И боль моей матери никогда не отпустит меня / And the pain of my mother will not let me go

Сказать, что Шоко просто вернулась к своим тренировкам, было бы большим преуменьшением. Она бегала по утрам до тех пор, пока ее почти не рвало, ее занятия с боксерской грушей растягивались до такой степени, что на следующий день она едва могла держать карандаш из-за сильной боли в суставах, и она практиковалась со своей причудой после школы до утра. На самом деле учителю приходилось приходить и говорить ей, чтобы она шла домой. Ее отец больше не помогал ей, по-видимому, настаивая на этой странной форме наказания, поэтому она делала все сама. Ей нужно было проявить себя, нужно было спастись от самой худшей судьбы, и Спортивный фестиваль станет для нее возможностью показать отцу, что не стоит принуждать ее к браку. Однако была одна вещь, которую Шоко сдерживала, потому что просто не могла заставить себя сделать это — использовать свой огонь. Было нелогично не делать этого, она знала это. Если Старатель увидит, как она использует свое пламя, он наверняка передумает, не так ли? А на кону было столько всего — бог знает, ее отец заставил бы ее бросить геройский курс, если не всю школу в принципе, если бы это означало, что он получит то, что хочет. Но… Шоко вспомнила, как в средней школе она сворачивалась калачиком на футоне и закусывала губу, чтобы не заплакать, когда она переворачивалась на очередной ожог. Она вспомнила, как поклялась себе, что не станет им, что победит, используя только силу своей матери. Хуже, чем превращение в мать, могло быть только превращение в отца. Она не может использовать его причуду. У Шоко… странные отношения с ее чувствами к матери. Она любит ее, действительно любит, так, как только самый младший ребенок может любить свою мать. Рей Тодороки была жертвой, прошедшей через ад из-за своей причуды и эгоистического стремления человека, у которого больше денег, чем морали. Как Шоко могла не оплакивать потерю их отношений и украденную жизнь ее матери? Она была мученицей, кем-то, на кого Шоко пыталась походить внешне, чтобы напомнить отцу о его неудаче как мужа; была призраком счастливого брака, который у него мог бы быть, если бы он не был одержим властью. Но, с другой стороны… Предательство ее матери оставило Шоко всю в шрамах, зрение в ее левом глазу все еще было заметно плохим, несмотря на все операции. Она не могла больше терпеть и набросилась на уязвимого и испуганного ребенка. Шоко без протеста смотрела, как она терпит побои, и к ее сочувствию примешивалось горькое негодование. Дай отпор, мама, борись! Вытащи нас отсюда, используй свой лед, мама, пожалуйста, тебе нужно бороться! Но она не могла. Ее мать отказалась от того, кем она была до замужества, и любовь Шоко сочеталась с ее желанием походить на мать только внешне. Она будет любить эту женщину вечно, но Шоко не хочет быть ею. (Может быть, ты все еще боишься ее?) Ее интенсивные тренировки прерываются только один раз за неделю до Спортивного Фестиваля — в день ее первого омиая. Фуюми знала, что происходит, и если синяк, который Шоко увидела выскользнувшим из рукава старшей сестры, о чем-то говорил, то она пыталась отговорить отца от этого. Несмотря на это, когда Фуюми пытается поддержать ее на прощание, пока Шоко и ее отец садятся в машину с шофером, двухцветная девочка может думать только о том, что ей действительно хотелось, чтобы ее старшая сестра не улыбалась так, будто сдерживала слезы (что она, вероятно, и делала, честно говоря). Это тихая поездка в главный офис компании по омиай, бизнес, работающий в очаровательном доме в традиционно японском стиле, который немного напоминает Шоко ее родной дом, как внешне, так и по тому, какой ужас он у нее вызывает. Ее привела в заднюю комнату пожилая женщина с какой-то лисьей причудой, судя по животной голове и хвосту, и Шоко находит это странно подходящим — как кицунэ, тоже в кимоно. Слуги приветствуют их у дверей, суетясь вокруг Шоко, пока они одевают ее в фурисодэ, сплошь красное и белое с цветочными узорами, слишком яркими и солнечными для того, что больше похоже на ее похоронную процессию. Шоко хочется рассмеяться, когда достается косметика — как же изменилась атмосфера с тех пор, как в последний раз кто-то наносил ей макияж. Здесь нет мелких ошибок или пятен, как в случае с Фуюми, и это как-то создает ощущение фальши. Лицо, которое смотрит на нее в ответ, когда стилист переходит к ее волосам, не лицо Шоко, даже если у него одинаковый шрам и затравленное выражение в несовпадающих глазах. У настоящей Шоко нет двойного века, у нее веснушки и старые шрамы от прыщей тут и там, а губы потрескавшиеся и тонкие. Самозванке в зеркале клеят прозрачную ленту, чтобы добиться двойного века, ее кожа без единого изъяна, а губы красные и пухлые. В некоторых аспектах она близка к настоящей девушке, но поскольку ее волосы заколоты изящной красной канзаши, Шоко понимает, что совсем ее не узнает. Незнакомка. Ее показывают отцу, который ведет ее туда, где она встретит мужчину, который вполне может стать ее мужем. Мужчина еще ничего не сказал об исключении ее из курса героев — Шоко знает, что более эффективный вариант для него — заставить ее снова подчиниться и продолжить обучение, а не сводить ее с кем-то и ждать, пока она в конце концов сделает наследника с правильной причудой. Тем не менее, есть вероятность, что ей придется пройти через это…! Шоко борется со страхом, сжимая челюсти и глядя на Старателя со льдом в глазах. «Я намеренно все испорчу. Я буду вести себя грубо, громко и неприятно». Взгляд ее отца холоден, когда он изучает свою золотую монету, ставшую разменной. «Я не думаю, что ты хочешь узнать, каков твой третий вариант, если тебе не нравится ни первый, ни второй. Если ты думаешь, что этот мужчина заинтересован в тебе из-за твоего поведения, а не из-за того, что ты можешь ему дать, то ты не понимаешь, как устроена романтик в мире, для которого ты была