И боль моей матери никогда не отпустит меня / And the pain of my mother will not let me go

Церемония награждения… неловкая. Им удалось успокоить Бакуго от его огромной истерики, прежде чем поставить их на трибуны для камер, но Шоко была убеждена, что он точно может спрыгнуть вниз и попытаться выполнить свою угрозу «взорву тебя так сильно, что они будут соскребать кусочки тебя с кардиомонитора», который он сделал, когда они оба очнулись на противоположных больничных койках ранее. Он не пострадал, если не считать растяжения мышц правой руки, но Шоко, по-видимому, отделалась еще хуже — сотрясение мозга второй степени, вывих челюсти и ожоги первой степени на шее. Сотрясение мозга и челюсть были восстановлены и вылечены Исцеляющей Девочкой до того, как она очнулась, а ожоги были излечены до такой степени, что к завтрашнему дню шрамы исчезнут. Шоко стоит на подиуме, заняв второе место, с повязками на шее. Это профессиональные перевязки, отличные от методов Фуюми, наполненных любовью, но от самоучки и полные вредных, неправильных действий. Они кажутся слишком тесными, поскольку вспышки камеры ослепляют ее. Она едва слышит, что говорит ей Всемогущий, и Шоко просто кивает, когда ей на шею надевают медаль. Она подозревает, что отец не позволит ей оставить его себе. С ее стороны это нормально — она не заинтересована в том, чтобы хранить памятные вещи о своей неудаче. Она стоит там с пустым лицом, пока ведущие новостей делают нужные кадры. Какое же это жалкое трио победителей — Бакуго выглядит так, словно у него вот-вот взорвется вена от гнева, Шоко знает, что она выглядит такой же незаинтересованной, как всегда, а Шинсо не перестает выглядеть уставшим с самого начала этого фиаско. Будем надеяться, что больше внимания будет уделено ему, мальчику с общего курса, который занял третье место среди многих детей курса героев. Это было бы предпочтительнее, чем «идиотская дочь героя номер два задыхается в последнюю минуту, а победитель пытается избить ее без сознания». Шоко не обращает внимания на то, что происходит вокруг нее, ни на чем не сосредотачиваясь и позволяя себе действовать на автопилоте, чтобы быть охваченной статикой. Это успокаивало — очевидно, достаточно успокаивало, чтобы она не заметила, что уже находится в классе, пока не моргнула несколько раз, осознав, что сидит за партой с медалью на шее. Хм. Она снова отключилась? Надеюсь, никто не пытался с ней поговорить. Монолог мистера Айзавы был в самом разгаре, и Шоко решила, что сейчас ей следует настроиться. — ...И я надеюсь, что теперь у вас есть лучшее представление о ваших слабых местах наряду с вашими сильными сторонами. Класс свободен; счастливого пути домой и поздравляю всех вас. Теперь вы часть истории UA». О, дерьмо. Надеюсь, он не сказал ничего слишком важного, пока она парила в космосе. Шоко посмотрела в сторону, ее рюкзак был рядом со столом (она принесла его с собой?), страх заполнил ее живот. Сегодня вечером она отправится домой к Старателю со вкусом второго места на языке. Вкус, вызванный паникой воспоминаний о финальном матче, в результате которого она потеряла победу, вкус стыда, вины и страха. Шоко хотелось бежать, бежать и бежать от Мусутафу, от префектуры, от страны, от планеты. Пусть она вечно живет в облаках, оторванная от тела, принадлежащего всем, кроме нее. Но это был не вариант, не так ли? Она застряла здесь — ее собственная неудача уверила в этом. Шоко чувствовала на себе взгляд Изуми, но не оглядывалась. Она также подвела своего первого друга. Перекинув рюкзак через плечо, Шоко вышла из класса, полностью осознавая ту боль, с которой ей предстоит столкнуться этим вечером. На короткое время она подумала о том, чтобы ускользнуть к Натсуо, но она не сомневалась, что ее отец с ревом ворвется в его крошечную спальню, чтобы притащить ее обратно. Поэтому вместо того, чтобы по-детски бежать к старшему брату, Шоко сделала то, что делала годами: Она опустила голову, подавила свои чувства и направилась домой. (Той ночью Фуюми снова заползет на ее футон, как будто они были детьми. Свежезажившая сломанная глазница, которую Шоко сломала ранее, слегка сдвинута из-за того, как её плачущая сестра прижимает своё лицо ниже подбородка в беспорядочных извинениях, но Шоко это действительно не волнует. Впервые в жизни она обнимает Фуюми в ответ. Они не будут говорить об этом утром, но сегодня вечером две сестры нежно обнимают друг друга, как будто они боятся, что другая может сломаться под их прикосновением).

