И боль моей матери никогда не отпустит меня / And the pain of my mother will not let me go

Шоко не помнит поездку в больницу. Обезболивающие и ее собственная тревога по поводу того, что должно было произойти, отлично справились с задачей отстранить ее от тела, мозг блуждал в облаках, даже когда ее везли на каталке. Хорошо, что Фуюми была рядом, когда они регистрировались, и смогла предоставить медицинскую информацию, которую Шоко с трудом обрабатывает (нет аллергии на продукты, нет диабета, подождите секунду, у нее была серьезная непереносимость лактозы? Откуда Фуюми знала об этом, когда Шоко понятия об этом не имела?), поскольку она забронировала рядом номер на ночь. На самом деле, она почти ничего не замечает, пока не устраивается в палате, поскольку медсестры на время ушли после проверки ее жизненно важных показателей. Фуюми неловко кашляет рядом с кроватью. «Так…» — Я ему ничего не сказала. Шоко заканчивает вопрос, который собиралась задать сестра. Фуюми немного бормочет, извиняюще размахивая руками перед собой. «Х-хорошо! Хм, но ты знаешь, что это не проблема, если ты сообщишь об этом своему учителю, верно?.. — осторожно предлагает старшая девочка. Шоко фыркает в безрадостном смешке. «Я никогда не говорила никому из своих учителей раньше, потому что знала, что они ни черта не смогут с этим поделать». Она ерзает, не обращая внимания на легкую боль в животе — даже несмотря на обезболивающие, она была ощутима. «У Айзавы нет адвокатов, чтобы уничтожить армию юристов отца, и нет никакого шанса, что подпольный профессионал сможет что-либо сделать в этой ситуации — мы знаем, что агентство Старателя раньше платило средствам массовой информации за то, чтобы они молчали». Комнату наполняет неловкая тишина: обе сестры точно знают, о каком происшествии они говорят. Разве не забавно, что новость об исчезновении Тойи Тодороки была известна только полиции? Было бы разумно, чтобы средства массовой информации повсюду транслировали лицо пропавшего десятилетнего мальчика, сделав его известным по всей стране, чтобы, возможно, кто-то смог сообщить о нем. Но после того, как у их отца родился настоящий золотой ребенок, дочь с идеальным сочетанием причуд… Что ж, ему не нужен был еще один неполноценный ребенок, который не мог оправдать его ожидания. Зачем возвращать его, если он вообще ничего не стоит? Это никогда не было произнесено вслух, просто молчаливое знание в семье, что агентство Старателя скрыло новости по этому поводу, позволив Тойе исчезнуть в ночи. Фуюми слегка наклоняет голову. «Это правда, но… я не знаю. Я рада, что мы узнали о травме до того, как она ухудшилась». Шоко могла с этим согласиться и кивнула в ответ. Они сидели молча несколько минут, прежде чем младшая девочка снова открыла рот. «…Я не думаю, что отец хотел причинить мне такую боль». Хотел ли он причинить ей боль? Абсолютно. Были ли ее стойкие синяки и царапины напоминанием, как алые буквы, свидетельством о ее плохом поведении? Так было всегда. Но несмотря на все сказанное и сделанное, Шоко знает, что все столь серьезные травмы были просто ошибками — не из-за какой-либо отцовской безответственности, боже мой, нет, а из-за подобных ситуаций. Посещения больниц вызывали удивление, заставляли людей перешептываться, и это просто привлекало внимание. Кроме того, в глазах Старателя? Шоко была шедевром: удачливым ребенком, который выпадает раз в жизни и который идеально удовлетворяет его потребности. Он не стал бы рисковать, причинив ей необратимый вред. В его жестокости есть расчет, и столь серьезная травма, несомненно, была