создана». Желудок Шоко переворачивается. Он мог иметь в виду так много вещей — ее причуду, ее богатство, ее тело — и ни одна из них не является хорошей. На каком-то уровне она знала, что двадцатисемилетний парень, ухаживающий за пятнадцатилетним ребенком, заботится не сколько о чувствах и отношениях, а скорее о том, что он может получить от нее. Не то чтобы Шоко в принципе думала, что она будет в каких-либо отношениях (как сказал ее отец, романтика не для ее мира), тем более счастливых, но ужасающая перспектива выйти замуж могла бы быть несколько более терпимой, если бы мужчина заботился о чем-то помимо банковского счета ее отца, например, хотя бы о девичьей невинности. Она больше ничего не говорит, и ее отец тоже. Одной из причин, по которой была выбрана эта сватовская компания (помимо их готовности отмахнуться от несовершеннолетия одной стороны ради «небольшого пожертвования»), было то, что их традиционное здание позволяло им проводить сам омиай. Служитель ждал у двери и поклонился, прежде чем проводить Шоко внутрь. Девушка бросила последний гневный взгляд на отца, на мгновение задаваясь вопросом, могло ли все это быть правдой или это было просто растянутое наказание во имя ее унижения. Если это было последнее, оно работало очень неплохо. Когда ее ввели внутрь, первое, что замечает Шоко, — это дизайн интерьера: комната выполнена в традиционном японском стиле, как и все остальное здание, эстетика, которую она обычно оценила бы, если бы не обстоятельства. Полы с татами соединяются с фусума, а седзи открыта, чтобы впустить внутрь мягкий весенний воздух. Снаружи виден сад, извилистая дорожка, ведущая через цветы и деревья. Это была именно та комната, в которой Шоко ожидала бы для омиая. Но что привлекает ее внимание, так это человек, сидящий за тябудаем Хидеоми Ондо такой же, как и на его изображении: среднего роста, с синими волосы с профессиональной стрижкой и со слегка мерцающий на вид коже — радужным вторым слоем, который является его причудой термостойкости. Он одет в кимоно, менее официальное, чем у Шоко, красное с темно-синим хаори. Шоко тихо благодарит его за то, что он не пошел более традиционным путем и не надел черное и белое с хакама — она не уверена, что смогла бы смотреть на него, одетого так, как будто это свадьба. Он поднимает на нее взгляд и улыбается с совершенно обычным и благонамеренным выражением лица, от которого у Шоко сжимается желудок. — Мисс Тодороки, приятно познакомиться. Он звучит как взрослый, и Шоко чувствует себя маленькой девочкой, которая снова играет в переодевание в одежде своей матери, когда она сухо кланяется. — Я тоже рада познакомиться с вами. Служащий напоминает им, что у них забронировано двадцать минут до того, и оставляет Шоко стоять на коленях по другую сторону тябудая. Через мгновение она замечает чайник в центре, с опозданием вспоминая, что женщина традиционно наливает чай, когда спешит налить две чашки с быстротой, которая указывает на то, что она не очень хороша в тонких движениях. Ей приходится неловко переминаться, чтобы длинные рукава фурисодэ не мешали. Ондо улыбается, берет свою чашку, отпивает из нее и выглядит довольным вкусом. «Спасибо. Это твой первый омиай? «Да.» Подтверждает Шоко, ставя чайник на место и мысленно желая, чтобы у нее была какая-нибудь Причуда времени — что-нибудь, что позволило бы ей промотать эти двадцать минут. Ондо, похоже, ожидал такого ответа, кивая. — Учитывая твой возраст, это логично. Тем не менее, ты очень взрослая для пятнадцати. Его ответ заставляет Шоко сосредоточиться, чтобы не стиснуть зубы. Язвительная часть ее хочет ответить благодари мою травму, и едва сдерживается. Ондо продолжает так же сильно, как она хочет, чтобы он просто заткнулся. «Ты на геройском курсе в UA, не так ли? Это очень интересно. Это ваш класс был замешан в том ужасном инциденте со злодеями? Она пожимает плечами, делая глоток чая. «Да». «Я рад, что ты в порядке. Потерять такую красавицу, как ты, до того, как ее увидел мир, было бы настоящей трагедией. Руки Шоко сжимают чашку, и Ондо мягко смеется. «Прошу прощения, я знаю, что очень прямолинеен. Я был просто очарован тобой в тот момент, когда мне показали твою анкету». — Мистер Ондо, это… — Просто Хидеоми, пожалуйста. Ответ Ондо, к счастью, обрывает резкий ответ, который собиралась дать Шоко. Это позволяет ей сделать глубокий вдох и вспомнить инструктаж по этикету, о котором ей рассказали, когда ей делали макияж. — Тогда Хидеоми. Это очень лестно». Она врет. Шоко никогда не была такой уж вежливой, даже если ее в целом официальная манера речи скрывает это, если вы говорите с ней только кратко, поэтому ложь, чтобы сохранить мир, заставляет ее скрежетать зубами. Ондо (и да, она будет называть его так в голове, он не имеет права называться по имени в уединении ее разума) улыбается в ответ, ставя свою чашку. «Может, тебе это и лестно, а мне? Очень. Ты просто очаровательна, Шоко. Хорошо, он сказал, что она может использовать его имя, но какого черта, когда она сказала, что он может использовать ее имя? Игнорируя нарушение этикета, Шоко просто кивает. «Спасибо.» Ее зубы скрежещут, мышцы напряжены, и она почти подпрыгивает, когда чувствует внезапную руку на своем колене под тябудаем, нежное прикосновение, от которого Шоко хочется вырвать. «И правда. Необычно выходить замуж в таком юном возрасте, не так ли? — Это… это традиция четы Тодороки. Это не полная ложь. Ее отец женился в двадцать лет, близнецы родились в двадцать один год, а матери на момент обоих событий было всего восемнадцать. Тем не менее, Шоко понятия не имеет, что сейчас делает Тойя, Фуюми не замужем, а Натсуо девятнадцать, и у него есть девушка, которую он выбрал сам. Она единственная, кого готовят выйти замуж насильно, и от этой мысли плюс руки, потирающей ее колено через фурисодэ, ее тошнит. Его рука все еще лежит на ее колене, скользя вверх дюйм за дюймом с каждой минутой, и Шоко больше всего на свете хочет