***

Если Шота Айзава не беспокоился о Шоко Тодороки до Спортивного Фестиваля, то теперь, черт возьми, он точно будет. Девушка никогда не выглядела хорошо, даже в начале года. В то время как менее опытные учителя, возможно, назвали привычку Тодороки безучастно смотреть на свой стол в течение получаса «отключением», Шота чувствовал диссоциацию, когда увидел это. Он видел, как она вздрагивала всякий раз, когда ее хватали во время боя. И самое главное, тот несчастный случай, о котором Полночь сообщила несколько недель назад. Девушка даже не знала, что такое менструация, и в отчете о происшествии Исцеляющей Девочки говорилось, что у нее опасно низкое соотношение жира и мышц с риском развития по крайней мере одного состояния в триаде спортсменок, если она еще не была уже двух третьих пути — то ли она просто очень поздно расцвела, то ли у нее какой-то тип аменореи, оставалось неизвестным, ее диета, вероятно, была намного суровей, чем она должна быть для девушки ее денежного уровня, и она абсолютно точно слишком много тренировалась, судя по ее бланкам разрешения на посещение школьных спортзалов. Одно это могло беспокоить Шоту — последним красным флагом было предположительное пренебрежительное отношение к детям, — и в сочетании со всем остальным это рисовало очень тревожную картину. Поэтому, когда Изуми Мидория подошла к нему после фестиваля, не такая перевязанная, как он сам, и дрожащим голосом сказала, что ему нужно кое-что услышать, у него возникло подозрение, что это может быть. Он просто не осознавал, насколько плохой была скрытая история. Что он за учитель, что смог пропустить это? За все три его карьеры потребовалось много практики (и сколько бы Хизаши ни говорил ему сделать перерыв, все три были ему близки и дороги), чтобы сохранять невозмутимое выражение лица, когда он слышал от жертвы невообразимое. И когда он слушал запись, как его ученица обсуждает возможность принуждения к браку и насилие небрежным голосом, который пробирает его до костей, Шота безмерно благодарен за всю свою практику. Проклятие и удары руками по столу перед Мидорией сделают только хуже, чем их нынешнее ужасное состояние. Как только запись закончилась, он поднял глаза на зеленоволосую девушку, Мидория в данный момент дрожала. — Это было записано без согласия Тодороки, не так ли? — Д-да, но клянусь, я не знала о законе в тот момента, когда… Я погуглила в лазарете. Но я… я хотела убедиться, что вы поверите мне, и это был единственный способ получить реальное доказательство, и… я просто… — Мидория бормотала, заламывая руки, и Шота поднял свою, чтобы заставить ее замолчать. — Всё хорошо, Мидория. Ты не сделала ничего плохого в моих глазах. Но даже без него я бы серьезно отнесся к этому заявлению». Шота наблюдал, как заметно расслабилось лицо его ученицы, и почувствовал, как его собственное напряжение немного уменьшилось. «Ты правильно сделала, что сообщила об этом. Спасибо.» По его собственному опыту, люди не решались сообщать о жестоком обращении с другими, если им говорили не делать этого, и когда он говорил это, он имел в виду собственный опыт, и он будет жалеть, что не заметил что-то раньше каждый день, поэтому выход Мидории вперед был признаком огромной храбрости и отваги. Она может быть проблемным ребенком, но в этой девочке был мужественный огонь, который он увидел в ней в первый день, единственное, что удерживало его от изгнания ее, когда она пришла последней. «Убедись, что запись не сотрется. Сделай резервную копию на своем домашнем компьютере, если можешь. Не могла бы ты рассказать мне всю историю, которую ты узнала от Тодороки? Шота вытащил свой телефон, пошел и поманил девушку за собой. Хотя он был почти мумифицирован из-за бинтов, это не означало, что он не мог записать разговор на диктофон вместо того, чтобы записывать его ручкой. «Идите за мной, мы сядем за парты. Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что Тодороки рассказала тебе о Старателе и его воспитании. Тебя это устраивает?» Мидория пискнула и кивнула, следуя за своим учителем. Когда Шота сел там, где сидел бы Хагакурэ, если бы класс не был пуст, девушка последовала его примеру, сев напротив него за парту Шоджи. — Д-да, все в порядке. Я-я постараюсь не быть слишком бессвязной. «Просто говори то, что приходит на ум. Это не официальное заявление, а просто то, что нужно сохранить, пока твоя память свежа». Устроившись в кресле, Шота постучал по диктофону забинтованной рукой. «Меня зовут Шота Айзава, я зарегистрированный социальный работник, профессиональный герой Сотриголова и учитель в старшей школе UA. Я здесь с одной из моих учениц, Изуми Мидорией, которой ее одноклассница, Шоко Тодороки, сказала, что в настоящее время она живет в семье, где жестоко обращаются с ней, и ее принуждают к нелегальному омиаю во имя того, чтобы в конечном итоге способствовать причудливому браку. Мидория, это неофициальный пересказ того, что тебе рассказала Тодороки. Ты понимаешь и обещаешь быть абсолютно честной во всем, что скажешь мне сегодня?» — Д-да, мистер