ошибкой. Мысль о том, что ее отец на самом деле сдерживался только для того, чтобы убедиться, что она сможет служить его целям, вызывала у нее желание смеяться так же, как ей хотелось уткнуться головой в подушку и закричать. Она не соглашается делать ни то, ни другое. Фуюми выглядит удивленной, прежде чем осторожно кивнуть в знак согласия. «Ага. Это… Это был просто несчастный случай. «Несчастный случай». Как попугай, повторяет Шоко. «Мы предложим эту историю, не так ли? Я попросила его об уроках спарринга, и он случайно переборщил в неподходящее время. Обычный несчастный случай. История была далеко не надежной — некоторые могли бы указать на то, что нынешний Номер Два действительно должен уметь регулировать свои силы — но это было лучше прикрытием, чем ничего. Фуюми, несмотря на то, насколько противоречивой она выглядит, наконец вздыхает и соглашается. «… Верно. Вот что произошло». Они сидят молча, Фуюми смотрит в окно, пока день переходит в вечер, часы бьют шесть тридцать, а солнце опускается все ниже и ниже по горизонту города. Тем временем Шоко лежит и смотрит на свои руки. Ей нужно срочно подстричь ногти, не так ли? И, может быть, она могла бы спросить Момо, где она взяла этот приятно пахнущий крем для рук, лежащий в боковом кармане ее рюкзака — ее ладони были такими мозолистыми, что им не помешало бы увлажнение. Шоко сидит так почти тридцать минут, методично осматривая свои руки и запястья. Это было похоже смотреть на то, как сохнет краска, но это было лучше, чем размышлять о сегодняшних событиях. У медсестер, несомненно, возникло бы больше вопросов, если бы у нее внезапно из ниоткуда случился приступ паники. Она настолько увлечена маленьким шрамом в форме полумесяца на левом мизинце, что чуть не вздрагивает при звуке стука в дверь. Она видит, как Фуюми вздрагивает, без сомнения, погруженная в свои мысли, и смотрит в окно. Шоко сохраняет нейтральное выражение лица, когда входит медсестра с улыбкой на лице. Он толкает поднос, сверху что-то закрыто пластиковой крышкой. — Для вас была особенная доставка, мисс Тодороки. Шоко приподнимает бровь. «Доставка?» — Мистер Старатель сегодня вечером был занят, но за него пришел помощник, который передал вам это. Оно ещё свежее!» Когда медсестра приближается, желудок Шоко скручивается. Очевидно, что лежит под крышкой — миска с зару соба, пластиковая надпись на миске указывает на то, что она из ее любимого ресторана. Маленький традиционный японский ресторанчик в десяти минутах от их дома, первое место, где она когда-либо пробовала то, что впоследствии стало ее любимой едой в детстве. Это был ее третий день рождения, и оба ее родителя были там. Прежде чем она это осознает, Шоко сжимает кулаки, чтобы почувствовать, как ногти впиваются ей в ладони. Фуюми спрашивает, о чем именно она думает, и в ее голосе звучит растерянность. «Он… Наш отец сделал это?» «Это так!» Медсестра выглядит радостно, не обращая внимания на понижение температуры в палате, Фуюми и Шоко подсознательно охлаждают окружающую обстановку. «Помошник сказал, что мистер Старатель отметил, что это ваше любимое блюдо и что вы, должно быть, немного напуганы в больнице, поэтому он заказал для вас еду на вынос. Там еще открытка! Разве это не здорово?» «Это невероятно». Голос Шоко бесстрастный, он сдерживает поток вопросов. Почему…? Зачем ему посылать ей еду? Почему его должно волновать, что она напугана? Зачем он отправил открытку? С каких это пор он знает ее любимую еду? «Мне нужно вернуться на обход, но я просто оставлю это здесь». Подняв поднос, медсестра ставит еду на прикроватную