Двенадцать

***

Вильгельмус Холмс был в отвратительном настроении. Что, хотел он знать, было плохого в том, что фестиваль Сатурналий длился всего один день? Это происходило в старые добрые времена, задолго до его рождения, конечно. Но теперь празднества растянулись с 17 по 23 декабря, и это было слишком похоже на карнавал, в который превратился Рим. Еда, напитки, азартные игры, раздача подарков. Без сомнения, идиоты оправдывали всё это тем фактом, что они покорно приносили обычные жертвы в святилище Сатурна до того, как начинался разврат. Конечно, Вильгельмус не участвовал ни в чём из этого, но, очевидно, ученики, которые обычно так добросовестно собирались, чтобы послушать его лекцию каждый день, участвовали. Итак, ещё один день он сидел в одиночестве под смоковницей перед таверной, в то время как все остальные в мире, казалось, веселились. Он притворился перед самим собой, что не разочарован отсутствием возможности передать свою мудрость недостойным, и просто потягивал свою обычную чашу вина, размышляя о жизни. Или, точнее, размышляя о смерти. Что сказал Эпикур? «Искусство хорошо жить и искусство хорошо умереть − это одно и то же». Вильгельмус подумал о трупе, которое он видел тем утром, очень рано, ещё до того, как начались праздничные мероприятия. Мертвец, пронзённый изогнутым кинжалом, сикой, и оставленный позади конюшни, был трибуном, и именно поэтому сон Вильгельма был разбужен так рано сообщением от брата, магистрата. Скучающий раб протянул ему тонкий кусок дерева с наспех написанным сообщением. «Дорогой брат, Я бы попросил тебя прекратить размышлять о тайнах вселенной и подумать об убийстве. Никия покажет тебе место происшествия». Подписи не было, только нацарапанная буква «М», будто автор был слишком занят, чтобы даже уделить время соблюдению приличий. Было досадно, что просто потому, что Вильгельмус разобрался с несколькими пустяковыми проблемами для своего брата, он теперь чувствовал себя вправе слишком часто обращаться к нему за помощью. Он очень сомневался, что Сенеке или Платону когда-либо приходилось прерывать свою работу, чтобы выследить негодяев для ленивого правительственного чиновника. Это был абсурдный способ тратить драгоценное время. Его мысли вернулись к Эпикуру. В данном конкретном случае, конечно, у него не было возможности узнать, хорошо ли жил трибун, но он определённо умер не очень хорошо. Насколько он понимал, большинство людей предпочитали умереть в постели, в окружении любящей семьи. Для него это звучало смертельно скучно, но пусть будет так. Поскольку это поднимало вопросы о его собственной жизни, Вильгельмус решительно отказывался думать о том факте, что иногда он предпочитал анализировать подсказки и мотивы, а не обсуждать стоицизм против методов рациональности. Особенно когда все его умные рассуждения так часто встречались с пустыми взглядами идиотов, сыновей богатых, которые воображали себя мыслителями. Но монеты, которые они давали ему взамен, были очень кстати. Он вздохнул и отхлебнул вина. А потом заметил мужчину, идущего к таверне. Очевидно, солдат, несмотря на простую льняную тунику и сандалии, которые он носил. Нельзя было ошибиться в позе, в том, как он не шёл, а маршировал к месту назначения. Остатки загара на его коже указывали на то, что он недавно вернулся из какого-то дальнего уголка империи, места солнца и песка. Он был невысок, но его тело было крепким и говорило о силе. Вильгельмус снова вздохнул, хотя почему вид обычного солдата должен вызывать такую реакцию, было для него загадкой... Мужчина исчез в таверне, где, без сомнения, будет заказывать один эль за другим, пока его тело не станет неуклюжим, а разум ещё более бесполезным, чем до того, как он вошёл. Именно тогда он отправится на поиски других удовольствий. Вильгельмус был беспричинно подавлен этой идеей. Поэтому было полной