Айзава. Мидория пискнула, звуча даже более испуганно, чем обычно. И несмотря на это, она начала говорить. Она рассказывает, как ее отвели в сторону, чтобы спросить о связи с нынешним номером 1, которую Тодороки не считала такой уж неверной, как утверждала Мидория, если ее следующие действия были чем-то обоснованным. Она объяснила бесплодную погоню мужчины за первым местом, его фиктивный брак и ужасающую историю евгеники, которая длилась более двадцати лет и разбила бесчисленное количество сердец и тел. Мидория болтает, перескакивая с пункта на пункт, но быстро втягивается, и в ней слишком много решимости рассказать историю девушки, которая остается молчаливой, чтобы уйти с линии огня. Шота тихо сидит, слушая историю о близнецах, где один исчезает, а другой слишком быстро растет, а беспричудный брат превратился в призрака в собственном доме. Его работа — слушать, как Мидория рассказывает историю Шоко Тодороки, историю матери, доведенной до крайности, которая набросилась не на того человека и были вырвана из повествования, страница за страницей с синяками и отрицанием выбора, и самая последняя глава брак с мужчиной, который по возрасту ближе к Шоте, чем к ней. Когда она закончила, он очень осторожно выключил записывающее устройство. — Спасибо, Мидория. Это был очень героический поступок, который ты совершила сегодня. Я знаю, что это нелегко». «Спасибо.» Руки девушки впиваются в ткань юбки, голова опущена. — Айзава… Пожалуйста, будьте осторожны с этим. Я не… она казалась очень счастливой, когда я сказала, что мы можем быть друзьями. Я не хочу разрушить это так скоро… Или заставить ее почувствовать, что я предала ее сразу после того, как она решила довериться мне». Шота понял больше, чем она могла бы знать — он был тем, кто был в ее ситуации раньше. Разница была в том, что она действовала, а он нет. Перевязанная рука изо всех сил взъерошила ее новые короткие волосы. «Мне нужно провести много расследований, прежде чем я смогу начать излагать это дело. Потребуется еще больше времени, чтобы официально запустить дело. У тебя будет достаточно времени, чтобы расположить ее к этой идее еще до того, как она осознает ее. И в любом случае, я хочу напомнить тебе, что это был правильный поступок. Ты очень храбрая девушка, Мидория. Хотя она слегка покраснела, когда ее волосы были взъерошены, лицо Мидории залилось краской, как только Шота сказал ей это. — С-с-спасибо, мистер Айзава! После этого он отправил ее домой. Девушка сегодня многое пережила — эмоционально и физически, похоже. В то время как обычно он работал в учительской, вокруг, вероятно, было множество учителей, и Шота искренне не думал, что сможет справиться с ними прямо сейчас. Вместо этого он остался за столом Хагакуре, размышляя над магнитофоном. В другом случае, он подал бы прошение о временном выселении Тодороки из ее дома. В конце концов, она была несовершеннолетней. Но… это был случай, когда разные обстоятельства мешали его попыткам помочь. Во-первых, признание исходило от Мидории — девушки, которую Тодороки избила на спортивном фестивале в тот же день. Гораздо позже компания Старателя могла легко раскрутить историю о девушке, которую унизили на Фестивале, которая решила попытаться разрушить жизнь своей соперницы, и снова аудиозапись была недействительна в суде. Во-вторых, это был Старатель. Герой номер два, исключительно популярный, маяк силы, победы и, самое главное? Деньги. Много денег. Если Шота не спланирует идеальное дело, их легко раздавят в суде, особенно, если младшая Тодороки откажется давать показания или отвергнет обвинения. И пункт номер три? Общественное недовольство Если бы кого-то вроде Старателя обвинили в жестоком обращении, общество героев разорвалось бы по самым швам. Всемогущий смог удержаться, да, но Мидория никак не могла знать о его лимите. Сколько еще осталось их нынешнему Символу Мира? Сколько разрушений обрушится на страну, если Старатель будет разоблачен? Шота знал из первых уст, что многие злодеи происходят из невероятно трудных семей, напуганных детей, у которых даже не было шанса стать хорошими. Это было одной из причин, почему он получил степень, в то время как многие другие герои этого не сделали — он хотел остановить проблему в корне, остановить преступность до того, как она начнется. Сколько злодеев восстанет из-за осознания того, что герой номер два бил свою жену и детей, принуждал свою несовершеннолетнюю дочь к браку? Как бы он ни презирал то, что его ученица остается в этой ситуации, он знал, что с этим нужно обращаться осторожно, чтобы предотвратить серьезные потрясения в и без того хрупком мире. Шота должен был делать это медленно, внимательно наблюдать и собирать улики. Он надеялся, что именитые герои соберутся достаточно скоро, чтобы позволить ему защитить свою ученицу до того, как произойдет худший сценарий. Надежда. Это действительно все, что у него было. Вздохнув, Шота встал из-за стола. Ему нужна была самая лучшая помощь, которую он мог получить, и, возможно, черный кофе.

