И боль моей матери никогда не отпустит меня / And the pain of my mother will not let me go

Шоко просыпается с крошечным демоном в мозгу, который прямо сейчас пытается сбежать, снова и снова тараня ее голову со всех сторон. Ах, знаменитое похмелье. Вчера было… Слишком много вина. Несмотря на то, что свет в коридоре вызывает у нее желание сморщиться и умереть прямо здесь, Шоко удается встать на ноги, хотя Фуюми храпит на своем футоне, все еще спя. «Она хорошая сестра, хотя не очень изящно спит», — отмечает Шоко, когда старшая девочка пускает слюни на подушку. Направляясь в ванную, она принимает душ при приглушенном освещении, смывая с себя запах вина. Хотя нет ничего лучше, чем принять успокаивающую ванну сразу после, Шоко искренне беспокоится, что она заснет в теплой воде. Вытираясь и надев один из множества невероятно пушистых халатов Фуюми, она повернулась и посмотрела на себя в зеркало. Этого халата было… так много. Он больше подходил Момо или, может быть, Аояме, чем ей. На мгновение Шоко показалось, что она похожа на вдову с пятью бывшими мужьями, которую только что уведомила полиция о загадочной смерти шестого мужа и которая притворяется обезумевшей от горя, как будто она не самолично заказывала все эти убийства. Халат был специфичным, совершенно не похожим на халат Шоко. Ей понравилось. Дверь ванной открылась как раз перед тем, как она собиралась примерить позу, которую могла бы принять вышеупомянутая вдова, всего на несколько секунд спасая ее от потенциальной смерти от смущения. Фуюми устало моргнула, ее рабочая одежда помялась от сна, а на лице размазался макияж. «… О, Шоко! Извини, мне следовало постучать. Это мой мягкий халат, не так ли?» «Другой одежды у меня не было» — говорит Шоко в качестве полуобъяснения-полуизвинения, и Фуюми мягко смеётся, отмахиваясь от этого. «Все в порядке, все в порядке. Я приму душ и приготовлю нам завтрак, ладно? Чего бы ты хотела?» Завтрак… Шоко редко была голодна по утрам, но по какой-то причине ее желудок требовал весь возможный белок и жир, который она могла достать. Была ли это еще одна часть похмелья, все еще крутившегося в ее мозгу? «…Может, бекон и яйца?» Фуюми улыбается и кивает. «Звучит отлично. Я сейчас приду, можешь накрыть на стол?» Это было меньшее, что она могла сделать, учитывая, что Фуюми готовила, поэтому Шоко согласилась. Выйдя из ванной, Шоко зашла вернуть свой футон в нужную комнату, прежде чем спуститься вниз. Сегодня выходные, но даже в эти дни она обычно уже находится на полпути к утренней зарядке. Когда ее взгляд метнулся к часам — девять утра, — Шоко подумала, что она уже заканчивает утреннюю пробежку по окрестностям и только-только начинает силовые тренировки, прежде чем перейти к бою со своим отцом. А сейчас? Одной мысли о том, чтобы выйти на улицу и погреться на солнце, было достаточно, чтобы ей захотелось побежать наверх и залезть обратно на свой футон. Поэтому вместо того, чтобы сделать что-либо из этого, Шоко идет накрывать на стол, на этот раз вместо палочек для еды лежат вилки и ножи. Ей также требуется время, чтобы вымыть бокалы с вином, оставленные на стойке — и, боже мой, они почти выпили целую бутылку — чтобы немного облегчить жизнь сестре, когда она спускается вниз. Фуюми спускается в таком же пушистом халате, ее волосы все еще мокрые после душа. Шоко на мгновение размышляет о том, как нелепо они обе выглядят в этих вещах — если только они не стремятся стать своего рода дуэтом сестер-богатых вдов, что могло бы быть не таким уж плохим карьерным путем, если бы они провалились в героизме и преподавании — а ее сестра улыбается ей. «Спасибо, что все организовала. Какую яичницу ты хочешь?» «Двухстороннюю». Она надеется, что это не сложно сделать. Фуюми, кажется, тоже хочет спать. Шоко понимает, что на самом деле она вообще не умеет готовить — эта обязанность всегда лежала на их матери, пока ее не забрали. Дальше дело за Фуюми, которая должна была делать вообще все для дома, пока Старатель работал, а Шоко тренировалась. Она была почти уверена, что Натсуо время от времени помогал, но, учитывая (вероятно, мудрое) решение мальчика держаться как можно дальше от отца, он редко ужинал с остальными, поэтому Шоко не думает, что он прилагал много усилий к готовке. Это всегда была работа старшей дочери Тодороки, и это заставляет младшую чувствовать себя немного виноватой — изучение сложного плана питания, который ее отец навязал Шоко, не могло быть легким для Фуюми среднего школьного возраста. Тем не менее, Шоко в каком-то смысле благодарна за это: она никогда не чувствовала себя комфортно на кухне, даже когда знала, что их чайник задвинут в самый дальний шкаф и, вероятно, собирает пыль. Плохие воспоминания. Возможно, это одна из причин, по которой она редко питается правильно. Но похоже, что теперь у нее появится такая возможность, когда Фуюми с важным видом входит на кухню, держа на руках две тарелки яиц и бекона. Шоко довольно сильно затерялась в своих размышлениях, не правда ли? В последнее время это происходит все чаще и чаще… Фуюми отдает тарелку Шоко, и двухцветная девушка не может