Девять дней

— Мне кажется, что все, что мы делаем сейчас, имеет куда больший смысл, чем все наши жизни ранее, — вдруг заключает Сукуна, стоит небу едва перекочевать в обратную от них сторону. Гулкость втекаемого в сломанный оконный проем ветра поселяет в ушах ощущение сырости, какой-то странной самобытности предоставлений и образов. Образов прошлого, представлений настоящего. Это помогает тому невозможно болезненному ощущению одиночества укутать ребра на крупицу нежнее. Мегуми видится все едва иначе. Что-то изменилось. Что-то с приходом Сукуны — этого до страшного хохота сбора хитрости и дикости, которым нет ни конца, ни края, потому что эта фонящая дикость пробирается во все окутывающее их пространство — изменилось, но Мегуми не может понять, что именно. Да, в груди стала меньше болеть пустота, все пустоты теперь залиты чужой хитростью, почти хищностью. Но это — все? Это все, что изменилось? Нет. Нет-нет-нет. Конечно, есть что-то ещё. Что-то, припрятанное в костлявых стенах этой промозглой квартирки. Что-то, что заставляет обрадоваться нахождению здесь. Вдруг начинает казаться, будто эта квартира — что-то большее. Больше сущности, больше предметности, куда больше вещественности и мнимости. Эта квартира вобрала в себя тысячи жизней, тысячи душ, остатки которых теперь хранятся и прячутся в ее стенах и щелях меж половицами. И быть ещё одной душой, захороненной здесь… Мегуми не имеет ничего против этого. По крайней мере потому, что иной выбор места для расщепления кажется ему уж совсем бессмысленным. А в этой квартире есть души, есть что-то, что было кому-то важно. В этому куда больше смысла, чем места, в которых было что-то важное для всех. Но на самом деле Мегуми так страшно хочет расщепиться в месте, которое дорого ему самому. Не его проявлениям, а ему сегодняшнему. Но такого места нет сейчас — вероятно, не будет и завтра. Так что квартира — вполне себе сносный вариант. Поднимая взгляд и всматриваясь в пылающие зрачки Сукуны, Мегуми едва дергает бровями, доказывая свою сопричастность к диалогу. — Почему? — наконец ровным стократно выверенным голосом интересуется Мегуми. Небольшой грохот — Мегуми почти к нему привык. К грохоту всегда привыкаешь, когда он таится и в твоей душе тоже. Если в тебе залежи грохота, ты обязан приспособиться и к материальному его проявлению. Грохот души это ее попытки выжить, адаптироваться. Ее способ примирения с выпавшей ей судьбой. Грохот в костях и органах. Грохот в глотке. Грохот в голове и попытки унять его простыми мыслями и доводами. Грохот заложен в каждой душе, с каждым проявлением он становится лишь сильнее. Сильнее потому, что с каждым воплощением твое стремление к знанию возрастает. Грохот как несогласие. Грохот как поиск. Как стремление. Эти несколько часов дали Мегуми понять, что Сукуна громкий. Громкий в самом тяжком отображении этого слова. Его низкий приласканный голос всегда норовит подскочить — вероятно, Сукуне кажется, что так его с большей вероятностью услышат. Вероятно, Сукуне слишком важно, чтобы его слышали. Слушали. Внимали. Поэтому Мегуми даёт ему волю. И слушает. — Потому что искать всегда приятнее, чем находить. Но искать куда легче, чем не пытаться найти совсем. Мы приспособлены к поиску, к попытке понять и объяснить. Это почти биологическая потребность: знать истину. Тело перемещается по кухне, то и дело останавливаясь и опираясь на пожелтевшую столешницу, Мегуми внимательно следит за движениями Сукуны. За тем, какой хищной грацией он существует. Одежда, висящая на татуированном крепком теле кажется Мегуми простой и в этой простоте заложено что-то большее, чем простая небрежность. Это отказ от вещественного. Это упрощение. Приближение к началу. И Мегуми кажется это таким близким. Когда Сукуна говорит, его брови жестикулируют вместе с руками. Когда Сукуна замолкает, его челюсть на мгновение сцепляется сильнее, чем необходимо. Детали, которые пока не имеют смысла, но не все его иметь и должно. Есть вещи, которые лишены обоснований, и в этом кроется их прелесть. И эти мелочи — прелесть. Это просто факты, которые дают больший простор для размышлений. Для понимания Сукуны как души. Как в прошлом Человека. — Поиск имеет смысл, попытка его достичь действительно легче, чем отказ от материальной сущности мира, — вставая со стула, проговаривает Мегуми. — Если отказаться от материи, от части себя как вещественного проявления души, можно получить то неизведанное, что заставляет замереть. В глазах Сукуны, затягивающих, потемневших, что-то вновь загорается. Возможно, это отклик. Может, лишь догадки. Мегуми кажется это забавным. По крайней мере интересным. Вновь на мгновение сжимая челюсть, Сукуна продолжает, сцепливая руки на груди: — Да, в отказе от материальной сущности кроется свобода, к которой мы не привыкли. Привыкнуть к которой нам мешает тело, потому что тело — это границы. Именно. Последние дни — существование. Последние дни на земле в тоскливой форме подобия человека, что на пару тонов прозрачнее, являются настоящей свободой. Являются жизнью. Последние девять дней — настоящая жизнь, к которой можно приблизиться, лишь познав сущность бытия. Эти девять дней