неожиданностью, когда несколько мгновений спустя солдат вышел из таверны, неся свой напиток. Он направился прямо к скамейке и остановился перед Вильгельмусом. − Разве не считается, что человек, сидящий под смоковницей, приносит удачу? − в его устах вопрос прозвучал чрезвычайно серьёзно. − Я верю, что это так, по крайней мере, для тех, кто также верит, что повязывание украшения в форме пениса на шею ребёнка защитит от сглаза, − сухо ответил Вильгельмус. − Или те, кто изначально верит в такую вещь, как сглаз, я полагаю, − последовал быстрый ответ. Вильгельмус не смог сдержать неожиданного приступа смеха. − Возможно, мне повезло, что ко мне присоединился остроумный человек. − Он великодушно махнул рукой, и мужчина сел. − Я надеюсь, что вы не обидитесь, если я скажу, что по моему опыту, те, кто находится на службе у Марса, не обладают таким умом. Мужчина мгновение пристально смотрел на него, словно пытаясь определить, как он относится к тому, что на самом деле можно было считать только оскорблением. Вильгельмус, тем временем, был поражён видом глаз такой глубокой синевы, что они казались почти чёрными. − Я пытаюсь решить, обидеться ли на ваши слова или просто спросить о вашем опыте общения с солдатами, − наконец сказал мужчина. Вильгельмус почувствовал, как к его лицу внезапно приливает жар. Теперь незнакомец рассмеялся. − Я приношу извинения. Мой юмор часто скорее оскорбителен, чем забавен. − Он протянул руку. − Йоханнес Ватсон. Его руки были твёрдыми и приятно мозолистыми. − Вильгельмус Холмс. − А, философ! Вильгельмус был поражён, но обрадовался. − Вы слышали обо мне? − Он ненадолго приосанился. − Конечно. − Затем Йоханнес ухмыльнулся. − По состоянию на три минуты назад. Я спросил хозяина таверны о человеке на скамейке, и он ответил: «О, это философ под смоковницей. Постоянный источник знаний, хочет человек этого или нет». Поэтому я решил, что действительно хочу. И вот я здесь. Теперь уже Вильгельмус не знал, что и чувствовать. Поэтому он просто потягивал своё вино. Между ними наступил период молчания, но, как ни удивительно, неловкости не возникло. Наконец Вильгельмус повернулся, чтобы посмотреть на него. − Зачем кому-то вонзать сику в грудь ничтожного трибуна и оставлять его тело за конюшней? Йоханнес приподнял бровь. − Это не тот философский вопрос, которого я ожидал, − признался он. − Я способный человек, − самоуверенно сказал Вильгельмус. − Иногда, когда бюрократы не могут решить проблему, что на самом деле происходит довольно часто, они приходят ко мне. К сожалению, не все их тайны связаны с чем-то таким интересным, как убийство. Теперь Йоханнес выглядел впечатлённым. Вильгельмус принял импульсивное и, без сомнения, глупо сентиментальное решение и внезапно встал. − Мне нужно поговорить со скорбящей вдовой, − объявил он. − Не хотите ли составить мне компанию? − Да? − Йоханнес тоже встал. − Я? Почему? Он пожал плечами. − Мне нравится, когда мне везёт, когда я занимаюсь расследованием, и я теряю своё украшение в форме пениса. Йоханнес снова рассмеялся. − Это не то, чего я ожидал. Когда я сидел рядом с вами, я подумал, что мы, возможно, обсуждаем смысл жизни, − прокомментировал он, когда они шли к главной дороге, которая была запружена горожанами, с энтузиазмом празднующими Сатурналии. Вильгельмус подумал несколько мгновений, прежде чем заговорить. − Я думаю, возможно, что смысл жизни не определён. Он может двигаться, как звёзды, иногда совершенно неожиданно. Их глаза встретились, а затем Йоханнес кивнул. − Я не буду с этим спорить. Нужно было сказать ещё многое, но не сейчас. Сначала нужно было разгадать тайну убийства; потом они могут посидеть в таверне и выпить слишком много вина (в конце концов, это были Сатурналии), обсуждая другие тайны. Более важные тайны, в том числе о том, как философ и солдат встретились на скамейке под смоковницей.