вспомнить, когда в последний раз бекон так приятно пах. Нужно приложить все усилия, чтобы не начать вгрызаться в него прямо сейчас, пока Фуюми не сядет напротив нее, и когда старшая девочка это делает, Шоко с энтузиазмом начинает есть, ее головная боль, кажется, почти проходит, когда она поглощает еду. Фуюми хихикает и ест значительно медленнее, чем Шоко. «Лекарства от похмелья не существует, но я скажу, что бекон и яйца — это самое действенное средство». Откусив несколько кусочков, женщина несколько извиняющимся взглядом смотрит на младшую сестру. — Э-э, кстати о… Прости, что позволила тебе напиться. Это было безответственно с моей стороны». Шоко пожимает плечами. Да, это было безответственно, но ее это особо не волновало. Фуюми пила — как бы хорошо она это ни скрывала, Шоко знала, что ее старшая сестра обычно выпивала несколько бокалов за вечер. Несколько раз она спускалась вниз, чтобы приготовить завтрак, выглядя донельзя уставшей и измученной, от нее все еще пахло водкой и жидкостью для снятия лака, когда она спешила подготовить своих братьев и сестер к работе. Если Шоко когда-то и собиралась пить несовершеннолетней, то только под присмотром Фуюми. …Старшие дети Тодороки были такими же разбитыми, как и Шоко, когда она думала об этом. Фуюми неловко мычит, и Шоко вспоминает, что она должна ответить. «Мне было весело. Даже если сейчас у меня болит голова. Ее старшая сестра посмеивается, откусывая кусок бекона. «Похмелье. Просто пей воду и молись». На минуту воцаряется уютное молчание, обе девушки с нетерпением жуют завтрак (и боже мой, увеличивать количество жира еще никогда не был таким вкусно), прежде чем Фуюми снова заговорила. — …Но ты все еще собираешься сегодня навестить маму? Шоко на мгновение напрягается. Готова ли она снова увидеть свою мать? Бо́льшая часть ее кричит, что да, конечно, она хочет увидеть ее, женщину, которая исчезла так давно и унесла с собой родное материнское прикосновение. Но с другой стороны… Ее шрам чешется. Отек вокруг ее серого глаза сошёл настолько, что она может замазать синяк косметикой и отказаться от повязки на глазу, но ее голубой глаз… Ожог, как всегда, красный и жесткий. Ее шрам ужасен и требует от нее посещения специалиста по причуде роста волос раз в два месяца, чтобы убедиться, что ее бровь не исчезнет в расплавленной плоти и что у нее не будет массивной лысины на левой стороне головы, куда плеснули воду. Шоко помнит каждый болезненный сеанс пересадки кожи, который ни к чему не приводил, кроме появления уродливых морщин вокруг ее глаза и торчащей складками кожей, как воспоминание о кипящем ожоге. Тонкий укол обиды на ту, кто ее изуродовал, охватывал девушку каждый раз, когда она проходила мимо зеркала. Ее мать сделала с ней это, потому что она, очевидно, нашла Шоко настолько неприглядной, что у нее случился нервный срыв. Девушка солгала, если бы сказала, что ее желудок не переворачивается при мысли о том, что она снова увидит ее. Но что Шоко помнит больше, чем ту роковую встречу на кухне, так это дни, проведенные рядом с ее матерью, когда они смотрели по телевизору новый выпуск сериала «Всемогущий», в своем собственном маленьком уютном мире, так далеком от гнева Старателя. Она вспоминает о том, как ей читали сборники рассказов о царстве зимы, а Рей использовала свою причуду, чтобы создавать маленькие ледяные скульптуры, наглядно показывая любую ситуацию. С ее матерью связано так много прекрасных воспоминаний, за которые Шоко держалась изо всех сил, пока ее жизнь медленно превращалась в ад: ее учили оригами, она приносила горсти бумажных одуванчиков, которые она считала настоящими цветами, и в начале декабря выбегала на улицу, чтобы слепить снежных ангелов — число живых, не уничтоженных цветов относилось к горящим примерно как один к десяткам тысяч. Это не значит, что она не обеспокоена. На самом деле Шоко даже не знает, захочет ли ее мать увидеть ее. Но ей нужно это сделать, хотя бы ради ее же блага. «…Ага. Я хочу ее увидеть» Фуюми на мгновение остановилась, видимо, подыскивая слова, прежде чем кивнуть и нежно улыбнуться сестре. «Хорошо. Если ты готова». Они позавтракали неторопливо, что, вероятно, было к лучшему. Это дало Шоко достаточно времени, чтобы перестать чувствовать себя человеческим воплощением мусорного бака, пока она грелась под лучами солнечного света. Хотя она никогда не могла по-настоящему расслабиться в собственном доме, даже если Старатель находился за несколько миль от них (потребность в сверхбдительности была такой же острой, как и потребность в дыхании), тихий завтрак привел ее в настроение, настолько близкое к умиротворению, насколько он вообще мог. Вспомнив, что большая часть ее одежды состоит либо из спортивной одежды, либо из пижамы, Фуюми одолжила ей подходящий для посещения наряд. И теперь они были здесь — рядом с больничной палатой их матери. Шоко пыталась успокоить биение своего сердца. Она играла с краем своего (или, точнее, Фуюми) свитера, а старшая сестра с тревогой смотрела на нее. — Если ты не готова, мы можем пойти домой… «Нет.» Шоко заговорила еще до того, как осознала это, губы двигались