***

Шоко покосилась на свою маленькую доску, надеясь, что ее почерк разборчивый. Отец их лекаря внезапно заболел, женщина уехала на несколько дней, чтобы позаботиться о нем, так что сегодня утром Шоко не смогла пойти на второй сеанс лечения — теперь ее правый глаз был слишком болезненным, чтобы он мог пройти сам; весь в гриме, и с повязкой на глазу. Моя сестра случайно толкнула меня локтем, когда я присела за ней, чтобы взять что-то из ящика стола — это объяснение, которое она дает Айзаве, когда он приподнимает бровь. Его бинты сняты, а ее надеты. Забавно. Шоко также сказала ему, что не чувствует у себя достаточно выносливости, чтобы сходить к Исцеляющей Девочке, что намного вернее последнего утверждения. Она действительно чувствует себя уставшей, ведь большую часть ночи она провела, тихо разговаривая с Фуюми обо всем, чтобы не дать девушке снова заплакать и не сломаться. Но по большей части она просто не хочет, чтобы Исцеляющая Девочка смотрела ей в глаза — пожилая женщина мгновенно поняла бы настоящую причину травмы. Теперь, однако, это оставляет ей незавидную задачу написать свое геройское имя со своим плохим глазом. Почему ее идиот-отец не мог ударить кулаком в тот, который уже был со шрамом? Когда она встает для презентацию, она считает, что ей повезло, так как она не натыкается ни на какие столы и не спотыкается. Она показывает свое геройское имя сбитому с толку, молчаливому классу: Шоко. Кандзи ее собственного имени знакомы, даже когда у нее размытое и затуманенное зрение, но она надеется, что не перепутала ни одной черточки. Она пойдет по этому пути вместе с Ии- подождите, он теперь Тенья, не так ли? И так как Шоко было позволено называть его по имени, и так как теперь это его геройское имя. Они оба выбрали свои имена, и, хотя Шоко не настаивает, она думает, что это из-за того, что вчера случилось с его братом — она видела новости об Ингениуме. Полночь говорит так же нерешительно, как и в случае с Теньей. «Ты тоже? Ты уверена?» «Да.» Шоко просто кивает, возвращаясь к своему столу и чуть не стукнувшись бедром о край стола Серо на обратном пути. Она будет своим собственным героем, решила она. Имя «Шоко» дал ей Тойя, если она правильно помнит слова Фуюми и Нацуо, а не отец. Несмотря на то, что она едва знала его, Шоко предпочла бы имя сбежавшего сына Тодороки, чем ее отца или многочисленные предложения его команды по поводу подходящего имени. Можно назвать это напоминанием о том, кем она была — самой собой. И никогда — его. Полночь пожала плечами, переходя к следующему человеку. Хотя она скрывала это со всей грацией профессионала в центре внимания, Шоко умела распознавать, когда кто-то лгал или пытался что-то скрыть, и женщина улыбалась ради всех. Она тоже знала, почему — на прошлой неделе Ашидо радостно вытащил из библиотеки старый ежегодник, и все 1-А столпились вокруг, чтобы посмотреть на фотографию класса Айзавы как первокурсников. Среди его одноклассников были Сущий Мик, Кровавый Король, Полночь, все члены команды Кошечек и… Ингениум. Тенсей Иида. Тот же герой, который в настоящее время борется за свою жизнь в больнице после стычки со Пятном. Герои постоянно умирали. Шоко знала об этом, даже если остальная часть ее класса не знала — очень вероятно, что их число уменьшится вдвое к тому времени, когда им исполнится сорок. Просто просматривая этот ежегодник на прошлой неделе, Шоко отметила, что в прошлом было четыре героя, которые умерли — она не могла вспомнить, когда погибли первые два, но она знала, что команда героев Водяной Шланг погибла только год назад. Шестнадцати оставшимся в живых было всего тридцать лет — и они справились гораздо лучше, чем большинство классов героев. Даже с этим знанием Шоко жалела Полночь и Тенью. Нелегко было знать, что твой одноклассник, или брат, или сестра ранены и лежат, корчась от боли, а ты ничем не можешь помочь. (Она не раз видела этот беспомощный взгляд на Фуюми).