заключить его в лед. Однако угроза отца звенит в ее ушах, и все, что она может сделать, это сильнее сжать челюсти и избегать взгляда Ондо, когда он говорит. «Это имеет смысл для такой традиционной семьи, как ваша. Какая у тебя причуда? «Полужар-полухолод». Отвечает Шоко, которая делая глоток чая, чтобы не выплюнуть ничего, что могло бы вызвать ярость Старателя, когда она вернется к нему. «О, точно! Твой отец герой номер два, не так ли? Ондо улыбается, как будто он еще не знал этого, как будто он не тер бедро Шоко через толстый слой фурисодэ. Плотность материала не мешает ее животу скручиваться, и она подтверждает это кивком. «Это довольно удивительно, Шоко. Неудивительно, что ты стремишся к героизму. Моя причуда не слишком полезна в бою, поэтому она никогда не была для меня важной». Шоко делает глоток дольше, чем необходимо, считая в уме в обратном порядке, чтобы успокоиться. «Мне сказали, что ваш отец владеет компанией по производству вспомогательных товаров. Вы там работаете? «Да! Компания климат-поддержки». Ондо подтверждает. Поглаживания не прекращаются, но, по крайней мере, локализуются на нижней части бедра. Еще чуть-чуть выше, и Шоко не думает, что сможет устоять перед желанием ударить его. «Я работаю высоко в отделе кадров — назначаю клиентам встречи с дизайнерами, отвечаю на вопросы и все такое прочее. Мы достаточно крупные, чтобы я был слишком занят, чтобы попытаться найти хорошую жену более современным способом, ха-ха. Мой отец предложил этот вариант, так что я здесь». Шоко предполагает, что занятость не является причиной того, что прилично богатый Ондо до сих пор не женат — он явно опытный подонок, способный продолжать болтать с ней, даже когда он ее лапает. Ни одна женщина, которую не держали под метафорическим прицелом, не продержалась бы дольше первого свидания. «Я понимаю.» «Как бы то ни было, я рад, что заполучил тебя раньше, чем кто-то другой». Ондо усмехается про себя, как будто они были двумя друзьями, делящимися шуткой. — Такую красивую девушку, как ты, забрали бы в мгновение ока. И почему ты думаешь, что ты меня заполучил?, думает Шоко, злобно прикусывая язык, чтобы не сказать свои мысли. Это то, на что была похожа ее мать, имея дело со Старателем? Постоянно прятать свои истинные мысли, кивая, чтобы успокоить кого-то, кого она терпеть не может? Ее нутро сжимается, когда она понимает, что это был мир, с которым сталкивались и другие женщины, чья жизнь омрачена такими словами, как «рад, что ты у меня есть» и руками, которые крались к их бедрам. Шоко была защищённым ребёнком, воспитанным не своим полом, а своей причудой, и она начинает понимать, что лучше быть под контролем кого-то, стремящегося сделать тебя своим преемником, чем под контролем того, кто стремится сделать тебя своим. Сколько других людей сидели там, где сидит Шоко, сколько сердец было разбито, когда судьба, финансы и семья заставили их отдаться незнакомцу? На чьей разбитой мечте она стоит на коленях? На чьей разбитой мечте она стоит на коленях? «Ха-ха, ты так очаровательно нервничаешь». Рука перемещается с ее бедра туда, где ее руки сцеплены на коленях, и Шоко издает смущающий визг, когда прикосновение возвращает ее от панического потока мыслей. Ондо улыбается, и ей больше всего на свете хочется стереть эту ухмылку с его глупого лица кулаком. — У тебя, наверное, нет никакого опыта в романтических отношениях, не так ли? В его тоне есть определенная похотливость, и это, плюс то, что его рука еще не оторвалась от рук Шоко, поскольку они остаются сложенными прямо у нее на коленях, заставляет ее сердце остановиться. «…У меня нет опыта». Она наслаждается звуком «нет», даже если это не так, как она хочет это сказать. С годами Шоко научилась читать намерения по лицу — в детстве это была тактика выживания. Могла ли она сейчас сейчас спросить что-то у отца, или это легкое подергивание брови означало, что она будет ползти к целителю со сломанной ногой? Подходящее ли сейчас время сказать ему, что она случайно сломала свой мобильный телефон, или вместо синяков у нее будут швы? И теперь, когда Шоко наблюдает, как улыбка Ондо становится чуть шире, она понимает это ясно как день: он принял решение относительно нее, и это было решение, которое приведет ее к судьбе Рей Тодороки. «Понятно, понятно. Такая красивая, и у тебя никогда не было парня? Неудивительно, что герой номер два воспитал такую приличную девушку». Шоко действительно думает, что она либо ударит его, либо закричит, либо ударит пока кричит, поэтому она благодарит все божества, сжалившиеся над ней, когда раздается тихий стук в дверь. Рука Ондо отдергивается, тонкий хищный настрой в его ухмылке сменяется очаровательной деловой улыбкой, когда служитель открывает дверь. «Мисс Тодороки, мистер Ондо? Двадцать минут истекли». «Ах, время летит незаметно, когда ты получаешь удовольствие!» Ондо встает, обходит стол и предлагает Шоко руку. Ради внешнего вида она соглашается, даже если удовольствие от того, что ты изобьешь его, было бы ошеломляющим. «Было приятно познакомиться с вами, Шоко. Я с нетерпением жду нашей следующей встречи». — …С вами тоже, Хидеоми. Прикусив язык и терпя руку, которая держит ее слишком долго, Шоко чувствует, как напряжение покидает ее тело, когда их ведут в разные стороны по коридору. Ей почти хочется обнять служащего, но это было бы странно по многим причинам. К сожалению, все освобожденное напряжение возвращается, когда они поворачивают за угол и встречаются со Старателем в комнате ожидания. Он сидит в кресле, которое кажется слишком маленьким для его массивного тела. Шоко позволяет себе отключиться, обычная техника, которую она использует всякий раз, когда стресс становится почти невыносимым, и наслаждается покоем облаков в голове и легкостью своего тела. Это называется диссоциацией, думает она, с тех пор, как она упомянула об этом в средней школе, и получила смущенный взгляд и обязательный поход к консультанту, и это