быстрее, чем ее разум. «Со мной все будет в порядке». «…Хорошо.» Фуюми выглядела так, словно хотела сказать что-то еще, но вместо этого решила похлопать сестру по плечу. Она всегда была миниатюрной, ростом пять футов два дюйма, поэтому всегда было странно видеть ее рядом с гораздо более высокой младшей сестрой. — Она хотела бы тебя увидеть, честно. Мама много о тебе говорит. Это немного успокоило нервы Шоко, настолько, что она смогла кивнуть в ответ. — Пойдем. Все это по-прежнему казалось сном, как будто она в любой момент может проснуться дома на своем футоне. Это чувство сохраняется, когда Фуюми открывает дверь и остается на месте, пока не видит свою мать, сидящую в удобном кресле с книгой. Сказать, что Шоко была невыразительной личностью, было бы очень сильным преуменьшением. С годами она стала экспертом в подавлении чувств, подавлении их из страха наказания и обучении вымещать их на себе только тогда, когда была одна. Мало того, что любое проявление слабости в тренировочном зале будет наказано, но еще будучи маленькой девочкой, Шоко понимала, что чрезмерные эмоции делают с людьми. Они заставляли плохих родителей набрасываться на детей, которые не могли защитить себя, а хороших родителей — совершать ужасающие акты насилия. С начала учебного года она плакала больше, чем со времен начальной школы, и ее бесчувственность постепенно начала таять вместе с вновь обретенным пылом. Поэтому, когда ее мать поднимает голову и широко раскрывает глаза, впервые за десять лет глядя в лицо своей младшей дочери, Шоко не стыдится признаться, сколько эмоций переполняет ее сердце в этот момент. Рей выглядит старше, у нее морщины под глазами и вокруг губ, но ее серые глаза такие же ясные, как всегда. Возможно, даже ярче, как будто годы вдали от мужа пошли ей на пользу — и Шоко в этом не сомневается — но в остальном они такие же, какими она их помнила. Женщина выглядит так, словно не уверена в том, что она видит, книга с тихим стуком выскальзывает из ее рук на колени. — …Шоко? «Привет, мама.» Голос Шоко надламывается, и она понимает, что всегда думала, что ей никогда не выпадет честь сказать это снова. Она понятия не имеет, что сказать дальше, но оказывается, что и не нужно — мать спотыкается, вставая со стула, бросается вперед и крепко обнимает ее, уткнувшись лицом в грудь дочери. Шоко теперь выше ее на четыре дюйма, и это шокирует, сколько времени прошло с тех пор, как они виделись. На одно короткое мгновение Шоко ошеломленно молчит. Затем она чувствует знакомые прохладные руки матери на своей спине, осознает нежное объятие спустя столько лет и отвечает прежде, чем успевает подумать. Это ее мать, это ее мама, и она плачет в грудь Шоко. Это совсем другие слезы, чем те, которые Шоко всегда слышала от нее — в них нет страдания, только невероятная радость, когда ее руки царапают спину свитера Шоко в поисках чего-то, как будто она исчезнет, если ее не держать достаточно сильно. Она кладет подбородок на макушку матери, не в силах ничего сделать или сказать, кроме как поддержать ее. «Мне очень жаль.» Ее мать плачет у нее в груди, и Шоко не успевает ответить, прежде чем Рей говорит то, что наконец развеивает ее последний нерешительный страх перед этим воссоединением: «Я люблю тебя, дорогая. Я так тебя люблю.» Вот, что ей было нужно. Гетерохромные глаза сжимаются, в уголках щиплют слезы, и Шоко приходится изо всех сил концентрироваться, чтобы произнести заветные слова, прежде чем шлюзы откроются. «Я прощаю тебя. Я тоже тебя люблю.» И это слишком, она плачет, мать плачет, Фуюми обнимает их обеих, и Шоко понимает, что эти слезы похожи на те, что упали в битве с Изуми. Восторженное блаженство, облегчение от того, что агония прошлого осталась позади, любовь, любовь, любовь. Она любит свою маму. Ее мама любит ее. Это не исправляет всего. Шоко знает, что исцеление никогда не бывает простым, даже если она очень сильно этого желает. Но только сегодня, хотя бы на один миг боль ее матери отпускает ее.

***

Их визит… ну, Шоко никогда не умела говорить словами, и ей трудно придумать что-то кроме «душераздирающий, но хороший». Они потратили отведенный им час, пытаясь наверстать упущенное после десяти лет, и прожили заново чуть ли не половину своей жизни. Учитывая, что она живет там достаточно долгое время, в комнате Рей была отдельная ванная комната (во всяком случае, настолько приватная, насколько это возможно в психиатрическом отделении) и миниатюрная кухня, которая позволяла ей заняться выпечкой в качестве хобби, а это означало, что она стремилась поделиться своим опытом — последней партией сникердудлов со своими дочерьми. Пока они ели, Шоко узнала, что ее мать любит плохие мыльные оперы и смотрит их вместе с Фуюми всякий раз, когда она приходила в гости, предлагая присоединиться еще и младшей. И хотя Шоко думает, что это занятие будет мучительно отупляющим, тот факт, что она будет делать это вместе со своей мамой, заставляет ее согласиться посмотреть в следующий раз, когда она приедет. В ответ Шоко рассказала, как у нее появилась подруга в школе, лицо Рей взволнованно засияло, когда она