***

До сих пор Шоко ела свой обед на крыше. Она наслаждалась тишиной и покоем, сидя у сетчатого забора, свист ветра и звон палочек для еды составляли ее единственную компанию. Но теперь, когда ей представилась возможность пообщаться, она не могла отрицать, что ей любопытно, как нормальные студенты проводят свои обеденные часы. Поэтому, когда Изуми, Тенья и Очако пошли на обед, она попросила присоединиться к ним. Все трое с энтузиазмом согласились, и вскоре они уже были в столовой и сели за стол. Тсую присоединилась к ним в очереди, так что теперь Шоко сидела, слегка зажатая между ней и Изуми. Она демонстративно сосредоточилась на миске с отядзукэ перед ней, а не на ощущении прикосновения бедра Изуми к ее бедру. Ни девушка с короткой стрижкой, ни девушка-лягушка с другой стороны от нее, казалось, ничуть не обеспокоились тем, как они ее прижали, так что Шоко изо всех сил старалась игнорировать утешительное тепло, исходившее от них обоих (и даже если от Тсую слегка чувствовался запах пруда, девушка, несомненно, была теплокровной). Очако первая вовлекла ее в разговор, ярко улыбаясь, когда она держала в руках один корокке, и два оттопыренных мизинца не давали ее обеду уплыть. «Эй, Шоко, ты рада видеть свое количество предложений о стажировке?» Шоко пожала плечами в перерывах между едой. «В каком-то смысле. Мой отец сказал, что послал мне предложение прийти в его агентство, так что я пойду туда, но может быть интересно посмотреть, кто еще присылал предложение». Она задается вопросом, чувствует ли она, что Изуми рядом с ней немного напрягается, или это просто ее воображение. — Знаешь, Шоко, если ты не хочешь идти к отцу, м-может быть, ты пойдешь с одним из нас! Я уверена, что у тебя много предложений — может быть, кто-то отправил предложение тебе и Очако или кому-то еще! У меня такое чувство, что не так уж много людей обратились ко мне, ха…» — Чепуха, Изуми! Иида все еще звучал немного не в своей тарелке — не то чтобы Шоко могла его винить, — но его желание подбодрить друга, казалось, пересилило это. «Ты добралась до того же раунда, что и Очако! Во всяком случае, это я должен волноваться». Теперь Изуми, заикаясь, размахивала руками. — Н-нет, ты отлично справился! Я имею в виду, что ты не продвинулся очень далеко, но твоя техника была действительно потрясающей! Не говоря уже о том, что наследный герой, так что это уже свидетельствует о твоем мастерстве и профессионализме. Кроме того, твое стратегическое мышление было очевидным на протяжении всей твоей битвы с Токоями, и ты даже создал суперприем в начале первого семестра, и… — Она действительно внимательно следит за всеми, ква. Было бы странно, если бы это был кто-то, кроме Изуми. Тсую безмятежно говорила, откусывая карри собу, что вызвало слегка смущенное мычание другой зеленоволосой ученицы. — В любом случае, я, скорее всего, все равно пойду с отцом. Шоко сорвала особенно сочный кусок лосося со своего отядзукэ. Готовка Ланч Раша серьезно была не из этого мира. «Я хочу быть профессионалом высшего уровня, и ему удалось сделать это только с огнем. Даже если работать со Старателем немного хлопотно, я думаю, он мог бы меня многому научить». — Если ты уверена… — Изуми все еще звучала обеспокоенно, но в конце концов сдалась и вернулась к своему бэнто. У их группы было только мгновение покоя, прежде чем громкий вздох с одной стороны стола привлек их внимание. Шоко пришлось повернуть голову, чтобы увидеть сквозь повязку на глазу, и, несмотря на расплывчатое зрение, преступник был сразу очевиден. «Чееерт, нечестно! Откуда у Ииды столько красоток, если он такой обычный паренек?» Голос Минеты прозвучал своим обычным скрипучим тоном. Он проходил мимо со своим подносом для ланча; смущенный (судя по румянцу на его щеках) и раздраженный Каминари проходил рядом с ним. Электрический мальчик толкнул Минету локтем. «Чувак, давай. Просто держи это при