утешительный друг Шоко до тех пор, пока ее не вырывают из этого состояния рукой на плече, направляющей ее в раздевалку. Ее волосы распущены, косметика смыта, и Шоко удивляется тому, сколько труда было потрачено на ее внешний вид всего лишь ради двадцати минут в чайной комнате. Медленно, настоящая Шоко возвращается, поскольку части, из которых состояла эта своеобразная самозванка, отрываются, и она снова в белой блузке и плиссированной красной юбке, которые ей надела Фуюми (очевидно, ее обычный выбор спортивных штанов и майки был неуместен, но это просто сбивало с толку, учитывая, что ей все равно пришлось переодеться). Отец ждет ее, когда ее ведут к машине с шофером, и выжидающе смотрит на нее. «Ну как?» «Он извращенец». — выпаливает Шоко, чувствуя грохот двигателя, сдерживаемый в груди гнев, грозящий вырваться через ремень безопасности. «Он пощупал меня и очень обрадовался, когда понял, что у меня никогда не было парня. Ты не серьезно к этому относишься. Это наказание». — Это то, что ты думаешь? Старатель закатывает глаза с переднего сиденья. Оба члена клана Тодороки знают, сколько платят их водителю за то, чтобы он не задавал вопросов и держал рот на замке, знаюи, что никаких последствий не будет, что бы ни обсуждалось в его присутствии. «Если ты действительно веришь, что это тщательно продуманное наказание, ты еще более глупа, чем я думал раньше. Хидеоми Ондо происходит из богатой семьи, которая управляет известной компанией поддержки, и его причуда, смешанная с твоей, создала бы ребенка, достойного стать моим преемником. «Ребе- ты серьезно?!» Шоко хлопает по двери, ее обычно бесстрастное лицо выражало недоверие с широко раскрытыми глазами. «Всемогущий уйдет на пенсию задолго до того, как я стану достаточно взрослой, чтобы родить ребенка, и даже раньше, чем любой из моих детей станет достаточно взрослым, чтобы заняться героизмом!» Вот почему Шоко до сих пор считала, что это тактика запугивания, понадобится пятнадцать или около того лет для того, чтобы вырастить ребенка до возраста, когда он сможет поступить в школу героев. Он блефовал, да? Приковав к ней взгляд, Старатель хмуро смотрит на свою младшую дочь. «У тебя был небольшой инцидент только на прошлой неделе. У меня может быть подходящий наследник уже к сентябрю следующего года, если ты выйдешь замуж в январе. — Что делать… — замолкает Шоко, обдумывая это. И хотя она будет ненавидеть себя за проявление слабости позже той ночью, когда она будет одна кусать себя за запястья в ярости, сейчас все, что она может сделать, это разинуть рот от ужаса. «Нет. Нет. Я не… по крайней мере, пока мне не исполнится восемнадцать, я… «Твой шестнадцатый день рождения в январе. Это брачный возраст для женщины. Почему ты думаете, что свободна от материнства?» Машина тормозит перед поместьем Тодороки, и Шоко истерически задается вопросом, сколько водителю придется сегодня выпить, чтобы забыть об этом. «Я сделал для тебя хорошее дело, обучая тебя как своего преемника и пытаясь удержать тебя от этой жизни. Но из-за своей неблагодарной наглости вместо этого ты создашь моего наследника. «Папа-!» — шепчет-кричит Шоко, и она не может вспомнить, когда в последний раз обращалась к старику иначе, как «отец» или как его геройское имя, и это говорит о том, насколько безнадежна эта ситуация. Машина выключена, припаркована, и Шоко бросается вперед, чтобы схватить отца за руку на переднем сиденье в последнем проявлении унизительного отчаяния. «Папа, нет, ты лжешь, ты же не…» Хруст. Захват руки был не самым мудрым ее шагом в ретроспективе. С огненным взглядом Старатель направляет локоть Шоко в нос, девушка отлетает назад и ударяется головой о пуленепробиваемое стекло окна. «Не думай, что если ты схватишь меня, как ребенок в истерике, это что-то изменит. Если ты докажешь, что достойна того, чтобы снова считаться моим наследником, я отменю соглашение. А пока это твоя судьба. Я великодушен, предлагая этот выбор после тех трюков, которые ты проделывала с момента поступления в старшую школу. Не заставляй меня сожалеть об этом». Открыв дверь своей машины, мужчина выходит с разгоряченным (буквально) топотом. Шоко на мгновение делает несколько вдохов на заднем сиденье машины, пытаясь не задохнуться от крови, стекающей ей из носа, когда она, наконец, распахивает свою дверь и выбегает, даже не удосужившись закрыть ее. Когда она врывается в парадные двери, Фуюми с тревогой ждет рядом с недавно купленной заменой котацу, и ее лицо бледнеет, когда она видит вбегающую Шоко с широко раскрытыми глазами, как у дикого животного, и кровью, стекающей по ее лицу. — Шоко, твой нос!.. Младшая девочка обрывает ее, глядя на пятно, которое является ее старшей сестрой. Зрение Шоко всегда ухудшается, когда она паникует, кажется, что помутнение ее поврежденного левого глаза почти что распространяется. Она чувствует, как Фуюми прижимает ее к груди, слышит, как она начинает торопливо повторять заученные фразы, которые она обычно использовала всякий раз, когда случались подобные вещи, но Шоко не могла этого понять. Ее руки сжаты по бокам, она дрожит, и ее нос горит, даже когда Фуюми слегка активирует свою причуду, чтобы охладить тело Шоко. Она обычно не делает этого, если только травма не серьезная, отмечает какая-то истеричная часть Шоко, ее тело было приспособлено для огня, но может использовать только лед, в уравновешивая ее брата-близнеца, боже мой, как плохо выглядит ее нос? В каком-то смысле она благодарна боли, благодарна за то, что она отвлекает ее внимание от затуманенного зрения и ужасающего мысленного образа самой себя с раздувшимся животом. (Где будет ожог ее ребенка? Когда он закричит или заплачет в первый раз? Какого цвета будет ее комната в психушке?) Шоко не сопротивляется, пока ее ведут по коридору и через боковую дверь к покоям целителя, смесь дрожащего дыхания и ужаса сражаются в яростной битве, чтобы попытаться заморозить ее израненное сердце. Это не работает.