тумбочку. — Приятного ужина, мисс Тодороки! Шоко машинально кивает, ожидая, пока медсестра закроет за собой дверь, пока она не сможет повернуться к озадаченной Фуюми и высказать именно то, что думает. «Что это, черт возьми?» «Я-Язык!» Ее старшая сестра не выглядит такой возмущенной, как обычно, ее глаза застыли на блюде. — И… Это… Эм, это зару соба и открытка? «Да, от отца». Шоко с опаской смотрит на тарелку с лапшой. Даже через пластиковую крышку пахнет вкусно. Она почувствовала, как у нее потекли слюнки, ей хотелось завернуться в одеяло, чтобы она не могла еще больше смутиться. Открытка, белый конверт и все такое, лежит рядом с блюдом и ждет, чтобы его открыли. Шоко посмотрела на него как на заряженное ружье, а затем нерешительно потянулась вперед и взяла конверт необычно изящной хваткой. Оторвав углы, как она обычно это делала, она осторожно взяла кремовую карточку, подозрительно сузив глаза при виде нежных изображений красивых фиолетовых цветов, составляющих обложку. Слов не было, только нарисованный вручную узор, который указывал на то, что это недешево. Фуюми говорит, стоя рядом с ней, Шоко не заметила, что она встала, чтобы подойти проверить, пока не услышала ее слова рядом с кроватью. «Фиолетовые гиацинты. Они… Они означают "сожаление"». Это не вызвало у Шоко особого доверия, когда она открыла письмо и широко раскрыла глаза, когда купюра упала ей на колени. Десять тысяч йен. Ее отец всегда давал ей деньги только на школьные поездки или Новый год, и никогда так много. Оторвав взгляд от купюры, ее взгляд переместился на внутреннюю часть карточки. Ей потребовалось некоторое время, чтобы по-настоящему понять, что она читает: Шоко была уверена, что она что-то неправильно прочитала, что кандзи искажались в ее голове, создавая ложное предложение. Слова на бумаге просто не могли быть реальными. Прошу прощения за мое неверное суждение сегодня утром. В мои намерения никогда не входило причинить тебе вред. Пожалуйста, купите себе что-нибудь приятное. Искренне, Твой отец … Какого черта? Какого черта? Шоко перечитывает карточку снова и снова, все ища и ища ответы, которые могли бы объяснить абсолютно невозможное сообщение, которое она сейчас видела. Старатель никогда в жизни ни за что не извинялся — почему именно сейчас? После стольких походов к целителю все синяки скрывались, Шоко напрягалась всякий раз, когда видела Всемогущего или Влада Кинга периферийным зрением (такие большие, сильные мужчины, их силуэты напоминали ей о Старателе), и теперь она получает извинения? Это был даже не первый раз, когда он положил ее в больницу, так какого черта он извиняется сейчас? Почему? Почему? «Ах, Шоко!» Голос Фуюми отвлекает Шоко от ее мыслей, и она вздрагивает, замечая дым из своей левой руки. Быстро погасив пламя, грозящее вылизать страницу, она поворачивается к сестре, которая выглядит такой же растерянной, как и она сама. «Ты в порядке?» «Я в порядке». Ее ответ звучит слишком напряженно и слишком быстро, и Фуюми это замечает. Старшая девочка нерешительно улыбается. «Эм, это хорошо, не так ли? Извинение. Фуюми кладет руку на плечо Шоко. «Может быть, дела пойдут лучше». Гетерохромные глаза снова скользят по карточке, снова перечитывая слова. Лучше… Разве это не было бы здорово? Нормальная жизнь, нормальная семья. Шоко это видит: заботливый муж, любящая жена, четверо счастливых детей. Но когда она пытается вставить свою семью в стандартные изображения в своей голове, ничего не сходится воедино. Это все равно, что пытаться вставить квадратные колышки в круглые дырки — две вещи, которые принципиально