Девять дней

Находиться в таком образе, в таком теле и духе кажется Мегуми почти несуразным. Каким-то скверным. Почти безрезультатным. Для чего? Для чего это, если он все равно обратится в ничто? Если через девять дней его — призрачного, имеющего лишь фантомное тело, фантомные конечности, мысли и рот — расщепят на крупицы. Это кажется глупостью. Он прожил столько жизней, столько судеб. Он перерождался бесчисленное количество раз, Но предыдущий раз стал последним. И теперь, находясь в этом фантомном теле своего прошлого облика, он остается догнивать девять дней в мире, в котором не имеет ни на что права. Оглядывая людей вокруг, Мегуми тяжело вздыхает — может себе позволить, потому что никто его не слышит. Никто не чувствует его присутствия. Никто не знает, что он здесь. Что он был. Что он что-то в этом мире значит. И какой от этого толк? Какой толк от дешевой видимости людской жизни? Для чего и зачем его обманывают? Почему перед смертью куда страшнее вещественной ему даётся так ничтожно мало? Если ему даётся лишь одиночество. Шершавое, зубчатое. Одиночество. Та девушка, сидящая в углу кофейни, гулко разговаривает о чем-то, вероятно, с подругой. Тот парень в центре зала тихо щебечет девушке колыбельные. Те две пожилые женщины о чем-то дискутируют. И они живут. А Мегуми. Что Мегуми делает сейчас? Он жил сотни жизней, тысячи судеб прячется в его сознании. Когда ощущаешь, знаешь, уже вещественно не существуешь — теперь, ты все вспоминаешь. Теперь ты знаешь и то, сколько ошибок сделал, сколько жизней за собой порушил. Сколько жизней откровенно пропил, так, простерелизовал ими глотку, чтобы мерзко от себя не было. Сколько воплощений ты шел ложным следом. Сколько воплощений достигал чего-то вещественного, материального, такого склизкого, но откровенно счастливого. Сколько воплощений ты потратил на то, чтобы дойти до истины. Чтобы познать мир, увидеть его истинную сущность. Понять, для чего ты был нужен. Осознать, чем ты должен идти, какими лестничными пролетами должен ограничиться. Какими тропами переплести себя, чтобы до шеи не достало, чтобы шею не сдавило. И как только ты понимаешь, как только приближаешься к истине. Как только ее находишь. Эта жизнь становится для тебя последней. Резкий шум колокольчиков и хлопка двери тут же заставляет обернуться на дверь. Вдруг слышится до ужаса злостное, даже разочарованное: — Блядь. Мегуми замечает, что никто из живых не реагирует на случившуюся ситуацию. И что-то вместе с этим пониманием в груди обрывается. Что-то рушится, обваливается, заставляя прикипеть взглядом к вошедшему. Сколы челюсти, обвязанное татуировками строгое лицо, этот схмуренный вид, который отображается на всем теле, который, кажется, фонит даже где-то здесь, совсем рядом, в паре атомов от Мегуми. Вошедший вдруг поднимает взгляд. Устремляется тут же в сизые очи. И стопорится. Полудвижение — откровенное непонимание в алых глазах. Мегуми решает подать голос первым: — Я тоже неживой. А голос выходит каким-то сиплым, будто до сжимающегося сердца болезненным. Нет, Мегуми не скучает по жизни. Но Мегуми скучает по ощущению знания. А теперь он ни черта не представляет: ни то, кто он сейчас — живой? Мёртвый? Половина от каждого? Сгусток рассеивающейся энергии? — ни то, как будет действовать дальше. Столько вариаций и ни одной истины. Столько возможностей и ни одна ему не дарована. — Так себе, правда? — спустя нескольких мгновений молчания произносит вошедший с откровенной долью сарказма в хриплом низком голосе. — Отвратительно, — сквозь грубый смешок подтверждает