Двенадцать

***

− Раскажите мне что-нибудь. На этот раз просьба была произнесена, когда они сидели на залитом солнцем балконе неожиданно тёплым майским днем 1917 года. Сочная зелёная трава внизу была усеяна инвалидными колясками и несколькими мужчинами, неуклюже передвигавшимися на костылях. Некоторые другие, более подвижные, пытались сыграть в футбол всего по трое с каждой стороны. Всё это было совсем не похоже на обычные матчи по крокету и чаепития, которые раньше проводились на обширной лужайке Милфорд-хауса. Вместо джентльменов и леди из высшего общества в доме теперь жили выздоравливающие солдаты с полей сражений в Европе. Двое мужчин сидели на балконе того, что раньше было хозяйской спальней. Те пациенты, которые были распределены в эту палату, пользовались балконом, так что это считалось подходящим помещением. Один из мужчин был высоким, худым, бледным, как тончайший фарфор. Его волосы были растрёпаны, потому что он не позволял помощнику с толстыми пальцами приближать к ним ножницы. Его глаза были зелёными с оттенками платины и пугающе умными. Другой был чуть менее бледен, но носил повязку на руке и держал рядом трость. Его волосы всё ещё были коротко подстрижены в военном стиле. Каждый погожий день они часами сидели в креслах бок о бок, разговаривая или не разговаривая в зависимости от настроения. В любом случае, они казались довольными. Капитан Уотсон и мистер Холмс выглядели как довольно одинокие люди, которые, казалось, предпочитали балкон более общественным помещениям. Они редко общались с другими пациентами и поэтому стали объектом любопытства мужчин, у которых не было ничего, кроме физиотерапии, нескольких колод карт и устаревших журналов, чтобы занять своё время. Конечно, случайные музыкальные развлечения или лекции на различные интересующие темы всегда приветствовались, но, как и в любой замкнутой группе, сплетни были излюбленным времяпрепровождением. − Что мне вам сказать? − Холмс затянулся одной из своих вездесущих сигарет, а затем откинулся на спинку кресла и выдохнул серию идеальных овалов. Его единственное почётное обращение «мистер», при котором никогда не упоминалось никакое воинское звание, было одной из тем сплетен. Некоторые шептались, почему он оказался в военном санатории для выздоравливающих? − Все, что угодно, − ответил Уотсон. − Вы можете смеяться, но ваши истории, ваши... − Он махнул здоровой рукой, очевидно, забыв нужное слово. − Мои умозаключения, − сказал Холмс, выпуская ещё несколько колец дыма из последнего окурка сигареты; а затем он раздавил его в маленькой пепельнице из граненого стекла, стоявшей на полу рядом с ним. − Да, они. Они все такие интересные. − Это не то, что обычно говорят люди. Уотсон усмехнулся. − Я могу себе представить, что обычно говорят люди. Но я ведь не из тех «людей», не так ли? − Действительно, нет. Несколько мгновений они оба наблюдали за происходящим внизу. − Джонс снова рассказывает сестре Толлингс о Сомме, − прокомментировал Холмс. − Бедная сестра Толлингс. − Уотсон посмотрел на Джонса. − Хотя некоторые, например Фрейд, предполагают, что разговор о травме − лучшее лечение, знаете ли. − Это лучше, чем иметь электроды, прикреплённые к голове, − сказал Холмс, и в его тоне было что-то такое, что удержало Уотсона от расспросов об этом. На самом деле он полностью сменил тему, вернувшись к своему предыдущему вопросу. − Расскажите мне об одном из ваших довоенных расследований. Холмс закурил ещё одну сигарету и на мгновение задумался. − Не уверен, что мне следует поощрять ваш интерес, − поддразнил он. − Вы только запишите всё это в свой проклятый журнал и дадите моему научно обоснованному исследованию какое-нибудь абсурдное название. «Дело с окаменевшей мадам», например. Уотсон нахмурился. − Ну, по вашим словам, она все-таки была очень напугана. Через мгновение они тихо рассмеялись. Холмс начал пересказывать историю, которая вскоре станет известна (между ними) как «Приключение сумасшедшего преподавателя математики». Рассказ об этом продолжался до тех пор, пока не прозвенел звонок, созывающий их на ужин.