не работают вместе. Он сказал «извини». Он сказал, что перестанет ее бить? Он сказал, что ее обучение закончится тем, что он позволит ей жить той жизнью, которую она выберет? Он сказал, что вытащит маму из больницы? Получит ли Натсуо извинения? Фуюми? А Тойя? Отменит ли он брак? Извинится ли он перед миром, признает свои грехи, откажется от своего титула и столкнется с последствиями многолетних пыток над своей семьёй? Одно «извини» за то, что он сбил ее с ног и так сильно ударил ногой, что у нее разорвался живот. В мои намерения никогда не входило причинить тебе вред. Что за чушь. Прежде чем она успевает остановить себя, Шоко поджигает открытку. «Ш-Шоко!» Фуюми вскрикивает, обволакивает руки льдом и выхватывает бумагу из рук Шоко. Она шипит подо льдом ее сестры, старшая девочка морщится от дискомфорта от использования своей причуды. Шоко рада видеть, что карточка почти полностью сгорела за такой короткий промежуток времени. Но затем Фуюми смотрит на нее с раздражением, и часть этого удовлетворения улетучивается. «В больнице нельзя поджигать!» «Извини». Она не сожалеет. «Я просто разозлилась». Фуюми вздыхает, потирает лоб и выбрасывает обгоревшие остатки в мусорный бак рядом с кроватью Шоко. «…Это было извинение, не так ли? Я подумала, что ты сможешь быть счастлива хоть на мгновение. Чувствуя укол раздражения, Шоко отводит взгляд от сестры, внезапно очень интересуясь стеной. «Он сожалеет только о том, что повредил свое «ценное творение». Он уже давно лишился права извиняться». «Я знаю, что ты справедливо злишься, правда! Я тоже злюсь на него за это». Фуюми обхватывает себя руками, сжимая локти. «Я просто… я пытаюсь быть оптимисткой. Разве это не хороший первый шаг?» Как бы ей не хотелось это признавать, в какой-то степени Шоко чувствует то же самое. У нее были свои фантазии о счастливой семейной жизни, о родителях, которые были рядом и любили ее. Да, это письмо было обрывками со стола, но Шоко умирала от голода — она разумно сожрала бы хоть немного доброты. Очень большая часть ее умоляла поверить в это, умоляла поверить, что теперь все будет лучше. Но годы, когда ее дом больше напоминал тюрьму, лишили ее способности представлять свою семью счастливой — ей приходилось вливаться в какую-то вымышленную семью, ей нужна была совершенно другая жизнь, чтобы даже мечтать о такой радости. Таким образом, эти остатки были слишком гнилыми на вкус, чтобы даже она могла их есть. Шоко отказывается смотреть на Фуюми. «В любом случае. Чувствуй что хочешь». — Пожалуйста, Шоко, мы можем не ссориться? Фуюми нежно кладет руку на плечо сестры, и Шоко отдергивается. «Мы не ссоримся». — Но ты злишься на меня… «Не правда.» — Шоко, я просто… — Просто перестань, ладно?! — рявкает Шоко, поворачивая голову и видя, что Фуюми инстинктивно пятится назад. «Я не злюсь, мы не ссоримся, но я не позволю ему обмануть меня, заставив поверить в то, что он меняется, пока он на самом деле, черт возьми, не покажет это, кроме еды и бесцветной открытки. Хорошо?» Лицо Фуюми падает, она кусает губу, и Шоко чувствует укол вины. Вероятно, ей не следовало кричать на нее — она знает, как дети Тодороки реагируют на людей, повышающих на них голос. «Извини…» «… Все в порядке.» У Шоко нет сил продолжать этот разговор, нет сил больше думать о Старателе. Наступает тишина, пока через час измученная Шоко наконец не засыпает. Единственное положительное, что она может вспомнить о своем отце, погружаясь в сон без сновидений: этот человек никогда, никогда не отказывается от своих целей. (И неважно, кто должен сгореть, чтобы он до них дошел.)