Мегуми. Он не знает ничего о вошедшем. Вероятно, знать и не хочет. Это попросту незачем. Но все же вошедший знает что-то о нем. Об их общей доле. И Мегуми это по каким-то причинам утешает. Согревает. Дарит то самое ощущение единства, которое почему-то перекрывает оголтело вопящее одиночество меж двенадцати фантомных рёбер. Когда вошедший обрушивается на стул рядом, хочется… Хочется… Не отрывать глаз от острых черт лица. Когда вошедший со скалящейся улыбкой, в которой явно зашито потребительское отношение к половинчатому существованию на грани расщепления, протягивая руку, выдыхает: — Сукуна. То Мегуми впервые ощущает вещественное проявление руки. — Мегуми. И иметь возможность сцепиться с кем-то пальцами — она заставляет что-то в груди разгореться. Мегуми концентрируется на ощущении и впервые за день выдыхает размеренно. — Меня раздражает, что мы на девять дней заключены в коробке из призрачной оболочки, — начинает Сукуна, разжимая руки лишь через непозволительно много секунд. — Я не скучаю по земле. Тяжелый вдох. Грузный выдох: — Я скучаю по истине. И: — Скучаю по ощущению знания, по ощущению праведности, по бесконечному принятию и приближению к высшей степени счастья. Я скучаю по этому, по ощущению, нахуй мне делать в вещественном мире? Голос Сукуны, приглаженный, низкий, впитывается куда-то внутрь, и Мегуми не может этому воспротивится. Не может исключительно потому, что Сукуна говорит то же, что чувствует и он сам. То же, что ощущал и он, сидя в этой глухой кофейне в одиночку. — Мне кажется, это либо издевка, либо попытка показать то, с чего мы начинали как души, — заключает Мегуми, едва наклоняя голову на бок. — Нас вернули в начало координат: конечно, мы будем недовольны. Вошедший — Сукуна — чуть поджимает широкие брови и губы, явно обрабатывая эту мысль в голове. Взгляд непроизвольно цепляется за татуировки, набитые при жизни либо человеком с нехваткой внимания, либо человеком с нехваткой мозгов. Но учитывая то, что проворачивает Сукуна сейчас… Мегуми не уверен ни в одном из предположений. Лишь тихий лёгкий смешок бьется в губы — Сукуна тут же переводит взгляд ниже. Застывает на мгновение. Отводит взгляд. Чуть менее экспрессивно начинает: — Да, ты прав. Это определённо издёвка, — сквозь смех, который унимается так же быстро, как воспел. — Если нам необходимо вернуться в начало, мы должны дожить дни как Человек. Внутренности откликаются на сказанное — Мегуми лишь, моргая, кивает. Тишина. Возвращая взгляд к сидящем в кофейне людям, Мегуми осторожно вглядывается в каждое лицо, чтобы понять, что же теперь Человек. Что для него самого — Че-ло-век? И если это не ограничивается физическим проявлением, если это не связано с физическими свойствами жизни, то что же такое это щемящее «Человек»? И почему мысли об этом вызывают подкожный зуд? Наконец, поворачиваясь обратно и устремляясь точно в алые радужки, Мегуми интересуется: — Что для тебя «Человек»? А Сукуна тут же выдает. — Свойства. Группа тенденций развития. — И все? — размеренно спрашивает Мегуми, невозмутимо поднимая бровь. Молчание. Лицо Сукуны, холодное, до граней вычерченное, вдруг становится иным. Более мягким, более рушащимся, и Мегуми наконец замечает ту самую искрящуюся в каждом из них двоих растерянность. То самое непонимание. Хотя в прошлой жизни ты дошёл до истины, ты ее познал. Оставшиеся девять дней лишены той правды, к которой ты привык. Которую ты столько воплощений искал. И в выражении лица Сукуны Мегуми наконец отыскивает брешь, ту самую, что вопит в нем самом, что наружу сквозь органы