себе». Каминари, со своей стороны, со вчерашнего дня не сделал ничего особенно подстрекательского. Скорее всего, он был смущен из-за того, как девушки отругали его за инцидент с чирлидершами. Тем временем Тенья выглядел совершенно возмущенным, палочки для еды застучали по его миске. «Я- Минета! Ничего подобного здесь не происходит! Как президент класса, я требую, чтобы ты извинился передо мной и моими друзьями за клевету, которую ты сделал о наших отношениях!» — Однако мы все знаем, что здесь происходит! Не лги! — Минета вскрикнул, указывая обвинительно. — В нашем классе всего восемь цыпочек, ты не можешь просто украсть четырех, чтобы сделать себе гарем! По крайней мере, отдай Мидорию остальным, у нее здесь самые большие сись- Минета тут же получил пощечину языком Тсую, заставив его отскочить назад и скрыться из виду. Где-то раздался грохот, но Шоко обнаружила, что ей на самом деле все равно. Тсую раздраженно прохрипела, повернувшись к огорченному Каминари. «Я не знаю, почему ты тусуешься с ним, зайка. В остальном ты хороший человек». Каминари открыл рот, чтобы ответить, прежде чем закрыть его со вздохом. — Я… я не знаю. Он просто был очень мил со мной в первый день, и… я пойду уговорю его сесть за стол. Простите за все это». Быстро поклонившись в извинениях, Каминари поспешил в том направлении, куда откинули Минету, крича что-то о том, как он «велел тебе не делать этого!». Отпустив это, Шоко повернулась к группе, сразу заметив, что Изуми наклонилась вперед, спрятав голову в руки. «Изуми? Ты в порядке?» Очако наклонилась, чтобы погладить Изуми по голове, и девушка застонала в ответ. «Он только что кричал о моих сиськах на публике». Она ответила, опустив голову ниже и прислонившись к Шоко. Несоответствующая девушка почувствовала, как ее сердце забилось от неожиданной близости. «Я… я ненавижу, когда люди говорят о том, чтобы «отдать меня» кому-то, как будто я какая-то коллекционная карточка, а не человек. Думаю, это просто вернуло меня к тому состоянию, когда я рано… мм, расцвела в средней школе». Брови Очако нахмурились, лицо потемнело. — …Бакуго когда-нибудь… — Н-нет! Голова Изуми взлетела со скоростью света, и Шоко пришлось увернуться, чтобы избежать апперкота от макушки подруги. «Нет, Каччан никогда не смеялся надо мной из-за таких вещей! Он был больше сосредоточен на беспричудности. Но это было… гм, некоторые из его друзей… ну, в школе были дети, которые не очень хорошо к этому относились. Н-но это не важно! Я сейчас здесь с вами, ребята, верно?» — Мне жаль, что так случилось, Изуми. Тсую сочувственно прохрипела. «Тем не менее, если твое тело развивалось быстро, странно, что твоя причуда появилась так поздно». Изуми пропищала, внезапно выглядя встревоженной. — Д-да! Врачи сказали, что это очень редко, но не невозможно». — Твоя причуда припозднилась? Шоко подняла голову. Это было первое, что она услышала об этом — за исключением, может быть, Бакуго, который постоянно называл зеленоволосую девушку беспричудной, конечно. Закусив губу, Изуми кивнула. «Ммм… Моя причуда не развивалась до последнего года средней школы. Видимо, это было потому, что мое тело не было достаточно сильным, чтобы выдержать ее. В конце концов, в том году я много работала над своей физической подготовкой, вот почему она, наконец, пришла. До этого все просто думали, что у меня нет причуды, поэтому они тоже меня из-за этого цепляли. Даже с этой новой силой я все еще причиняю себе боль, когда использую ее. «Я заметила.» Поняв, что это могло получиться грубее, чем она предполагала, Шоко быстро добавила: «Мой старший брат — беспричудный, и над ним смеялись в школе. Мне жаль, что это случилось с тобой». «А-а! Кажется, я помню, как ты упомянул его… Натсуо, верно? Изуми щелкнула пальцами, вспомнив его имя. Шоко кивнул. «Возможно, у тебя был подобный опыт. Вы все должны как-нибудь навестить его со мной — я думаю, вы ему