***

Судя по всему, Исцеляющая Девочка приходила ночью несколько раз, чтобы ускорить ее выздоровление, выполняя свои плавающие обязанности докторши. Это снижение энергии во время сна объясняло, почему Шоко спала с семи вечера до часу следующего дня, просыпаясь разбитой и с острой необходимостью почистить зубы. Фуюми там не было — она, видимо, ушла около девяти, когда часы посещений подошли к концу, и утром ее заменил Натсуо. Он помог ей подписать листы освобождения, вызвал такси и в целом старался сохранять веселый настрой, даже несмотря на то, что Шоко встретила его молчанием. Соба так и осталась несъеденной на столе, пока она наконец вышла из больничной палаты. Все было в порядке — она обходилась и дольше без еды. «Так!» Натсуо в сотый раз пытался вытянуть из Шоко больше, чем несколько слов, помогая нести чемодан, который Фуюми собрала для нее, в свою комнату в общежитии. «Что ты хочешь сделать? У меня нет занятий до конца дня, так что мы в значительной степени свободны». «Мне все равно». Она пожала плечами, неподвижно стоя у двери, пока он трижды запирал и отпирал ее. «Там много интересного!» Натсуо попробовал еще раз, поставив ее чемодан возле своего шкафа. «Мы могли бы пойти на поздний обед, мы могли бы снова поиграть в Марио Карт — тебе это понравилось в прошлый раз, да?» Шоко снова пожала плечами, на этот раз промолчав. Ее мысли были сосредоточены на прошлой ночи, на сожженном письме и извинениях, в которые она не могла поверить, даже если эта маленькая, детская часть ее так сильно хотела, чтобы это было правдой. Из-за этого было трудно сосредоточиться на том веселье, которое ее брат пытался привнести в ситуацию. Натсуо вздохнул, сидя на одном из стульев маленького стола. «…Хэй, Шоко-лат. Я слышал, ты и Не-сан как-то поссорились? «Она думает, что мы поссорились. Мы не ссорились». Шоко скрестила руки на груди и прислонилась к дверному косяку. «Отец прислал мне открытку, и мы не согласились с чем-то, что там было». «А что там было?» Натсуо наклоняет голову. «Он извинился за то, что причинил мне боль, и дал мне денег». Шоко вытащила из кармана джинсов купюру в десять тысяч йен и немного помахала ею. «Я сохранила их, но подожгла открытку». Хихикнув, Натсуо прикрыл рот рукой. «Ха-ха, черт возьми. Это один из способов справиться с этим». «Оне-сан предположила, что это было «хорошее начало». Как будто я должна чувствовать благодарность или что-то в этом роде. Подняв голову, Шоко сосредоточилась на загадочном пятне, каким-то образом попавшем на потолок. «Он извинился за то, что я попала в больницу. Потому что мы потеряли дни тренировок, чтобы дать мне возможность восстановиться. В любом случае, это была моя глупая ошибка, так что ему даже не следовало извиняться. — Подожди, подожди. Ее брат приподнял бровь. «Твоя вина? Как? В смысле?» Шоко провела рукой по волосам, позволяя красному и белому пересечься. «Я специально его спровоцировала. Называя его вторым местом, говоря, что вся наша семья — это череда неудач, он меня так бесит, что мне приходится говорить все, что я могу, чтобы зацепить его». — Хотя это все равно не твоя вина. — отметил Натсуо. «Этот ублюдок уже много лет является героем, он должен знать, что нельзя причинять кому-то серьезную боль только потому, что его разозлили. Он бы не продвинулся так далеко, если бы калечил или убивал злодеев, когда они провоцирую его, понимаешь? Это был его выбор». Она мало что могла на это сказать, поэтому промолчала. Все это звучало логично, но разум Шоко постоянно воевал сам с собой по поводу того, было ли огорчать отца, видя его реакцию, плохо, потому