пробивается и плещется, плещется, плещется где-то в гортани. — Не знаю, — наконец, выдыхает Сукуна. — Мне кажется, эти девять дней нам даны, чтобы мы перестали что-либо искать, — голос Мегуми выходит чуть хриплым. — Мы слишком долго искали. Что-то в глазах напротив вспыхивает и тут же загоняет уверенность во все фантомное тело Сукуны. Мегуми тянет уголки губ в стороны — все же, даже в таком проявлении он служит душам. Неожиданный грохот вновь заставляет на мгновение застыть, Мегуми бегло поднимает глаза на резко вставшего Сукуну, и растягивается в улыбке сильнее. — Пошли отсюда, — интимно-хрипло произносит Сукуна. И тут же отворачивается, стремясь к выходу из кофейни. Мегуми покорно следует. Куда Сукуна ведёт — едва ли даже сам Сукуна ведает. Но Мегуми почему-то идёт, хлопая дверью и не оборачиваясь на звук колокольчиков. Выхватывая звуки живой улицы, которые теперь звучат совершенно иначе — чуть приглушеннее, но ярче, — Мегуми выдыхает Сукуне в спину: — И куда ты? — Искать квартиру, нам же нужно где-то жить. — и следом наполняя интонацию напускным разочарованием: — Если ты, конечно, не фанат жизни на улице. В таком случае нам придётся попрощаться. Конечно, Сукуне плевать, останется ли Мегуми. И Мегуми плевать, будет ли Сукуна эти девять дней рядом. Они встретились в странный период их жизни. Где-то на грани двух проявлений, на грани смерти и истины, которые всегда идут рука об руку. Где-то настолько близко к пропасти, что даже смешно. Конечно, им плевать, останется ли второй. Конечно, им плевать, как пройдут эти дни. Конечно. Но, просматривая десятки пустых квартир, параллельно шутя и выпуская наружу издевки, касающиеся их самих, они наконец отыскивают немного потрепанную, но определённо нежилую квартиру. Почти коморку. Осматривая квартиру, Мегуми отмечает, что единственное приличное в ней — ванная. Не то чтобы это особенно интересует их в данном положении дел, но все же. Поворот головы. Сукуна по каким-то неизведанным причинам рад. Может, потому, что за поселение в этой квартирки им точно ничего не будет — хотя это бред, конечно, их даже никто не видит. Не видят и предметы, к которым они прикасаются — если очень постараться и направить в них энергию. Может, потому, что Сукуне эта квартира что-то напоминает. Но Мегуми не хочет спрашивать о причинах. Его не интересуют прошлые жизни Сукуны. Не интересуют потому, что это — прошлое. Оно не определяет Сукуну как душу. Они лишь души, иногда переживающие человеческий опыт. Этот опыт их не определяет. Поэтому единственное, что спрашивает Мегуми, когда Сукуна обрушивается на стул, это: — Сколько дней тебе осталось? Это исключение. Единственно важное здесь. Единственное, что имеет значение. Что повлияет на то, останется ли Мегуми с Сукуной: он не хочет кого-либо терять. Он достаточно терял. Достаточно переживал, проживал, метался. Эти девять дней не должны стать ещё одной утратой. Когда Сукуна своим хриплым, насквозь прошитым моросью голосом выдыхает: — Считая этот, девять. То тело без какой-либо команды мозга цепенеет. — А тебе? — интересуется Сукуна чуть тише предыдущего ответа, игриво поднимая и опуская разные уголки губ — Мегуми никогда не видел такой улыбки. Странная. Немного щемящая. Интригующая. — Столько же. Видя, как Сукуна тут же сильнее тянет уголки губ в разные стороны, обнажая зубы, Мегуми чувствует, как ребра перетягивают тугими жгутами. Единственный фактор, решающий их судьбу, совпал с желаемым. У них в запасе девять дней, считая этот. И эти дни они должны прожить как Человек, никогда не искавший истину.