упомянула, что это была та зеленоволосая девушка, с которой она сражалась на Фестивале. По телевизору она казалась такой хорошенькой девушкой, с улыбкой сказала ее мать, очень милой. Шоко с этим согласилась. Она рассказала про ночлег у Натсуо, как кормушка для птиц за ее окном привлекла малиновку свить гнездо на ближайшей ветке, и как на прошлой неделе ее классный руководитель заметил одну одноклассницу, спящую в классе, и завязал ей шнурки, поэтому она споткнулась, когда проснулась и встала со своего места. Они разговаривают… как семья. Как нормальные мать и дочь. Контраст с атмосферой психиатрической больницы и тем, как голова медсестры высовывается в окно каждые двадцать минут, очень странен. Когда пришло время уходить, Рей просит Шоко остаться на минутку, пока Фуюми разговаривает с одной из медсестер о получении надлежащего повторного пропуска для самой младшей из Тодороки. Мать держит ее руки, мозолистые и грубые, своими, слегка морщинистыми. — Шоко… Я не хочу портить этот чудесный день, но у меня достаточно опыта в этом вопросе, чтобы знать, что ты прячешь синяк под глазом. Если бы ее мать не сказала это таким полным нежности голосом, Шоко, возможно, вздрогнула бы. «…Он разозлился, когда я проиграла». Хватка Рей не сжимается, как опасалась Шоко. Вместо этого она проводит пальцами по костяшкам пальцев дочери. «Мне жаль, что я не могу быть рядом, чтобы помочь. Я не имею права говорить это после того, что я сделала, но никто не может поднимать на тебя руку». Шоко вспоминает, как ее таскают, бьют, бьют, швыряют через всю комнату в котацу. Она думает о том, как кто-то потирает ее бедро через кимоно. Вся ее жизнь вращается вокруг того, кто в очередной раз поднимает на нее руку. Эта мысль вызывает у нее беспокойство, но она преодолевает его, чтобы поправить маму. «Ты была больна и напугана. Ты не хотела причинить мне боль». «Но я причинила.» Голос Рей мягкий, и, глядя в глаза своей мамы, Шоко видит десятилетие боли и сожаления за пепельными радужками. «Даже если я была больна, я сделала выбор, чтобы причинить тебе боль. Это преследует меня каждый день, Шоко. Но… сегодня я кое-что заметила. Она чувствует себя уязвимо, чувство настолько чужое, что Шоко сглатывает комок в горле. «…Что?» Ее мать поднимает одну руку, откидывая назад прядь красных волос дочери. «Я тогда ошибалась. Когда я смотрю на тебя, ни одна часть тебя не похожа на твоего отца». Рей наклоняется, целуя верхнюю часть шрама дочери, и что-то глубоко внутри Шоко поет о прощении, о безусловной любви, и она тает в прикосновениях матери, отпуская руки только для того, чтобы обнять ее. Они остаются так до тех пор, пока Фуюми не возвращается с пропуском в руке, и даже тогда они остаются рядом друг с другом. Воссоединение матери и ребенка. Когда пришло время уходить, Рей снова обнимает обеих своих девочек, целуя их в щеки, а затем прощается с самой теплой улыбкой. Когда сестры выходят из больницы, между ними царит приятная тишина, старшая девочка заговаривает только тогда, когда они отпирают ее машину, древнюю, старую колымагу, на которую только хватило зарплаты начинающего учителя. — Ты рада, что пришла? «Я счастлива. Правда, очень счастлива». Шоко устраивается на сиденье, пристегивая себя заклеенным лентой ремнем безопасности. Да, эта штука просто не может быть безопасной, но эй! Семья Тодороки не была известна тем, что делала выбор, полезный для их здоровья в долгосрочной перспективе. Забыв о чудовище в лице автомобиля, Шоко наклоняет голову и смотрит на Фуюми. «Спасибо, что взяла меня» Ее сестра улыбается, взъерошивает ей волосы, прежде чем завести машину. «Пожалуйста, Шоко-лат. Ты смелая девочка. Действительно, особенно, если посмотреть на ее жизнь. Но глядя на Фуюми, Натсуо, их мать, на боль, через которую они прошли, и на то, как они продолжают идти вперед, несмотря на все это… Возможно, смелость у них в крови. Где бы Тойя ни был, она надеется, что ему тоже хватит сил.

***

Их отец возвращается той ночью достаточно поздно, и все уже спят, поэтому Шоко не будят для тренировки (хотя она убеждена, что он бы это сделал в любом случае, если бы миссия не утомила его). Но, как обычно, будильник Шоко срабатывает в 5:30 утра, и она знает, что встретится с ним в тренировочном зале — этот момент почти записан в ее биологических часах. Она пришла всего на минуту или две раньше, чем Старатель, и это хорошо, учитывая, как строго ее наказывают за непунктуальность. Мужчина смотрит на нее своим обычным взглядом. «Я заметил, что ты приняла мое предложение о стажировке. Похоже, ты наконец-то образумилась». «Не привыкай к этому». Шоко перекидывает волосы через плечо, приступая к разминке. «Это только из-за твоего умения обращаться с огнем. Если бы не оно, я бы даже не взглянула на твое агентство». «Я даже не знаю, кто тебе разрешил так отвратительно себя вести». Честно говоря, Шоко повезло, что ее отец, вероятно, все еще немного уставший из-за миссии, с которой он только что вернулся — такой комментарий обычно не оставляет ее физически невредимой. «То, что ты больше не сдерживаешь свои силы, еще не означает, что ты