***

Теперь, когда она воочию увидела, какая судьба ей грозит, Шоко тренируется еще усерднее. Она начинает пренебрегать школьными занятиями — ее оценки по английскому не будут иметь значения, если ей все-таки придется бросить школу, — и отбрасывает домашние задания, чтобы тратить время на чрезмерные физические нагрузки. Предупреждение Исцеляющей Девочки прозвучало в ее голове, прежде чем она заставила его замолчать. Возможно, нарушенная фертильность была бы благословением в этот момент. По крайней мере, таким образом, если произойдет худший сценарий, ее нельзя будет использовать в качестве инкубатора. Шоко одержимо просматривает каждый прошлый спортивный фестиваль, следит за каждым событием и делает все возможное, чтобы подготовить свое тело к каждому из них. Она понятия не имеет, что произойдет в этом году — это часть привлекательности Фестиваля, не знать, что ты увидишь, до самого дня — и ставки слишком высоки, чтобы рисковать, игнорируя определенные события. Хотя он не сказал этого вслух, ей и так понятно, что Старатель не хочет от нее ничего, кроме первого места, чтобы отозвать свою угрозу брака. Тем не менее, она человек, и у нее есть предел. За три дня до спортивного фестиваля она теряет сознание, возвращаясь домой с длительной пробежки, которой предшествовали два часа силовых тренировок и три часа использования причуды после школы. Фуюми, на недавно выученном подростковом сленге, который Шоко непреднамеренно улавливает от окружающей среды, сидя в пределах слышимости Ханты Серо, бередит дерьмо. Так что теперь, когда сестра умоляла ее сделать перерыв до конца дня, двухцветная девушка оказывалась в своей спальне, а тщательно приготовленный ужин Фуюми из чампона и шогаяки лежал недоеденный рядом с ее футоном. В последнее время произошло так много всего, что Шоко даже не может определить, что она должна чувствовать прямо сейчас. Она плохо разбиралась в эмоциях в свои лучшие времена, а это объективно худшие времена. В разгар размышлений о том, сможет ли она сделать здесь несколько отжиманий, ее телефон гудит от текстового сообщения. Натсуо: йо йо, сестричка! Натсуо: сестренка сказала мне, что тебе немного хреново Натсуо: я хотел зайти и посмотреть, стало ли тебе лучше Натсуо: *лучше Натсуо: черт возьми, у меня слишком толстые пальцы Натсуо… Это было неожиданно. Честно говоря, большинство событий, связанных со средним ребенком Тодороки, были неожиданными. Он никогда не был частью жизни Шоко — не по своему желанию (она думает), а по необходимости. Если Фуюми, которая находится слишком близко к ней слишком долго, вызовет ярость Старателя, бог знает, какой гнев вспыхнет, если беспричудный брат рискнет повлиять на его драгоценное творение. Их ужин несколько недель назад помог очеловечить призрака, которым был Натсуо, так что это не кажется таким неестественным, как могло бы быть в противном случае, но Шоко все еще трудно это понять. Ей требуется минута, чтобы сформулировать ответ, усталый разум не знает, что сказать.

Шоко: Я настолько хороша, насколько могла бы быть в этой ситуации.

Натсуо: приятно слышать!!! Натсуо: готовлюсь к спортивному празднику, я полагаю? я и мои приятели по университету смотрим это вместе и я поставил на тебя! Решив лечь в постель, несмотря на то, что сейчас только восемь вечера, Шоко натягивает одеяло на грудь и усаживается на футон, держа телефон над лицом. Она надеется, что не уронит его — ее нос все еще постепенно заживал после инцидента с омиаем, и последнее, что ей было нужно, — это травма из-за мобильного телефона.

Шоко: Да. Отец не тренирует меня прямо сейчас, поэтому я делаю это сама.

Натсуо: черт возьми, малыш, оторвись там Натсуо: это менее весело, но знаешь Натсуо: я просто хочу, чтобы ты знала, что я не знаю всей истории о тебе и твоих усилиях, но сестренка рассказала мне достаточно, и мне жаль, что ты проходишь через это. это незаконно, и если у местного пылающего мешка для мусора не будет достаточно денег и влияния, чтобы заставить его замолчать, он должен бежать от копов. Натсуо: но, пожалуйста, знай, что если случится худшее, у меня есть спальный мешок и немного свободного места в моей комнате в общежитии. Натсуо: ты можешь прийти, если он попытается заставить тебя жить с кем-то другим. ты и сестренка, обе Это если не самая заманчивая вещь, которую она слышала за последние месяцы. Шоко отмечает, что его последнее сообщение указывает на то, что Натсуо, скорее всего, знает об угрозе брака — Фуюми, вероятно, рассказала ему, и Шоко не винит ее. Старшей девочке, вероятно, нужен был кто-то, кому можно было бы выговориться после инцидента с омиай.

Шоко: Я это запомню.

Натсуо: хорошо. Я знаю, что мы не так часто виделись детьми, но я все еще твой брать Натсуо: *брат Натсуо: опять чертовы толстые пальцы! Я пытаюсь быть сентиментальным, а они врываются, как будто это место принадлежит им. Ух Натсуо: но да, я забочусь о тебе и чтобы ты знала, я знаю пароли папы в социальных сетях, и если ты хочешь, чтобы я зашел в его твиттер и заблокировал Бест Джинса, просто чтобы начать драму, я сделаю это Это на самом деле вызывает у нее улыбку, и Шоко размышляет о том, чтобы на самом деле попросить его сделать это.

Шоко: Было бы забавнее, если бы ты заблокировал кого-то вроде Ястреба или Мируко. Они вызовут его на дуэль.

Шоко: Но в любом случае, пока нет, спасибо.