что она не раз попадала в больницы из-за этого. Глядя, как ее брат встает, Шоко вздохнула и направилась к нему. Она предсказала, что он собирается сделать, отступив в сторону, чтобы дать доступ к двери. «…Я действительно не понимаю, почему ты так делаешь с дверью». Натсуо печально рассмеялся, проверяя замок. — Я тоже. Это просто… заставляет меня чувствовать себя в безопасности, чувствуя, что здесь заперто. Что старик не придет кричать на меня ночью, потому что я слишком долго с тобой разговаривал. Ой. Теперь она чувствовала себя немного дурой. «…Это случалось раньше?» — Да, пару раз. Беловолосый мальчик пожал плечами, как будто это не имело большого значения. «Ты была на другом конце дома, поэтому я не виню тебя за то, что ты этого не услышала. Если он был достаточно зол, он бил меня, а в нашей комнате никогда не было замков. Теперь, когда я это делаю, это просто… я не знаю. Я до сих пор его боюсь, если честно. Мне просто нужно постоянно напоминать себе, что он не собирается причинять мне вред». Похоже, она была не единственной, кому приходилось сохранять сверхбдительность. Когда они росли на яичной скорлупе, каждый из братьев и сестер постоянно жил в напряжении, и даже того, кто сбежал, не пощадили. «Тогда что насчет того, что ты делаешь все по три раза?» «Три — хорошее число». Натсуо задумчиво смотрит на сестру. «Оно следует за такой плохой цифрой, как два. Просто такое ощущение, что все будет в порядке, пока я могу делать дела по три раза. Мне просто нужно пройти ритуал, и с вами, ребята, все будет в порядке. Все будет хорошо». Не нравится число два… Шоко понимает. Она тоже никогда не была его фанаткой. — ...Может, тебе стоит обратиться к врачу. Натсуо смеется, опуская руку и взъерошивая ее волосы. «Лауни тоже мне это говорила. Честно говоря, я не знаю, сколько я могу рассказать врачу. Но я ценю это предложение. Мы все справляемся изо всех сил, в том числе и Не-сан. Подсознательно наклонившись к прикосновению, Шоко обнаружила, что пропустила это, когда Натсуо убрал руку с ее волос. Стряхнув разочарование, она лишь пожала плечами. — Она? «Сестрёнка очень хочет нормальную семью. Я имею в виду, что мы все хотели, но она действительно хочет, чтобы все было нормально и счастливо для всех». Натсуо улыбается. «Просто она такой человек. А учитывая, что в этом большом доме теперь живут только вы двое и Старатель… Я думаю, она пытается удержать то, что у нее осталось, даже если остатки не обязательно пойдут ей на пользу. Поэтому иногда она слишком оптимистична относительно шансов нашего старика стать идеальным отцом. Раньше меня расстраивало то, что она так старалась доставить ему удовольствие, но я знаю, что она просто хотела чувствовать, что у нее есть семья помимо меня, когда мы были детьми. Даже если это означало, что ее будут бить за то, что она мешает. Какое-то время Шоко молчит. Натсуо рос рядом с Фуюми больше, чем она, двум отвергнутым разрешалось оставаться рядом друг с другом, в то время как она по большей части была изолирована. Не говоря уже о том, что она знает, что он посещает курсы психологии — ее брат, должно быть, знает свое дело. — Я… не думала об этом таким образом. «Это нормально, что ты не думала об этом, малыш. Сестра не будет злиться или что-то в этом роде, просто обними ее, когда увидишь ее в следующий раз. Мы все делаем все возможное по-своему». Проверив замок в последний раз, Натсуо улыбнулся Шоко, его фигура была такой же большой, как у Старателя, но обладала мягким чувством радости, которого никогда не было у их отца. «Итак, ты изменила свое мнение о Марио Карт?»