понравитесь. «Звучит очень весело!» Очако радостно засияла. — Когда-нибудь мы должны… «Извините, что прерываю всех, но занятия скоро начнутся». Иида говорил с улыбкой, но его тон был немного краток. Шоко слишком поздно сообразила, что, возможно, ей не стоило сейчас упоминать о старших братьях. Она подумала о том, чтобы извиниться, но решила, что это только усугубит ситуацию. Хотя половина ее обеда осталась несъеденной, она не присоединилась к Изуми и Очако в их безумной спешке в последнюю минуту, чтобы вовремя съесть еду, а вместо этого вышла с Теньей и Тсую, чтобы убрать остатки своего подноса. Несмотря на предупреждения Исцеляющей Девочки, она все еще чувствовала себя странно, съедая полноценную еду, которая не входила в план питания ее отца — ее желудок всегда чувствовал себя неприятно наполненным, привыкнув к крошечным порциям и любым закускам, которые ей удавалось спрятать в своей комнате. Итак, остальная часть отядзукэ Шоко оказалась в помойке. Пора выбирать место стажировки.

***

У Фуюми был очень тяжелый день. Одна из ее учениц подралась со старшим ребенком, по-видимому, защищая Нито от хулигана, намеревающегося преподать урок «беспричудному подражателю». Более серьезная проблема заключалась в том, что защитницей, о которой шла речь, оказалась Кайко, и неконтролируемый взрыв Массового Разрушения сравнял с землей половину игровой площадки и пару машин, припаркованных слишком близко. Теперь директор говорил, что им нужно избежать еще одного судебного процесса, связанного с Кайко, и вернуть ее к этим причудным подавителям, но Фуюми видела, что маленькая девочка была почти у цели, и все, что ей нужно, это немного больше тренировок, чтобы держать все под контролем и-! Фух. Ей нужно выпить. Что она и сделала, когда пришла домой позже, чем обычно. Ей было двадцать три года, и ей вполне разрешалось выпить бокал-другой вина в собственном доме! Ее отец отсутствовал в течение следующих двух дней — отчеты о какой-то девушке-злодейке-оборотню в Кюсю, по-видимому, — что позволило ей достаточно расслабиться, чтобы выпить белое вино. И мооооожет быть, когда она говорила бокал или два, они превратились в три. Потом в четыре. Потом пришла Шоко! Она спускалась вниз в своей удобной домашней одежде, спортивных штанах и майке. Повязка на глазу и синяк на шее девушки напомнили Фуюми о вчерашней кричащей ссоре, когда ее оставили нести свою бессознательную сестру к целителю и стирать кровь с пола тренировочной комнаты. Прежде чем подумать об этом, Фуюми похлопывает барный стул рядом с собой. — Шоко, садись! Ее сестра подозрительно смотрит на вино, но соглашается, садясь рядом с ней. — Добрый вечер, Онээ-сан. «Вчера ты хорошо поработала. Прости, что не смогла поздравить тебя раньше». Сделав еще глоток, Фуюми не задумываясь налила еще один бокал. — Хочешь попробовать? — Я… мне можно? Ее дорогая сестра так обеспокоена. Фуюми знает, что ее ледяная причуда — единственное, что удерживает ее от покраснения щек от алкоголя. — Ммм! Папы здесь нет. Выпей со своей старшей сестрой! — Подтолкнув бокал к Шоко, Фуюми хихикнула, увидев, как сморщилось ее лицо после глотка. «Не пей его быстро, как воду, распробывай. Как дела сегодня?» Шоко пожала плечами, медленно пробуя еще немного вина. — Нормально. Я решила стажироваться в агентстве отца. Фуюми поджала губы, кивая и наливая себе еще один бокал — может быть, их снова было два, она обычно немного небрежна с порциями, когда напивалась, — и сделала глоток глубже, чем велела Шоко. Она смотрела, как ее младшая сестра повторяет ее движения, по какой-то причине чувствуя смутную ностальгию. — Ты будешь в порядке? Шоко фыркнула, допивая свой бокал. Боже, она сделала это намного быстрее, чем ей, вероятно, следовало бы. Несмотря на это, Фуюми в этот момент балансировала между пьяненькой и убитой в хлам и просто налила сестре второй бокал. — Не знаю, Онэ-сан. Это отец. Это просто