Натсуо: черт возьми Натсуо: серьезно, в любое время, я блокирую кошечек или кого-то еще и ты можешь переехать ко мне Отложив пока телефон, Шоко пытается заснуть. Она чертовски устала, устала уже две недели, но ее мысли так заняты… ну, всем. По крайней мере, на этот раз «все» хорошо. Доброта Натсуо, нежность Фуюми… Почему? Она была призраком в жизни своего брата и сестры, золотым ребенком, который был намного выше их обоих. Так почему они вообще заботятся о ней? Как они могут быть такими добрыми, когда она сама лишь тень той, какой когда-то была? Часть Шоко предполагает, что это произошло потому, что они были избавлены от насилия, и она хочет ударить эту часть себя из-за того, насколько это не соответствует действительности. Как будто они все не были постоянно на взводе и на грани, чтобы не мешать отцу и не вызывать его гнев. Как будто синяки, которые они несли, когда не смогли этого сделать, были фальшивыми. Как будто Шоко не помнит четыре месяца назад, как рыдающая Фуюми отчаянно пытается отговорить Натсуо от чего-то, связанного с отбеливателем, по телефону, услышав «Я уже потеряла одного брата, пожалуйста, пожалуйста, Натсуо, пожалуйста, я не могу потерять второго», и что это совершенно не поведение функциональных взрослых, которыми никогда не пренебрегали и не заставляли чувствовать себя никем! … Все перестало быть хорошим. Все тело Шоко сжимается, когда она слышит, как открывается дверь гаража, и ее глаза перебегают к окну, а затем к шкафу, где была спрятана ее сумка на случай чрезвычайной ситуации (с батончиками мюсли, бутылками воды, кое-какой одеждой и двадцатью тысячами иен наличными). Она немного размышлет, прежде чем снова берет трубку.

Шоко: Может ли "когда хочешь" быть прямо сейчас?

***

Комната Натсуо маленькая, но, к счастью, уединенная. Выглядит так, как она и подозревала комнату университетского мальчишки — плакаты со звездами спорта и музыкантами на стенах, бумаги и закрытый ноутбук, разбросанная по маленькому столу и полу куча одежды (хотя выглядит так, будто он вежливо кинул все в один угол комнаты после того, как Шоко объявила о своем намерении приехать). Пицца, которую он заказал, несмотря на то, что она настаивала на том, что она уже съела чампон, все в порядке, нет, нет, Фуюми просто преувеличивает, когда говорит, что мне принесли всего пару кусочков, за несколько минут до доставки, и ей действительно нужно признаться, что это очень вкусно. Хотя в его комнате в общежитии нет кухни, там есть мини-холодильник и небольшой складной столик, расставленный в ожидании ее прибытия, и теперь она сидит напротив Натсуо, пока они едят. — Серьезно, я очень рад, что ты пришла. Натсуо говорит, жуя пепперони, которую он снимает, а потом ест. Это одна из многих странных привычек, свидетелем которых она была на прошлом обеде или сегодня вечером, например, как он тщательно разделяет разные продукты, чтобы они не соприкасались, и съедает что-то одно сразу, а затем переходит к соседнему, никогда не чередуя кусочки. «Пицца в девять вечера без всякой причины — это классический университетский опыт». «Это хорошо. Я давно не ела пиццу». Вероятно, около четырех лет, но Шоко не помнит. Натсуо усмехается, все еще держа свой кусок, когда встает, чтобы проверить, заперта ли дверь. Он проделывал это раз пять, не считая этого раза, а Шоко пробыла здесь всего двадцать минут, но неважно. Она не возражает. «Видишь? Я самый крутой брат. Я кормлю тебя пиццей». «Онее-сан кормит меня зару собой». «Один-ноль». Ее брат снова садится, тянется за еще одним ломтиком, но его глаза не отрываются от Шоко. — Так что-то конкретное заставило тебя прийти сюда? Или это был просто момент «к черту, поехали»?» «Последнее.» Шоко пожимает плечами. «Я услышала, как отец вернулся домой, просто запихнула мою школьную форму в аварийную сумку и выпрыгнула из окна». Натсуо смеется над своей едой. «Черт возьми, да ты жжешь. Но о боже, аварийная сумка. У меня все еще есть моя, хотя она мне больше не нужна. Она просто успокаивает меня». Это была идея Фуюми, реализованная, когда Шоко еще училась в первом классе средней школы. Она настаивала, что все будет хорошо, это была просто мера предосторожности на случай нападения злодея и ничего более, но, может быть, им следует положить немного еды и денег в маленький потайной мешочек, чтобы они могли взять их и уйти, если понадобится. Девушка схватила его, а затем вылетела из окна на землю. Падение было не таким уж высоким, к тому же она уже однажды тестировала прыжок на случай именно такой ситуации. Одна поездка на поезде и телефонный звонок, чтобы сообщить Фуюми, что происходит (и хотя ее сестра беспокоилась из-за выбора Шоко, она не стала спорить, когда Шоко сообщила старшей девочке, что остановилась у Натсуо), и теперь она была в у своего брата, в комнате с несколькими кроватями. Шоко повторяет слова Фуюми много лет назад. «Ну, если будет атака злодея или что-то в этом роде, ты можешь ее использовать». «Конечно, можешь. Атаки злодеев — это нечто очень страшное». Натсуо закатывает глаза с явным сарказмом в тоне и полуулыбке, когда встает, чтобы снова проверить замок. — Я думаю, он заперт, Онии-сан — говорит Шоко. Ее брат кивает и возится с замком, застенчиво улыбаясь. «Знаю, знаю. Мне просто нравится перепроверять подобные вещи». Обнаружив его, что неудивительно, запертым, Натсуо оборачивается с улыбкой. «Пицца была хороша, но знаешь, что к ней лучше всего подходит?» Увидев склоненную голову Шоко, безмолвный индикатор ее мыслей, Натсуо улыбнулся шире и хлопнул в ладоши. «Ты когда-нибудь играла в Марио Карт?»