подходящий преемник, поэтому не думай, что тебе сойдет с рук такое поведение». Шоко закатывает глаза и вращает лодыжками. «Я уже говорила тебе, что собираюсь стать героем независимо от твоего мнения. Или у тебя уже от возраста мозги размягчаются? Это была ошибка, и она знала об этом до того, как сказала, поэтому она смогла увернуться от летящего в нее огненного шара. Кажется, спарринг начался. Старатель сердито смотрит на нее, занимая боевую позицию. «Сегодня мы концентрируемся на уклонении — твое становится небрежным. Ты была создана, чтобы превзойти меня, Шоко, и ты сделаешь это, зная, что ты — мое наследие. Здесь у тебя нет права выбора». Шоко также занимает свою стойку, внимательно наблюдая за движениями Старателя, чтобы держаться подальше от летящего огня — она знает, что он сдерживается, и осознание того, что он может полностью уничтожить ее, приложив все усилия, бесит ее до бесконечности. Она использует лед, чтобы пригнуться и ускользнуть от двух последовательных вспышек огня, ее голос по-прежнему тверд. «Выбор есть, и я его уже сделала. Мир будет смотреть на меня, ни в малейшей степени не вспоминая о тебе». Она создает небольшой ледяной барьер, чтобы ненадолго сдержать отца, когда он приближается — этот лед не предназначен для того, чтобы остановить Старателя более чем на нескольких секунд, и он тает в одно мгновение, но это дает Шоко достаточно времени, чтобы удержать его на расстоянии и двинуться назад. Когда лед исчезает, появляется его лицо, жесткое и сердитое. Она знает, что она идиотка, потому что намеренно разозлила его, но какая-то ее часть заставляет продолжать его злить. «Предложение Ондо все еще в силе. Скоро у меня будет настоящий наследник с идеальной причудой, и я оказываю тебе чертову услугу, не позволяя его семье начать планировать твою свадьбу прямо сейчас». «Я не перестаю поражаться тобой». Шоко стреляет своим огнем, затормаживая его. «Ты говоришь так, будто отказ от продажи своего ребенка педофилу является величайшим актом милосердия». «Опускай руку при использовании подавляющего огня, иначе противник сможет увернуться». Эти лекции всегда продолжались на протяжении всего боя, странный ритм, который присутствовал в тренировочном зале уже много лет. Несмотря на это, видно, что Шоко начинает раздражать своего отца: атаки становятся всё жестче, от них всё труднее уклоняться, и она чувствует, как пылающий кулак обжигает её бок, когда она почти вовремя ускользает в сторону. «И если ты не перестанешь вести себя как раздражающее отродье и не сосредоточишься как следует, я дам тебе повод жаловаться и стонать. Разве ты не видишь, что я делаю все, что могу, чтобы помочь тебе добиться успеха?» Шоко гримасничает, чувствуя, как вокруг неё повышается температура, но она на знакомом пути саморазрушения, на который так часто ступала. Она хотела, чтобы Старатель разозлился, хотела проникнуть в его шкуру любой ценой, не могла вытеснить его постоянное присутствие из головы. Он всегда был там, всегда там. «Как, следуя по твоим стопам? Мне все равно, номер два. Может быть, я просто последняя проебавшаяся в череде неудачников этой семьи!» Да, вот оно. Шоко давится, когда удар попадает ей в живот, намеренно слишком быстро, чтобы она не могла увернуться. Старатель делает подсечку, и Шоко чувствует, как ее зубы щелкают, когда ее голова ударяется о землю. В ушах у нее звенит, но она отчетливо слышит, как вскипает отец, хватая ее за волосы. — Это твоя чертова вина, Шоко! Все, что тебе нужно сделать, это закрыть рот и усердно работать, а ты продолжаешь твердить, что ты такая из себя мученица. Тебе нравится делать меня злодеем? Чувствовать себя жертвой? «Отъебись». Шоко стиснула зубы, пытаясь встать, пока удар в живот не заставил ее хрипеть. Это… Что-то не так. «Невероятно.» Ее отец закатывает глаза, и это застает Шоко врасплох, когда он в последний раз бьет ей в живот. Вчерашний ужин встает в горле, и Старатель с отвращением наблюдает, как содержимое ее желудка выливается на пол. «Как же ты не видишь, что возложено на тебя? Ты потеряешь последние привилегии, которые я тебе дарую, если продолжишь такое ребяческое поведение. Нужно ли мне снова отправлять тебя в школу с шофером?» Это было ее наказанием в течение года в средней школе: отсутствие последней свободы, хотя Шоко и раньше на нее не жаловалась, потому что ей даже не разрешали идти домой без присмотра отца, было ужасным. «…Нет.» «Тогда веди себя подобающе. Приведи своей внешний вид в порядок и иди в школу. У Шоко кружится голова, и она изо всех сил пытается встать на ноги, когда ее отец уходит из зала. Может быть, во многих избиениях виновата она, может, было бы проще просто опустить голову и заткнуться. Но… Ха. Возможно, она действительно была просто каким-то панком, пытающимся разыграть из себя жертву. Возможно, она заслужила все это, просто собирала травмы как своего рода оправдание, чтобы чувствовать себя так же ужасно, как всегда. Ей требуется несколько минут, чтобы подняться на ноги, и, схватившись за живот, направится в душ. Вероятно, это плохая идея — идти на урок с запахом убойной смеси угля и рвоты.