***

Все блюда подавались в столовой 17 века. Резная лепнина и расписной потолок сохранились, но бархатные драпировки и обеденный гарнитур «Hepplewhite» были отправлены на хранение, их заменили весёлые ситцевые занавески и множество столиков поменьше, разбросанных по комнате. У врачей был свой собственный столик, как и у медсестёр. Остальные сотрудники ели на кухне. Леди Хоррик, которая следила за тем, чтобы её дом служил больницей, иногда появлялась за ужином, присоединяясь то к одному, то к другому столу для весёлой беседы. Сегодня вечером она подошла к столику, за которым сидели капитан Уотсон и мистер Холмс. Он был скорее загнан в угол (упомянутым мистером Холмсом в его первый день в качестве пациента), не совсем изолирован, но всё же обособлен. − Как вам здесь живётся? − спросила она, когда они приступили к курице с картофелем. − Прекрасно, − сказал Уотсон. − Всё в порядке. Холмс ничего не сказал. Леди Хоррик привыкла справляться с настроением пациентов, находящихся на её попечении, поэтому она просто улыбнулась ему. − Я так надеялась на возможность встретиться с вами, мистер Холмс. Я, конечно, знаю вашего брата, он очаровательный человек. Уотсон уже мог распознать выражение лица Холмса и то, к чему это приведёт. Чтобы предотвратить это, он (слегка) пнул стройную голень под столом и сердито посмотрел на него. Холмс слегка подпрыгнул на стуле, сердито нахмурился, но промолчал. − Майкрофт рассказывал мне, что до войны у вас было хобби − разгадывать маленькие головоломки, − весело продолжала она. − Мне самой ужасно нравятся эти новые кроссворды. Уотсон просто продолжал есть. − Как и моему брату, − вежливо сказал Холмс. − Вы должны поговорить с ним на эту тему, когда снова его увидите. Она выглядела довольной и пообещала так и сделать. Остальная часть трапезы прошла в основном в молчании, если не считать комментариев о погоде и угощении лимонными пирогами на закуску. Покончив с пудингом, леди Хоррик извинилась и покинула столовую. Уотсон вздохнул. − Ваш брат действительно разгадывает кроссворды? − спросил он. Холмс просто взглянул на него. Затем Уотсон наклонился ближе. − Что вы собирались сказать о ней? − прошептал он. − Значит, мои выводы предназначены только для ваших ушей? − вопрос не был особенно колким, что было немного удивительно, учитывая, что колкость была естественным состоянием Холмса. Они оба наблюдали, как пациенты начали выходить из столовой, оживлённо болтая, направляясь в библиотеку. Поскольку Уотсону действительно хотелось признать, что он действительно хотел бы, чтобы выводы были предложены исключительно ему, в качестве чего-то вроде подарка, он проигнорировал вопрос. Вместо этого он задал другой вопрос. − Вы хотели пойти посмотреть синематограф? Холмс выглядел разочарованным. − Я думал, вы знаете меня лучше, − сказал он. Затем он встал и вышел из комнаты. Уотсон сидел в одиночестве, пока со столов убирали посуду. Наверное, второй по качеству, китайский сервиз. Может быть, третий лучший. Прежде чем его настроение успело ещё больше испортиться, Холмс просунул голову обратно в комнату. − Вы идете, Уотсон? − спросил я. − Да, − сказал он. − Конечно, иду.