***

Натсуо преувеличенно застонал, вытаскивая спальный мешок. «Ты уверена, что не играла тайно во сне в Марио Карт или что-то в этом роде? Ты надрала мне задницу!» Легкая улыбка украшает губы Шоко, когда она заползает в постель. Она начала спорить с ним, когда поняла, что она не будет спать на полу — он полностью намеревался предоставить ей кровать. Шоко не собиралась заставлять беднягу Натсуо спать в спальном мешке, так внезапно навязываясь ему, но его напоминание о том, что ей нужно как можно лучше выспаться для Спортивного фестиваля, наконец означало, что она сдалась и согласилась. — Может быть, ты просто ужасен. С Натсуо было легко разговаривать. Он был таким обычным и беззаботным, хотя Шоко помнила более угрюмого мальчика, который жил у них дома. Тот факт, что он полностью освободился от когтей Старателя, должно быть, сотворил для него чудеса. Хотя… Шоко до сих пор помнит тот телефонный звонок, который она не должна была услышать, прижавшись к стене за пределами кухни, чтобы выслушать, как Фуюми умоляла его не делать то, что он планировал, и задается вопросом, насколько это поступок ради нее. Она надеется, что не очень, и решает интерпретировать его высунутый язык и проявление ложного гнева как шутки счастливого мальчика. — Я запрещаю тебе снова выбирать Радужную дорогу, ты садистка. «В следующий раз я выберу только Радужную дорогу». Мысль о следующем разе согревает сердце Шоко как нельзя лучше. Она хочет сделать это снова, повеселиться, поговорить со своим братом и наблюдать, как его странные маленькие привычки уменьшаются, когда он приспосабливается к ее присутствию. Натсуо не переставал проверять замок на двери или окне, но количество разов сильно уменьшилось с тех пор, как они начали игру — на самом деле, хотя он включил консоль три раза подряд, в конце он выключил ее нормально. Шоко не знает почему, но думает, что это хорошо. Натсуо закатывает глаза, расстегивает сумку и начинает залезать внутрь. — И я позаимствую тебе мою рубашку и все такое! Это правда — Шоко поняла, что на самом деле у нее не было пижамы в аварийной сумке, когда она подошла к общественным туалетам по коридору, чтобы переодеться. В свою очередь, Натсуо одолжил ей одну из своих старых футболок. Она была ярко-оранжевого цвета со странным символом спереди, черным и напоминавшим букву «П» с оперенным хвостом. Когда она спросила, брат просто сказал ей, что ему нравится какая-то иностранная спортивная команда. Она была слишком большой для нее, естественно более коренастое тело Натсуо, тренированное американским футболом и бегом трусцой, означало, что его майка свисала с нее, как платье. Шоко понравилось. Шорты на самом деле были его девушки, серые и сшитые из удобной махровой ткани, и они были жизненно важны для игривого настроя Шоко. — Но твоя девушка подарила мне эти шорты. Интересно, каким таинственным образом она забыла свои шорты в твоей спальне? Щеки Натсуо краснеют, прежде чем он громко смеется, бросая подушку в Шоко. «Эй, не смей намекать на гадости! Маленькое дерьмо. Она впервые слышит, как этот термин используется с любовью, и от этого лицо Шоко вспыхивает, как и у Натсуо, хотя с ее стороны это почти смущающая радость. Перед тем, как заговорить, мальчик делает паузу. «...Хм. Я не знал, что твой румянец такой. «Какой такой?» Шоко касается своего лица, не понимая, о чем он говорит. «Неравномерный. Например, твоя левая щека становится намного краснее, чем правая. Он наклоняет голову, рассматривая ее. Шоко никогда не слышала и не видела этого, но она и почти никогда не краснеет. Переместившись так, чтобы она могла видеть в зеркало на другой стороне комнаты Натсуо, она была удивлена, увидев, что это правда. Ее левая сторона розово-красная, распространяющаяся от щеки к одной стороне ее носа, правая более приглушенная, больше похожая на то, что она просто замерзла. — Я… я никогда раньше этого не замечала. Это по меньшей мере странно, пауза, и у нее выскакивает метафорическая лампочка. «О, моя причуда. Должно быть, это связано с неравномерным распределением тепла по обеим сторонам. «Ооо, это объясняет, почему Нее-сан никогда не краснеет, даже когда очень взволнована! Причудливая биология!» Натсуо бьет кулаком по ладони. «Мы гении! Откроем свой детективный бизнес!» Губы Шоко изгибаются в легкой улыбке. «Ну, все, что нам нужно было сделать, это посмотреть на нашу биологию. Это часть нашей семьи». Момент, и Шоко быстро понимает свою ошибку. «Я имею в виду-» Натсуо поднимает руку, чтобы заставить ее замолчать, выглядя более чем удивленным. «Тихо, тихо. Тебе не надо извиняться — я все равно довольно слаб к жаркой погоде, так что это в основном правда. Отсутствие причуд достаточно редкое явление, поэтому легко забыть, что на планете почти один миллиард шестьсот миллионов человек, не обладающих какой-либо силой. Это редкость в Восточной Азии, вспоминает Шоко после тщательной подготовки к вступительным экзаменам, потому что первый пользователь причуды был из Китая. Причуды распространились из этого региона, и ее страна отделена всего лишь небольшим морем от Китая. Реальное население Японии без причуд ближе к 9%, чем к 20%. Шоко не знает, почему она помнит эти вещи, но затем вспоминает, как лихорадочно училась, чтобы сдать исключительно сложный письменный экзамен по рекомендациям UA, и внезапно понимает, почему факты так глубоко врезались в ее мозг. Натсуо никогда не говорил с ней достаточно, чтобы по-настоящему обсудить свою непричудливость, поэтому она волновалась, что он обидится на ее забывчивость. Мальчика, похоже, это не волновало, и он посмеивался, устраиваясь в своем спальном мешке. «Люди всегда относятся к этому как к какой-то редкой болезни или инвалидности. Я беспричудный, а не больной. Наступила пауза, Шоко пыталась придумать, как сформулировать это так, чтобы не оскорбить брата, оказавшего ей доброту, которой она не заслуживала. Она знала только одного человека без причуд, мальчика из средней школы, и она знала о его статусе только из-за огромных издевательств над ним. Она никогда не знала его имени, просто знала, что он был беспричудным, и в его глазах было затравленное выражение. Он перевелся на втором курсе, и Шоко больше никогда его не видела. Так ли сложилась жизнь Натсуо? «…Были ли люди жестоки к тебе в детстве?» «Ага.» Его смех несет в себе как печаль человека, который столкнулся с невероятной жестокостью, так и покой человека, который избежал ее, чтобы найти свое место в мире. Шоко не знает, из-за издевательств или из-за их отца. «Просто обычное издевательство над ребенком, но с реальным мотивом. Паучьи лилии на столе, вышибание дерьма из меня в туалете, и так далее, и тому подобное. Это закончилось тем, что оно сильно замедлилось, когда я присоединился к футбольной команде в средней школе — оказывается, хулиганы не сильно хотят оскорбить тебя в лицо, когда за беспричудным ребенком стоит разъяренная футбольная команда. Но какое-то время было плохо». — Я не знала — признается Шоко. Она самая далекая из семьи от беспричудности, проклятая огнем и благословленная льдом, и у нее никогда не было сил и времени, чтобы беспокоиться о других, когда у нее был свой собственный ад дома, с которым нужно было справляться. Натсуо пожимает плечами. — Я имею в виду, старый ублюдок держал нас подальше друг от друга. Логично, что ты не знала. Это первый раз, когда их годы изоляции обсуждаются всю ночь, и Шоко знает, что было бы неловко, если бы он сразу же не продолжил: «Даже так, ты все еще моя сестра, понимаешь? Нее-сан и я хотим, чтобы ты была счастлива». На данный момент Шоко не уверена, что эту эмоцию она может обрабатывать дольше, чем счастливый час или около того, прежде чем охраняемая пустота вернется, чтобы заполнить ее разум статикой и накрученными мыслями. Тем не менее, это хорошее заявление, и она кивает. «Спасибо.» Вдогонку добавляет девушка. — Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив. «Теперь, когда я ушел? Думаю, я очень счастлив». Натсуо усмехается. «И это произошло только потому, что Старатель был весь в бешенстве из-за того, что его ребенок не обладал способностями. Быть беспричудным, возможно, было лучшим, что случалось со мной». Шоко вскидывает голову. — Ты не хочешь причуду? «В детстве хотел». Говорит ее брат. «Я просто хотел быть как все, иметь крутой лед или огонь, чтобы похвастаться, понимаешь? Но теперь это причина, по которой мне больше никогда не придется видеть нашего мусорного старика. Я доволен тем, кто я сейчас. Не говоря уже о том, что случилось с Нии-сан… Что ж, причуда, причиняющая вред твоему телу, никогда не бывает хорошей. Я был немного благодарен, что не получил что-то подобное». «Каким он был?» — спрашивает Шоко, прежде чем она успевает остановиться. — Онии-сан. Тойя, я имею в виду. Я… никогда его не видела. Улыбка Натсуо становится немного мягче и сдержаннее. Таким он напоминает ей Фуюми. «Он был милым. Возможно, грубоватым, но он был действительно крутым старшим братом. Бьюсь об заклад, он теперь свободно путешествует, понимае? Рюкзак и прочее. Черт, он, наверное, больше не живет в Японии. У него была огромная слабость к тебе, даже если ты этого не помнишь. Надеюсь, однажды мы все сможем встретиться». «Это было бы чудесно.» Они вчетвером тусуются где-то и болтают, как нормальные братья и сестры, за чашечкой кофе или что-то в этом роде… Какая странная фантазия. Размышление Шоко было прервано, когда она услышала, как Натсуо громко зевнул. «Вау, еще только одиннадцать, а я уже готов спать! В прошлом году я не спал до двух ночи. Натсуо вытягивает руки, слышимый треск в его плече заставляет Шоко вздрогнуть. «У меня завтра занятия в восемь утра, так что, если хочешь, я разбужу тебя в шесть тридцать или как-нибудь еще? Так что ты можешь собраться в школу и сесть в поезд». «Конечно.» Эта ночь закончится, и Шоко вернется к своей добровольной рутине, ее сердце снова застынет. Но когда Натсуо встает, чтобы выключить свет (включает и выключает три раза, что за тройки?), двухцветная девочка может напомнить себе, что она спит в безопасном месте, всего в нескольких футах от того, кто заботится о ней даже если она не понимает почему. Это странно, но Шоко решает, что это загадка, которую она может оставить неразгаданной, закрывает глаза и засыпает.