***

Шоко много тренируется из-за травм. Это всегда был ее единственный выход, если только она не хотела накопить еще больше травм, с которыми ей еще придется еще тяжелее. Тем не менее, с болью гораздо легче бороться на обычном уроке физкультуры в средней школе, а не в интенсивной программе тренировок в школе героев. Часть ее знала, что сегодняшний урок геройских основ пройдет не очень хорошо. Она просто не думала, что все закончится так катастрофически. Она бы с нетерпением ждала этого при любых других обстоятельствах — она подала заявку на обновленный костюм на Курс поддержки сразу после спортивного фестиваля, и, очевидно, пара третьекурсников ухватилась за возможность разработать дизайн костюма, который будет носить сама дочь Старателя. Сегодня ей представилась возможность надеть его — простой синий комбинезон с утеплителем свободного кроя и удобные белые ботинки. Она уже чувствует, что может двигаться в нем лучше, чем в прошлом, отсутствие односторонней брони обеспечивает стабильность, которой у нее не было раньше. Этот факт будет особенно важен для этого урока: Всемогущий объявил, что они снова сражаются, на этот раз на нестабильной территории. Что-то о сохранении баланса, даже когда у них не будет прочной точки опоры на земле. В любом случае, она бы с нетерпением ждала этого, если бы не непрекращающаяся боль в животе. Шоко переоделась в туалетной кабинке, чтобы скрыть уродливую мешанину фиолетовых синяков на животе и боках, настолько кошмарных, что, если слишком сильно наклониться в классе, они отдавались острой болью. По какой-то причине верхняя часть ее тела ощущалась очень болезненно, хотя никаких повреждений в этой области быть не могло. Все это было очень странно. Их целитель должен был вернуться на работу завтра, но это ни в малейшей степени не помогало текущей ситуации. Не то чтобы она не могла пойти к Исцеляющей Девочке, но в этом случае ей придется рассказать о том, как именно были получены синяки. Все, на что она могла надеяться сегодня, — это на противника, у которого не будет причуды, дающей ему хорошую атакующую силу. Кто-то вроде Хагакуре или Коды был бы идеален. Черт, она бы даже согласилась на кого-нибудь вроде Каминари или Аоямы, при условии, что она сможет держать их на расстоянии. Так как Бог, очевидно, ненавидел ее, она оказалась в паре с Киришимой. Обычно она была бы уверена, что сможет победить его. Конечно, скорее всего он сможет прорваться сквозь ее лед, но с ее огнем? Она даже не вспотеет. Но теперь, уже страдающая от того, что живот кричал на нее, чтобы она перестала крутиться и поворачиваться, когда она борется, чтобы держать мальчика в страхе во время их поединка, она уже не так уверена. Шоко стискивает зубы, посылая еще одну волну льда, через который он легко прорывается. Неровная территория никому не помогает, и ей приходится проглатывать стон боли, когда она спрыгивает с поврежденного куска здания, чтобы уйти от удара закаленной руки. Сегодня она значительно замедлилась, зрение в больном глазу еще не вернулось к нормальному состоянию, и даже азартное в боях выражение лица Киришимы начало сменяться легким беспокойством, когда на лице половинчатой девушки начали появляться морщины. Ладно, тише, ударь его пламенем и отправь обратно, он входит с локтем, назад и — Шоко спотыкается о разорванный бетон. Затвердевший локоть бьет ее прямо в живот. Она довольно смущена тем, что просто выпустила этот душераздирающий вопль. Это не крик, чистая боль исходит из ее собственного рта. Задняя часть головы падает на землю стуком, молнию пронизывает череп, и кажется, кто-то обращается к ней. Ее зрение снова раздваивается, что часто происходит, когда ее голова разбивается о тупые предметы (и, поверьте ей, она немного спец в этом). Это Киришима? Шоко думает, что это он, кто-то с безвкусными рыжими волосами, стоящий на коленях рядом с ней и выглядящий, будто у него сейчас начнётся натуральная паника. Она хочет сказать, что все в порядке, ей просто нужна минута, но в итоге ее рвет желудочной кислотой и чем-то красным на его туфли, как только она открывает рот. Ну, это просто неловко. Шоко извинилась бы, если бы ее голова не наполнилась статикой, несколько неопознанных людей проходят перед ней, когда все звуки тают вместе в странной мелодии. Она просто собирается закрыть глаза, и… … … Шоко просыпается в кабинете Исцеляющей Девочки. Она чувствует себя, будто при качке, и быстрый взгляд показывает, что (если зрение не обманывает ее), из руки торчит капельница. Девушка достаточно знакома с такими процедурами, чтобы понять, что одурманивание, вероятно, от какого-то болеутоляющего. Тем не менее, у девушки все еще достаточно энергии, чтобы слегка повернуть голову вправо, и вау, Исцеляющая Девочка не выглядит радостной. Это, должно быть, тот самый суровый взгляд, который Изуми видит почти ежедневно. Старушка глубоко вздыхает, пальцы стучат по ее передатчику. Она сидит в кресле рядом со своим ноутбуком, и то, как ее короткие ноги свисают с кресла, было бы слегка мило, если бы она не смотрела на Шоко так. «Перфорация желудочно-кишечного тракта, Тодороки. Почему ты не пришла ко мне сразу? О боже. Шоко, вероятно, должна чувствовать себя гораздо более паникующей, чем на самом деле, но это либо пожизненные тяжелые травмы, либо обезболивающие, которые заставляют ее отвечать: «Это не так больно». Исцеляющая Девочка издает что-то среднее между смехом и насмешкой, качая головой. «Конечно, это не больно. Знаешь ли ты уровень смертности для людей, которые ходят более одного дня без лечения травм, с которыми ты пошла на спарринг? » Шоко остается спокойной, на что докторка ей отвечает. «Тридцать процентов, Тодороки. Это не просто сломанная кость или синяк, это опасная для жизни травма!» «Понятно». Да, это определенно лекарство заставляет ее говорить, и непреднамеренно признать свою небрежность в работе с реальной возможностью смерти. У Шоко специально отведено несколько минут утром, когда она смотрит в потолок и задается вопросом, по какой причине ей нужно встать сегодня. Интересно, в чем смысл всего этого? Да, дела становились лучше, но несколько недель не излечивают пятнадцать лет