то, с чем мне приходится мириться, чтобы лучше контролировать свою причуду. — Что ж, я горжусь тобой. Фуюми ярко улыбнулась, заметив, как слегка скривились губы сестры. — Ты действительно взрослеешь. — Полагаю, что так. — Наступает продолжительная пауза, пока Шоко делает глоток. «…Вино на вкус ужасное». Фуюми хихикает, наполняя бокал своей младшей сестры. — Хочешь узнать секрет? «Ага?» «Я согласна с тобой. Оно просто очень быстро опьяняет меня». Шоко хмыкает, снова делая глоток. Они пьют и говорят о случайных вещах, в конце концов дойдя до того, что они пьют из бутылки. Это было безответственно, ужасно, и Фуюми знала, что будет орать на себя завтра, когда проснется с кошмарным похмельем, раскладывающейся головой и чувством вины в животе. Но пока она была пьяна, как и Шоко. — Шо-о-о-око, а в твоей школе есть симпатичные мальчики? — Ашидо тоже спрашивала меня об этом. Шоко положила голову на прохладную гранитную стойку, на ее щеках выступили льдинки, пока она пыталась охладить свое тело. «Я не знаю. Некоторые из них красивы, но… Сестрица, это нормально — постоянно хотеть на кого-то смотреть? — Хм, я думаю, что да. Фуюми кивает, пытаясь сделать вид, что у нее много романтических переживаний после пары парней в университете. — Это влюбленность? «Может быть? Я просто… они очень милые, такие самоотверженные и очаровательные. Они никогда никого не ударили, если только это не был злодей или школьная драка». Шоко делает паузу, словно глубоко обдумывая то, что собирается сказать. «… Могу ли я полюбить кого-то, если я собираюсь обручиться?» Фуюми обнимает сестру и целует ее в макушку. «Ты не собираешься обручаться. Я убью этого подонка Ондо, прежде чем он зайдет достаточно далеко. — Действительно? — Шоко поднимает голову, чтобы посмотреть на Фуюми. — Ты сделаешь это для меня? «Ага.» Причуда Фуюми больше не останавливает пьяный румянец, и она нахально улыбается. «Я изрублю его и брошу его тело в реку. Они никогда его не найдут». «Онэ-сан!» Шоко смеется, на самом деле смеется, и это мелодия. Она… Она звучит как мать. Ее смех элегантный, женственный, даже когда она напилась в стельку и сгорбилась над столом. Прежде чем она успевает подумать, Фуюми обнимает свою хихикающую сестру, прижимая лицо к плечу, чтобы сдержать слезы. «Шоко… Ты должна завтра навестить маму со мной». Девушка на мгновение напрягается, и Фуюми искренне надеется, что она не сказала что-то не то. Но затем Шоко обнимает ее, и Фуюми чувствует баланс тепла и жара в груди сестры, когда она держит ее мускулистыми руками, которые все еще кажутся слишком тонкими, как будто она сломается под тяжестью собственной силы. Как и прошлой ночью, но на этот раз нет ни жалких рыданий, ни напряженных лиц — просто две сестры в пьяной эйфории обнимают друг друга так, будто боятся, что. — Я бы хотела этого, я думаю. Они обнимаются еще несколько минут, обнявшись и вдыхая запах вина, духов Фуюми и шампуня Шоко, прежде чем Фуюми наконец отстраняется. — Давай, сестричка. Хочешь устроить ночевку? Можешь перетащить свой футон в мою комнату. — Хорошо — Двое из них, спотыкаясь, поднимаются наверх, не удосужившись убрать беспорядок, оставленный на столе. Все равно в доме нет никого, кто наказал бы их. Полностью одетая Фуюми падает в свою кровать, и через несколько минут входит Шоко, волоча за собой свой футон, шлепает его рядом с футоном Фуюми и заползает внутрь. Несколько минут тишины, прежде чем Шоко заговорит. — Онэ-сан? Фуюми открывает глаза, понимая, что забыла смыть макияж, но на самом деле ей все равно. —Да? —Я тебя люблю. — Я тоже люблю тебя, Шоко-лат. Они переглянулись, единственным видимым глазом Шоко в настоящее время был глаз их отца. Но в этот момент? Нежная морщинка, когда она улыбается, то, как белые волосы падают ей на плечи, любовь, которую Фуюми видит направленной на нее, когда она засыпает? Нет, Шоко всегда была маленькой девочкой Рей.