***

П. а. СОДЕРЖАНИЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЙ ДЛЯ: - Эксплуатация несовершеннолетнего - Брак по принуждению - Прикосновение к несовершеннолетнему без согласия (НЕ в неподобающей зоне, но близко к ней и с сексуальной подоплекой) - Жестокое обращение с ребенком - Разговоры о принудительной беременности - Предполагаемая попытка самоубийства в прошлом / суицидальные мысли - Подразумеваемое ОКР в результате прежнего жестокого обращения с детьми и пренебрежения Несмотря на то, что в каноническом развитии сюжета было светло, эта глава стала темной... Но я надеюсь, что сертифицированные Хорошие Старшие Братья Фуюми и Натсуо немного компенсируют это, ха-ха. Что касается Натсуо: у жертв жестокого обращения или пренебрежения нередко развивается обсессивно-компульсивное расстройство, которое в результате у него довольно тяжелое. У Шоко и Фуюми свои дела, но я надеюсь разобраться в этом позже. У меня было ОКР в детстве (должна отметить, что не из-за какого-либо жестокого обращения!) и я понимаю многие закономерности, и я надеюсь, что я хорошо изобразила это во взрослом возрасте. Я хотела кое-что спросить у вас, ребята: а именно, должны ли быть небольшие фрагменты из POV персонажей, которые не являются Шоко? Они, вероятно, не были бы слишком большими, и они были бы от важных для сюжета людей, таких как Изуми, один из Тодосибов, Айзава (и о боже, он станет очень важным позже) и т. д. и т. п. Дайте знать, что вы думаете в комментариях! И как всегда: большое спасибо за чтение, и скоро увидимся!