***

Дневное тепло сменилось мягкой майской ночью, поэтому они снова уселись в кресла на балконе. − Секреты доброй леди Хоррик на самом деле не так уж ужасны, − наконец сказал Холмс. Уотсон спрятал улыбку. − Мне не следовало пинать вас, − признался он. − Примите мои извинения. − Ох, пожалуйста, это был далеко не первый раз, когда меня пинали под обеденным столом, чтобы я не сказал что-нибудь бестактное. − И всё же, − сказал Уотсон. − Её сестра − клептоманка, а её старшая дочь живёт в грехе с американским дипломатом на тридцать лет старше её. − Холмс воспользовался своей серебряной зажигалкой с гравировкой, чтобы зажечь сигарету. − Теперь вы знаете. − Сейчас я чувствую себя скорее капризным ребёнком, − поправил Уотсон, жалея, что бросил курить после тяжёлой инфекции грудной клетки, последовавшей за его травмой. Холмс, как обычно, казалось, прочитал его мысли и протянул сигарету. − Одна затяжка не повредит, − сказал он. Уотсон не был уверен в этом, но всё равно взял сигарету и затянулся. Вероятно, это было его воображение, но ему почти показалось, что он чувствует вкус другого мужчины на сигарете. Или каким, по его предположениям, должен быть Холмс на вкус. Он вернул её обратно. − Спасибо. Несколько минут они смотрели на звёзды. − Вы знаете, что Рыбы на самом деле олицетворяют Афродиту и Эроса? − наконец сказал Уотсон. − Откуда мне это знать? − в голосе Холмса звучало искреннее недоумение, что было редкостью. − Потому что это интересный факт? Холмс прижал несколько пальцев ко лбу. − В моих Чертогах разума нет места для «интересных фактов», которые не помогают мне раскрывать преступления. Уотсон одарил его улыбкой. − Вы пожалеете об этом, когда подвернётся дело, требующее знания о созвездиях. Или греческая мифология. − Ну, если это произойдёт, я просто спрошу вас об этом. Это было самое близкое, к чему они подошли, заговорив о будущем. Мысль витала между ними, хрупкая, как перышко, трепещущее на ветру. Ни у того, ни у другого не хватило смелости дотянуться до него. Ещё нет.