страданий, особенно когда добро, кажется, лишь крохотными каплями брызгает между еще более кошмарными событиями. Во всяком случае, это более опасно для ее сердца — она медленно разрушает свои стены для Фуюми, для Натсуо, и, возможно, даже немного для Изуми, но таким людям как Старатель и Ондо легче повредить его, пока она немного смягчилась. Ее тянут в двух разных направлениях, и Шоко иногда задается вопросом, когда она порвется прямо посередине, чтобы соответствовать своей причуде. Она хочет получить простой ответ на это, лёгкий способ справиться с тем, что с ней происходит, но она не получает его. — Дорогая, пожалуйста, сосредоточься на дыхании. Чья-то рука касается ее, и Шоко инстинктивно отдергивается, и ее возвращает на землю Исцеляющая Девочка. Только сейчас она слышит неистовый писк кардиомонитора, который идет гораздо быстрее, чем следовало бы. Верно-верно. Она вдыхает, выдыхает, пытается сохранить ровный пульс, даже несмотря на то, что сердито требует ответов на все, что проносится у нее в голове прямо сейчас. Почему это так? Почему сначала она получает чудесный мирный день, а на следующий день ее избивают до полусмерти? Ее сердце не создано для счастья, она это знает, но в последнее время у нее появилось так много новых впечатлений, что это скоро доведет ее до ручки. Такое ощущение, будто она идет мимо пекарни, вдыхает запах вкусных пирожных и печенья с улицы, но знает, что слишком бедна, чтобы съесть хотя бы одно. Они насмехаются над ней, давая почувствовать то, чего она не может иметь. Она чувствует, как Исцеляющая Девочка снова похлопывает ее по руке, но не отшатывается. «Сейчас пять часов дня. Школа закончилась два часа назад. Я позвонила твоей старшей сестре, и она согласилась, что мы должны перевести тебя на ночь в больницу для наблюдения. Тебе уже сделали операцию, но мы не можем наблюдать за тобой всю ночь, не отправив тебя туда. Все еще странно знать, что она ходит в школу, оборудованную для проведения настоящих операций своим ученикам, но она думает, что это типичная UA. Обезболивающие все еще заставляют Шоко болтать, и она бесполезно продолжает говорить. — Моему отцу это не понравится. — Честно говоря, мне плевать, что он думает. Старуха слегка опускает очки, и если бы Шоко не была достаточно стойкой, она, вероятно, вздрогнула бы от того, насколько решительным был ее взгляд. «У меня есть ученые степени, а ты отправишься в больницу, нравится ему это или нет. Этот Энджи Тодороки, такой же, как когда он был здесь учеником. Слишком чертовски упрям. Да, да, Исцеляющая Девочка пробыла здесь чуть меньше пятидесяти лет — она должна была быть здесь, когда ее отец еще учился. Шоко почти открывает рот, чтобы возразить, но закрывает его в поражении — решительное лицо не меняется. «…Хорошо.» «Я рада, что ты согласна». Врачиня отталкивается от кровати Шоко, откатывая стул обратно к компьютерному столу. «Мы просто ждем, пока в больнице освободится место, прежде чем перевезти тебя. Просто посиди пока здесь спокойно. Шоко так и делает, откидывая голову на подушку и пересчитывая потолочные плитки. Это не первый раз, когда отец кладет ее в больницу, и он никогда не был рад ее выписке. Как она могла надеяться объяснить этим людям, что это худшее, что они могли для нее сделать? Что они знали о том, как она получила травму? Насколько смертоносными будут эти последствия? …Вчера она обнимала свою маму. Как быстро эта сломанная жизнь может перевернуться с ног на голову.

***

Шоте Айзаве нужно вздремнуть. В этом нет ничего необычного: он постоянно находится где-то в диапазоне между «может быть, он может закрыть глаза минут на десять» и «прошла неделя, и он забыл, что такое кровать». Но поскольку сегодняшний урок провалился на полпути, он все больше и больше склоняется к тому, чтобы потерять всякую надежду на простую постель. Сегодня они получили официальное подтверждение о своем бывшем однокласснике: Тенсей Иида больше никогда не сможет ходить, его карьера героя оборвалась. Одного этого было недостаточно, чтобы испортить день Шоты. Он провел бо́льшую часть часа, утешая паникующего Киришиму в учительской и напоминая ему, что нет, это не он причинил ей такую боль, Тодороки уже была ранена и никому не сказала, это не твоя вина. Сразу после этого он вернулся в свой класс и обнаружил необычно измотанного Эктоплазма, пытающегося справиться с безумными расспросами оставшихся учеников об их однокласснице и о том, почему именно она заблевала кровью весь костюм Киришимы. Восстановив контроль, Шота должен был дать ясное объяснение о ранее существовавшей травме, о которой Тодороки не сообщила (что было правдой), и о том, что с ней все в порядке (в чем он не был так уверен). Мидория выглядела бледной, когда он поймал ее взгляд, с тревожно-понимающими глазами. Несмотря на это, она, наконец, согласилась уйти вместе с остальным классом, когда он сообщил ей, что Тодороки отправится в больницу для наблюдения. Если бы они жили в надлежащем мире, где система правосудия функционировала так, как якобы предполагалось, Шота мог бы предотвратить это. Он взял бы запись, которую ему предоставила Мидория, они бы приложили все усилия, и никакие власти, деньги или лучшие адвокаты не смогли бы вытащить этого человека из тюрьмы. Но это несовершенный мир, и Шота знает это лучше, чем кто-либо другой. Подпольный герой, социальный работник, учитель — он видел, как эта система провалилась, так много детей, неудачу которых сейчас повторяет Тодороки. Сейчас он так сильно хотел пойти в полицию, подать приказ, чтобы ее удалили из дома, но …Боже, он ненавидит думать о том, что говорит о потребностях многих, но многие действительно нуждаются в усилиях, которые он не может им дать прямо сейчас. Это убивает его, не сообщая об этом на месте, точно так же, как он знает, что это убивает Исцеляющую Девочку, но она была частью мира героики задолго до того, как Шота даже родился. Она знает, что с этим нужно обращаться осторожно, знает, что у них есть только один шанс объединить усилия, прежде чем Старатель научится лучше скрывать улики и скроет любой шанс вытащить Тодороки из этого места. Они оба знают много вещей. Это ситуацию не