягивает его ближе.       — Для чего это было? — спрашивает он, когда они расстаются несколько секунд спустя, так близко, что все еще находятся в одном воздушном пространстве.       — Я не знаю, — говорит Феликс. — Нужна ли мне была причина, чтобы сделать это?       Слишком тепло, чтобы целовать симпатичных парней в постели. Это не мешает Джисону ответить, когда Феликс снова соприкасает их губы, сладко и снисходительно, как мед; обнять Феликса сзади за плечи и закрепить их позиции. Или от растворения в объятиях Феликса, когда он отстраняется, чтобы разложить их, как ложки, несколько мгновений спустя, его рука обвилась вокруг талии Джисона, его грудь оказалась на одном уровне со спиной Джисона. Жар их тел вызывает дискомфорт, но все, что делает Джисон, это погружается в него. Это приятно, отстраненно думает он. Действительно, действительно приятно.       Он понимает, что ему будет не хватать этого. Ему будет очень не хватать Феликса.       — Ты с нетерпением ждешь завтрашнего возвращения в Сидней? — спрашивает он. — Тебя какое-то время не было дома. Держу пари, ты умираешь от желания снова всех увидеть.       Феликсу требуется несколько минут, чтобы ответить.       — Да, будет приятно снова увидеть свою семью. Я очень скучал по своим родителям, так что это будет прекрасно.       — Могу себе представить, — Джисон не может представить, что будет так далеко от своих родителей месяцами подряд. Конечно, ему нравится жить независимо, но, по крайней мере, он может заскочить домой, когда почувствует тоску по дому. У Феликса нет такой роскоши. — По крайней мере, ты будешь с ними достаточно скоро. И всех твоих старых друзей тоже! Держу пари, они все очень скучали по тебе.       И снова Феликсу требуется несколько мгновений, чтобы ответить. На этот раз, когда он отвечает, это тихое бормотание в ворот рубашки Джисона.       — Не совсем.       Джисон хмурится.       — Что ты имеешь в виду? Конечно, они скучали по тебе! Почему бы им этого не делать?       — Вероятно, потому, что их вообще не существует, — вероятно, чувствуя растущее замешательство Джисона, он признается, все еще прячась за поясницей:       — Не знаю… Это прозвучит очень неубедительно и так не круто с моей стороны произносить это вслух, но это правда… у меня не было друзей, пока я не пришел сюда. Ну. Совсем. По крайней мере, до тех пор, пока я не встретил всех вас.       Джисон потрясенно моргает. Конечно, это не может быть правдой? Как это возможно, чтобы у такого человека, как Феликс, не было друзей? Это Феликс. Все его обожают. Он, должно быть, разыгрывает Джисона очередной шуткой.       Опять же, у Феликса нет причин лгать о чем-то подобном…       И то, как он признался в этом в первую очередь, слова, сказанные шепотом в одежду Джисона и скрытое от посторонних глаз лицо, говорит о стыде, которого Джисон никогда раньше в нем не видел. Он пытается вспомнить все случаи, когда Феликс говорил о Сиднее раньше, и с удивлением понимает, что он редко говорит о своей прошлой жизни, если вообще когда-либо говорил. Иногда он упоминает своих родителей и то, как он скучает по ним, но кроме этого, Джисону ничего не приходит в голову.       Оу.       Жалость наполняет кровь, которая течет по венам Джисона. Он изо всех сил старается, чтобы это не прозвучало в его голосе, когда он отвечает, не желая усугублять унижение Феликса.       — О, ладно. Прости, я не осознавал.       — Все в порядке. Не то чтобы я ходил и рассказывал всем об этом. Только Крис и Чонин знают — и ты теперь тоже, — он еще глубже утыкается лицом в изгиб спины Джисона. — Это очень жалко, я знаю.       — Это не жалко, — возражает Джисон. Он мягко добавляет:       — Иногда бывает трудно заводить друзей. Я тоже много боролся с этим, когда впервые пришел в университет.       С другой стороны, его ситуация была не совсем такой. Даже когда ему было трудно заводить связи в университете, Джисон все еще мог опереться на стабильность своей дружбы с Минхо и Чонином. Он всегда мог положиться на свою дружбу, в частности, с Минхо. Конечно, были времена, когда он чувствовал себя особенно одиноким, но он никогда по-настоящему не был одинок. Не в том смысле, на который намекает Феликс.       — Так было не всегда, — тихо говорит Феликс. — Когда Крис жил в Сиднее, у меня было много друзей, и мне всегда было с кем пообщаться. По крайней мере, я так думал. Оказывается, они дружили со мной только из-за него. Ты знаешь, какой он — мистер Популярность и все такое. Все хотели быть у него на хорошем счету, и я был лучшим способом добиться этого. Но когда он переехал в Сеул, людям больше не нужно было развлекать его странного маленького кузена. И вот так просто все друзья, которые, как я думал, у меня были, ушли.       — Как будто все они просто однажды решили, что я недостаточно хорош, чтобы оставаться рядом, если рядом не будет Криса. Я пытался исправить это, исправить себя, но ничего из того, что я делал, не получалось. Я все еще был слишком странным для них. Все еще слишком увлекался вещами, которые не считались крутыми. Как только люди навешивают на тебя ярлык странного ребенка в старшей школе, ты уже не можешь этого изменить, понимаешь? В конце концов, я перестал пытаться и вместо этого просто сидел дома за своим компьютером.       Джисон молчит, когда Феликс раскрывает правду о своем прошлом, его голос едва ли громче шепота. Внутри его сердце начинает сжиматься от боли, которую он слышит сквозь признания. Он представляет Феликса — молодого, серьезного, которого заставляют стыдиться того же странного чувства юмора, которое Джисон находит в нем таким милым сейчас, — и каким изолированным он, должно быть, чувствовал себя, просто из-за преступления быть самим собой, и у него болит в груди .       Теперь, когда Феликс начал говорить, он не останавливается. Признания приходят одно за другим, все они вдавливаются в тело Джисона, когда Феликс прижимается к нему.       — Я думал, что в университете все будет по-другому. Я бы познакомился там с новыми людьми, попробовал бы что-то новое. Я мог бы начать все сначала. Быть кем-то другим, а не маленьким странным кузеном Криса. Но это было почти то же самое. Единственное отличие состояло в том, что теперь я мог встречаться с людьми по вечерам, если хотел. Но это не то же самое, что иметь друга, понимаешь?       — И вот однажды Крис заговорил об идее перевода в Сеульский университет, и я подумал — почему бы и нет? Что у Сиднея вообще было для меня? По крайней мере, в Сеуле у меня снова был бы Крис. А потом я приехал сюда и встретил вас, ребята, и вы все были так милы со мной, и это было похоже на сбывшуюся мечту. Ты никогда не заставлял меня чувствовать себя глупым или отстойным, или каким-то уродом. И я знаю, что это иррационально, но… Наверное, часть меня боится, что завтра, когда я уйду, все это закончится. Как будто я вернусь в Сидней, и моя жизнь здесь каким-то образом просто исчезнет, словно все это действительно было всего лишь сном. И это пугает меня.       Его голос срывается на последнем предложении, разбитый, как стекло, и это делает это для Джисона. Раньше он оставался лицом к стене, чтобы дать Феликсу немного уединения, но теперь он поворачивается к нему и заключает его в объятия, крепко прижимая к себе.       — Этого не случится, — яростно говорит он. — Я бы никогда не позволил этому случиться. Ты застрял со мной на всю жизнь, помнишь? Это не пройдет только потому, что ты в другой стране.       Феликс хватает его отчаянными, жадными руками. Его дыхание обжигает шею Джисона. Его щеки подозрительно влажные.       — Обещаешь?       — Я обещаю, — он проводит рукой по позвоночнику Феликса, изо всех сил стараясь придать коже столь необходимый комфорт. — Мне жаль, что все это случилось с тобой. Я не понимаю, почему это произошло. Ты, поверь мне, когда я это говорю, Ликс, но ты, честно говоря, потрясающий. И я говорю это не просто для того, чтобы утешить тебя, это то, что мы все думаем. И все те люди, которые причинили тебе боль, настоящие неудачники, потому что они упустили возможность иметь в друзьях одного из лучших людей, которых я знаю.       Феликс нежно фыркает ему в плечо.       — Ты так думаешь?       — Я знаю, — говорит Джисон. Он сжимает Феликса немного крепче и тихо добавляет:       — Я действительно рад, что ты приехал в Сеул. Встреча с тобой была одним из самых ярких событий моего года. Даже если я поранился в процессе.       Замечание делает свое дело. При напоминании о неловком первом впечатлении Джисона Феликс издает влажный смешок и отстраняется, чтобы поделиться своей характерной улыбкой. Повторяя это, Джисон осторожно вытирает влагу из-под глаз.       — Спасибо, Сонни, — мягко говорит Феликс. Он обхватывает пальцами запястье руки, которой Джисон вытирал слезы, и удерживает ее на месте, пальцы Джисона все еще обхватывают изящный изгиб его лица. — Встреча с тобой тоже была одним из самых ярких событий в моем году. Пожалуйста, не забывай обо мне, когда я уйду.       — Невозможно. Я буду писать тебе так часто, что ты устанешь от меня и пожалеешь, что я не забыл о тебе.       Улыбка Феликса становится еще шире.       — Невозможно, — повторяет он.       На его языке эти слова звучат как обещание.