отображение свободы. Истинной свободы, которую даже боишься. Безграничное тело. Прозрачность. Душа. Возможности. Попытка перестать искать. Лишь теперь Мегуми это понимает, в полной мере это осознает. И это удивительно, потому что всего несколько часов назад они оба с Сукуной считали своё прозрачное существование жалкостью. Сожалением. А теперь, когда они решают выйти на крышу потрёпанного жизнями дома — до входа на крышу лишь единственная лестница, — теперь, присаживаясь на границу крыши и свешивая ноги, Мегуми осознает, каким слепым он был всего мгновение назад. И так происходит всегда. Мы орем: «Бог, я был таким дураком, я так заблуждался!». И каждый вечер твердим все то же. Неужели не замечаем иного лица, Что делает нас похожим? Безграничность рождает единое, и Сукуна с Мегуми едины тоже. Лишь сколы одной великой души, отображение ее частей. Отсутсвие границ делает их с Сукуной ближе. Роднее. Теперь они вольны смешаться воедино, если этого захотят. Все призрачные, неживые, вольны менять твердость своего прозрачного для людей тела. И вдруг Мегуми замечает, как пристально Сукуна вглядывается в изредка проходящих людей, в проезжающие машины, освещающие фарами кусочки пространства. Это почему-то кажется совсем новым — такой интерес Сукуны к материальной жизни. Но об этом стоит спросить позже. Первые часы они молчат. Молчание всегда казалось куда правдивее разговоров. Не то чтобы ты устал, продрог, перестал понимать суть слов. Просто в какой-то момент перестаёшь словам доверять. Они ведь никогда не позволяют тебе высказаться по-настоящему, чтобы с лихвой. Слова имеют начала и конец, предложение имеет свой завершённый смысл, как тогда это может отображать ту бесконечность? То состояние безграничности? Поэтому первые часы они молчат. Людей на дорогах становится все меньше, проезжающие машины теперь кажутся лишь шумящими танцующими фонарями. Листья шуршат от душащего их ветра и своим шелестом наполняют ушные раковины. Становится необычайно легко. Взгляд выхватывает детали, контуры щебечущих веток, границы столбов и фонарей, освещающих асфальт. Когда это начинает надоедать, Мегуми отсаживается чуть дальше от края и принимается разглядывать Сукуну. В нем ничего существенного не изменилось с первой их встречи, но Мегуми все равно кажется, что что-то поменялось. Это на уровне ощущений, не больше. Мегуми не может быть в этом стопроцентно уверен, но это и ни к чему. Они проводят остатки жизни вместе, и Мегуми уверяет себя, что это стечение обстоятельств. Все в жизни имеет смысл, пока ты не допускаешь погрешность в собственных расчётах и мыслях. В бытии есть вещи, которые просто имеют место быть. Без всякого на то обоснования. Потому что считать, что все имеет смысл, так же неуместно, как думать, что ты контролируешь своё существование. Так что это просто есть. Их встреча с Сукуной не предначертана им судьбой. И… Когда Сукуна откидывается назад, почти проваливаясь в обшивку крыши, Мегуми вновь всматривается в его челюсть. Бежит глазами чуть выше, останавливаясь на губах и глазах, потому что те манят сильнее всего, те фонят хищностью за долгие, долгие мили. К чему эти татуировки? Почему именно они? Мегуми не хочет задавать этот вопрос. Это же не имеет никакого смысла. Это не имеет никакого основания. И у Мегуми, признаться, нет на это прав. Они лишь столкнуты случайностью, той самой погрешностью. Уверенность. Мегуми знает, что души обычно не встречают друг друга в последние дни перед расщеплением. Это знает и Сукуна, и все остальные блуждающие и доживающие. Наконец набирая в легкие воздух, Мегуми, нарушая тишину, спрашивает: — Что ты искал в людях и машинах? А Сукуна, продолжая всматриваться в небо, отвечает своим пропитанным странной ласковостью голосом: — Ничего. А ты? — Ничего, — хмыкает Мегуми. Ни-че-го. Именно. Это лишено смысла. Лишено повода. Они оба отказались искать, к чему мысли о людях? Следующим шагом он ложится около Сукуны, цепляясь взглядом за острые углы таких далеких звёзд. Спокойствие. Проходит ещё час. Им хорошо в молчании. — Спасибо, что решил остаться со мной, — вдруг признается Сукуна, грузно выдыхая и по обычаю стискивая на мгновение челюсть. В груди становится едва уловимо теплее. Стоп. Разве это важно? Разве их присутствие друг с другом не пресловутая случайность? — Это важно? — с явным непониманием в голосе хрипит Мегуми быстрее, чем осознает. — Безусловно, — тут же отвечает Сукуна. — Ты близок мне по духу. молчание. Признание кажется какой-то странно обыгранной шуткой. Они знакомы меньше суток, как можно говорить такое? Как можно быть уверенным в таких громких словах? Мегуми ничего не отвечает. Он не чувствует того же, пусть ощущение близости Сукуны делает его половинчатое существование чуть веселее и надежнее. А Сукуне, кажется, и не нужны ответы. Не нужны признания и долгие рассуждения. Сукуна просто прикрывает глаза, чуть дергает уголками губ в разные стороны — одним вверх, другим вниз. Эта улыбка кажется такой же странной, как и весь облик Сукуны. Следя за тем, как встаёт лик Солнца, Мегуми понимает. У него восемь дней. Восемь дней до расщепления, а под боком душа, которая так же жаждет покоя.