облегчает. Шоте важнее, что один из его учеников несколько раз появлялся с тяжелыми ранениями, собирается отправиться в больницу всего через несколько дней после спортивного фестиваля, и нет ни одной чертовой вещи, которую он может сделать прямо сейчас, и которая не будет иметь разрушительных последствий для нее и всех вокруг нее. Если Тодороки не будет давать показания, если они не смогут получить достаточно доказательств, допустимых в суде, если у них не будет достаточно стабильного общества, чтобы безопасно действовать, они беспомощны. Это заставляет его хотеть вырвать себе волосы, пока он ждет возле лазарета, чтобы получить еще новостей от Исцеляющей Девочки. «В-вы учитель Шоко?» Шаткий голос вытаскивает его из разочарованных мыслей, и Шота должен гарантировать, что его эмоции не просочатся на лицо, чтобы не испугать того, кем бы он ни был. Молодая женщина стоит в нескольких футах от него, белые волосы до плеч, усыпанные красными прожилками, дают ему довольно хорошее указание на то, кому она приходится родней. Хотя Тодороки никогда не носила такого напуганного выражения, он видит сходство в их лицах, сером глазе и слегка изогнутых носах, которые заставляют его чувствовать себя плохо в осознании того, что они, вероятно, обе сломали их раньше. Отталкивая это в сторону, он кивает, выпрямляясь, чтобы правильно приветствовать ее. «Это так. Шота Айзава, Сотриголова. Я так понимаю, вы Фуюми Тодороки? «Да, это я». Она с тревогой поправляет сумочку на бок. «Шоко в порядке?» «Она пришла раненой и никому не сказала». Шота переминается с ноги на ногу, наблюдая, как лицо Фуюми падает. «У нее перфорация желудочно-кишечного тракта. Состояние было усугублено во время обучения, но Исцеляющая Девочка и наш медицинский персонал выполнили экстренную операцию как раз вовремя, чтобы предотвратить дальнейшее повреждение. Мы продержим ее в больнице общего профиля в Мусутафу эту ночь, чтобы следить за ее состоянием». «П-понятно». Женщина выглядит слегка паникующей. «Хм, в отношении вашего последнего заявления, наш отец…» «Мисс Тодороки». Шота прерывает ее, старается не чувствовать себя плохо из-за того, как она морщится. «Я зарегистрированный социальный работник со специализацией в области детей и подростков. У меня есть представление о том, что произошло. Она не будет ночевать дома. Фуюми открывает рот, чтобы что-то сказать, но медленно закрывает его, виноватые глаза смотрят на землю. «…Хорошо.» «Спасибо.» Он не хотел так сильно ее запугивать — она казалась жертвой, как и самая молодая Тодороки, но ему нужно было убедиться, что она не будет пытаться протестовать против этого. «Она должна взять выходной завтра, чтобы восстановить силы. В твоем доме есть запасная кровать?» Фуюми с тревогой грызет губу. «Я тоже живу с отцом». О, да вы издеваетесь. Шота вздыхает, сжимая переносицу. «Есть ли у вас друзья или семья, которым можно доверять?» «Мой младший брат мог бы оставить ее в своей комнате в общежитии на ночь…», когда женщина говорит, усиленно работает его память. Младший брат, младший брат …Разве Хизаши не говорил, что несколько лет назад он преподавал Тодороки в общем образовании? Это была не совсем редкая фамилия, но, учитывая наследство этой семьи в UA, мысль не была слишком надуманной. «Пожалуйста, спросите его, сможет ли он». Телефон Шоты гудит в его кармане, и он проверяет его так быстро, как только может, не выглядя грубым. «…Хорошо, карета скорой помощи уже в пути. Пожалуйста, возьмите это. Фуюми слегка наклоняет голову, выглядя растерянной, пока Шота вытаскивает из другого кармана визитную карточку и протягивает ей. «Если твой брат не сможет принять ее завтра вечером, у нас с женихом есть свободная спальня. Позвоните по этому номеру, и я сразу все организую. Это касается и вас, если вы предпочтете остаться с ней». Подтекст улавливается быстро — если вы боитесь за свою безопасность, тоже приходите. — Я знаю, что это слишком много, но могу ли я попросить вас об одной услуге, мисс Тодороки? Фуюми требуется минута, чтобы ответить, она смотрит на визитную карточку, почти не вспоминая о том, чтобы взять ее, и неловко возится с ней. Она полностью сбилась с того маленького ритма, который у нее был — сколько времени прошло с тех пор, как кто-то предлагал этой женщине выход? «У-эм, да! Конечно.» Шота позволяет своему голосу измениться, и авторский тон, который он использует со своими учениками, просачивается внутрь. «Если у вашего отца будут какие-либо опасения, вы дадите ему это и скажете, что он может позвонить и спросить меня о моих сегодняшних решениях. Если у него все еще останутся вопросы, он может поговорить об этом с директором Недзу и Исцеляющей Девочкой. Если бы он стал сражаться со Старателем в физическом или юридическом смысле, Шота знает, что он проиграет в мгновение ока. У него не было ни силы, ни влияния, ни денег. Это правда, что он не может защитить Тодороки прямо сейчас — девушка даже выбрала своего отца в качестве работодателя для стажировки, который отправляет ее в Хосу, где Шота не сможет следить за ней на предмет подобных инцидентов. Его единственным щитом сейчас был авторитет учителя, и он не простирался далеко. Но он усердно работал, тихо наблюдая из тени, пока излагал свою точку зрения. Он сделал копии показаний Мидории, позаботился о том, чтобы Исцеляющая Девочка сохранила фотографии и описания травм Тодороки в безопасном месте, покопался в древних полицейских отчетах об исчезнувшем сыне много лет назад. Он даже воспользовался некоторыми старыми услугами от тех линчевателей, которые бродят по центру города, и, хотя Кроулер мог доставлять неприятности, мальчик проделал блестящую работу, раскопав отчеты о сомнительной с этической точки зрения компании по сватовству и именах, которые ее часто посещают. Постепенно складывалась очень уродливая картина. Шота не сможет защищать Тодороки больше дня или около того, не рискуя дестабилизировать общество героев, пока. Это придется оставить его союзникам, которые оставались в центре внимания, задания для Хизаши и Немури. Но ему нужно было отбросить свое детское разочарование в сторону — пришло время посмотреть, что он может сделать сейчас.