***

Прошла неделя, когда Уотсон проснулся вскоре после рассвета, не понимая, что его потревожило. Через мгновение он понял, что Холмс выбрался из своей постели и стоит у французских дверей, выходящих на балкон, хотя сейчас они были закрыты. Он был в модной шелковой пижаме, которая пришла по почте вскоре после его приезда в Милфорд-хаус. Конечно, он курил, глядя через стекло на раннее утреннее небо. Последние два дня у него было странное настроение, и поэтому этот момент казался неизбежным. И ещё, конечно, он знал, что Уотсон проснулся, хотя и не произнёс ни слова. − Сегодня меня выписывают, Джон, − сказал он наконец. − Мой брат на самом деле выходит из своего логова в Уайтхолле, чтобы лично забрать меня. − Он издал резкий, короткий смешок. − Очевидно, я здесь нужен. И доктор Фримонт подтвердил, что я вменяем. Или, во всяком случае, достаточно вменяем. Уотсон очень мало знал о том, что случилось с Холмсом до его прибытия в Милфорд-хаус, только то, что он был за границей, выполняя работу, о которой нельзя было говорить. Сделав несколько собственных «умозаключений», Уотсон предположил, что что-то пошло совсем не так и, судя по заживающим ранам на спине Холмса, по крайней мере, применялись какие-то пытки. Теперь у него внезапно пересохло во рту. − Они ведь не отправят вас... туда снова, не так ли? Теперь Холмс повернулся и посмотрел на него. − Нет. Майкрофт заверил меня, что для меня подыскан надёжный офис в Лондоне. − Что ж, это хорошо. − Я бы предпочёл остаться здесь, − поспешно сказал он. «С вами» было не высказано, но Уотсон всё равно это услышал. − Я буду скучать по вам, − сказал Уотсон, искренне желая этого. − Никто никогда не скучает по мне, Джон, − ответил Холмс. − Идиот. Идите сюда. Мужчина поколебался, но затем подошёл к кровати Уотсона. − Садитесь, Шерлок, − тихо сказал он. Он сел. Джон глубоко вздохнул, а затем обхватил Шерлока здоровой рукой, крепко прижимая его к себе. − Я буду скучать по вам каждый день, мой блестящий детектив, − прошептал он. Прошло ещё мгновение, прежде чем Шерлок тоже обнял Джона. Это перышко, которое так нежно парило между ними в течение нескольких недель, наконец легко опустилось на землю. Ещё через мгновение они отстранились друг от друга, но остались сидеть рядом на кровати. − Расскажите мне что-нибудь, − сказал Джон. Шерлок покачал головой. − Нет. На этот раз вы мне что-нибудь расскажете. Джон на минуту задумался. − Давным-давно, − начал он, − жил-был удивительный консультирующий детектив, который разгадывал тайны, ставившие в тупик Скотленд-Ярд... − ...со своим Босуэллом и дорогим другом рядом, − перебил Шерлок. Услышав это, Джон остановился и улыбнулся ему. − Действительно. Нелепая история, которую он сочинил для Шерлока, включала алюминиевый костыль, даму в розовом и слона. Это продолжалось до тех пор, пока не прозвенел первый звонок на завтрак, и поэтому им пришлось быстро одеваться. На протяжении всего ужина они ни словом не обмолвились о том, что должно было произойти, даже когда в столовую вошёл высокий, стройный мужчина в сшитом на заказ костюме и с надменным выражением лица. Он кивнул Шерлоку, а затем пошел поговорить с леди Хоррик, которая пила чай с врачами. Шерлок достал из кармана сложенный листок бумаги и подвинул его через стол. − Я буду ждать от вас вестей, − сказал он. − Я понятия не имею, что армия сделает со мной, − он кивнул в сторону повязки на своей руке. − Не думаю, что я на многое буду способен. − Вы нелепый человек, Джон Уотсон, который всегда будет готов ко всему, что мир подбросит вам на пути. В конце концов, вы очень хорошо справились с тем, что Шерлок Холмс был вашим соседом по комнате. − Шерлок уставился на своего брата через всю комнату. − Майкрофт говорит, что война не продлится больше года, − сказал он. − Я верю ему на слово. − Тогда я сделаю то же самое, − ответил Джон. Нужно было сказать ещё так много всего, но, похоже, оба мужчины решили, что с этими словами лучше подождать. Чтобы, возможно, быть записанным в течение грядущих одиноких дней и пустых ночей, а затем доверенным Королевской почте. Покончив со своим скудным завтраком, Шерлок просто встал, как и Джон. Они торжественно пожали друг другу руки, и Шерлок вслед за братом вышел из столовой. Джон снова сел, держа в пальцах листок с аккуратно напечатанными на нём именем, адресом и номером телефона. Мягкая улыбка тронула его губы, когда он вспомнил тот единственный поцелуй, которым они обменялись перед тем, как покинуть спальню. Наконец он встал и подошёл к высокому окну, выходившему на подъездную дорожку. Водитель в ливрее укладывал кожаный чемодан Шерлока в багажник, когда братья садились в машину. Всего на мгновение, после того как его брат благополучно оказался внутри, Шерлок поднял голову и посмотрел прямо на Джона, будто ожидал, что тот будет стоять там. Каждый из них коротко поднял руку. Прощание, но и обещание. Затем Шерлок проскользнул внутрь машины и скрылся из виду. И всё же Джон оставался у окна, наблюдая, пока машина не скрылась за длинной, обсаженной деревьями аллеей. У него было время до физиотерапии, поэтому он направился в их − теперь уже свою − спальню, чтобы начать письмо. Ему было о чём рассказать Шерлоку Холмсу.