✧︎✧︎✧︎

      Они просыпаются так же, как и засыпают: в объятиях друг друга. Первым звонит будильник Феликса, установленный с шагом в десять минут, потому что утром он никогда не может встать с постели и нуждается в постоянном поощрении, чтобы это сделать. В конце концов, это уговаривает его проснуться, и он выскальзывает из объятий Джисона, хотя и не без некоторых трудностей; перегрелся он или нет, Джисону не хочется расставаться с ним этим утром.       — Вставай, — говорит Минхо неопределенное количество времени спустя. Он трясет Джисона за плечи, настойчиво, но нежно, как родитель. — Завтрак на столе. Мы все вместе поедим перед тем, как Чану и Феликсу нужно ехать в аэропорт.       Джисону требуется еще тринадцать минут, чтобы встать с кровати, как ему было приказано, но каким-то образом он просыпается, моргая за кухонным столом. Все вокруг него находятся в подобном замешательстве — все, кроме Минхо, который регулярно встает ужасно рано и, таким образом, уже несколько часов на ногах — хотя завтрак все равно приятный. Еда вкусная, подшучивания восхитительные, а кофе, который поглощает Джисон, помогает пробудить те его части, до которых не смогли дотянуться тревога Феликса и настойчивость Минхо.       К тому времени, как они помогают Чану и Феликсу загрузить их сумки в багажник такси, он бодр, как всегда. Достаточно бдительный, чтобы не забыть захватить ключи от квартиры по пути к выходу, поскольку Чанбин совсем забыл о них, и в противном случае они будут заперты; достаточно бдительный, чтобы понять, что сейчас не время дразнить Минхо по поводу того, будет ли он скучать по Чану, поскольку у него на лице написано, что будет. Достаточно бдительный, чтобы заметить, что он также хочет попрощаться с Феликсом наедине.       — Обязательно напиши в групповой чат, когда приземлишься в Сиднее, — говорит он, поправляя ремень рюкзака Феликса в более надежное положение.       Феликс кивает.       — Обязательно пиши мне, что происходит в общих чертах, — говорит он.       — Каждый день, — клянется Джисон.       Они объединяются в объятии, крепком и продолжительном, как и все их объятия. Феликс на прощание нежно, как перышко, целует Джисона в щеку, а затем скользит на заднее сиденье такси, готовый к переправке на другой конец света на следующие пару месяцев. Джисон смотрит, как машина отъезжает от них, пока она не исчезает за углом. По обе стороны от него Чанбин и Минхо делают то же самое.       Затем Чанбин издает вопль, похожий на рев клаксона.       — Такое чувство, что ты отправляешь их на войну, да? — он плачет, и его драматизм разносится по пустой улице. — Я уже столько раз делал это с Чаном, но я все еще испытываю эмоции, видя, как он уходит.       — Не драматизируй, — отмахивается Минхо, хотя выражение его лица такое несчастное, что ясно видно, что он согласен.       Джисон тоже. Забавно, как это происходит, не так ли? Как все может внезапно измениться? Раньше его никогда не беспокоило, когда Чан улетал в Австралию и какое-то время был недоступен, но теперь, когда уезжает Феликс, это заставляет его задуматься. Его сердце, все еще разбитое после того, что он узнал прошлой ночью, сжимается при мысли о том, что Феликс может быть где угодно, только не в Сеуле, особенно теперь, когда он знает, как сам Феликс переживает по этому поводу.       Он будет скучать по нему. Он будет так сильно скучать по нему.       Джисону требуется еще три часа и двадцать одна минута, чтобы понять, что причина, по которой он будет так сильно скучать по Феликсу, вероятно, в том, что он влюблен в него.