***

Сегодняшний день выдался для Изуми, мягко говоря, тяжелым. Шоко, очевидно, выписали из больницы и завтра она вернется в школу, но это не значило, что она все еще не беспокоилась о ней. Была ли она дома со Старателем после всего…? Изуми даже представить себе не могла, что это вообще пойдет на пользу ее выздоровлению. Одного этого чувства беспокойства за подругу было достаточно, чтобы она чувствовала себя отвратительно весь день, но, конечно, мир решил бросить в нее еще один кривой мяч. На самом деле это не должно было беспокоить ее так сильно, как сейчас. Она продолжала говорить себе, что все в порядке, она уже справилась с этим. Средняя школа осталась позади, и «Неудачное происшествие второго года обучения» можно было спокойно забыть и никогда больше о нем не вспоминать. Но это никогда не было таким простым, как казалось Изуми. Она помнит, как прочитала цитату, объясняющую, что люди были продуктом своего прошлого, и почувствовала внезапную волну печали: если это было правдой, каким дефектным продуктом она оказалась? И то, что вызвало это воспоминание, было настолько простым, что это было почти унизительно. Это был последний урок, и они должны были разбиться на группы по два человека для выполнения задания Цементоса о Японской литературе. Мысли о Шоко (как тревожные, так и смущающе романтические, которые она изо всех сил старалась оттолкнуть) настолько отвлекли Изуми на этот момент, что она не услышала инструкций. Поэтому, когда веселая Очако подпрыгнула, игриво хлопнув руками по плечам, вместо этого она плавала где-то в другом месте. Основная истина ситуации заключалась в том, что после школы она была одна в классе, а ее партнер по уборке кинул ее. Основная истина ситуации заключалась в том, что Каччан простудился, а его прислужники пришли искать для себя развлечения. Основная истина ситуации заключалась в том, что она была девушкой без причуд, весившей на тот момент сорок килограмм, мокрой насквозь, и она не могла защитить себя даже от самого низкого хулигана в своем классе. Основная истина ситуации заключалась в том, что Фуцуки и Юса схватили ее за плечи. Изуми закричала, Очако вскрикнула от удивления и случайно активировала свою причуду, а запаниковавшая Изуми была подброшена на пять футов в воздух из-за невесомости. Когда Очако отпустила ее в море извинений, Изуми принялась бежать от шокированных вопросов всех и в мгновение ока вылетела за дверь. Ты в безопасности, умолял ее разум, это UA, а не средняя школа, здесь никто не причинит тебе вреда, и все же она не могла перестать бежать, пока не добралась до ванных комнат, чуть не прыгнув в кабинку и захлопнув ее. С такой силой, что она чуть не сорвала ее с петли. Как забавно — она была сильнее физически, месяцы тренировок со Всемогущим, чтобы использовать причуду, которая, казалось, ненавидела ее каждый раз, когда она ее использовала, и все же она все еще оставалась тем жалким ребенком, каким была в средней школе. Изуми сомневалась каждый божий день. Сомневалась, что она сможет оправдать возложенные на нее ожидания, сомневалась в том, что Всемогущий сделал правильный выбор, сделав ее своей преемницей, сомневалась в том, что она сможет в конце концов спасти кого-либо. И теперь, плача в туалетной кабинке из-за того, что лучшая подруга коснулась ее плеча, Изуми как никогда уверена в своей бесполезности. Как только рыдания всего тела в конечном итоге переросли в более тихие слезы, она роется в кармане в поисках мобильного телефона — он уже некоторое время жужжал, и казалось, что чуть больше половины класса написали ей в замешательстве. Все девушки (одна только Очако прислала около десяти отчаянных сообщений с извинениями), Тенья, Киришима, Каминари, Сато и… Шоко? Изуми сморгнула слезы, не понимая, почему фамилия подсвечена. Кто-то написал ей об этой дурацкой ситуации? Весь класс обменялся телефонными номерами после спортивного фестиваля по настоянию Яойорозу, но Шоко еще ни разу не написала ей сообщение — хотя, честно говоря, Изуми ей тоже не писала. Теперь, глядя на освещенный мессенджер, она нерешительно открыла его. Шоко: Мне не нравится Валуиджи. Шоко: Его самодовольная аура насмехается надо мной. … Изуми какое-то время смотрит в замешательстве, воспринимая сообщения, прежде чем разразиться истерическим смехом. О чем, черт возьми, Всемогущий, она говорила?! Как будто ее чувства превратились в американские горки, от униженного страдания до хриплого смеха в животе из-за нестабильности, которая сопровождает такое эмоциональное состояние. Сообщение, человек, от которого оно пришло, тот факт, что это было буквально первое сообщение, которое Шоко ей когда-либо написала — все было идеально. Как только Изуми закончила вытирать слезы со щек (некоторые из-за предыдущего срыва, некоторые из-за того, как сильно она смеялась), ей удалось выдавить ответ.

Изуми: что!!!!!!! Валуиджи великолепен!!!

Изуми: и откуда это вдруг взялось?

Шоко: Я у Натсуо. Мы играем в игру под названием «Марио Карт». Может быть, ты слышала о ней? Не знаю, популярна ли она.

Изуми: это довольно популярная игра и это звучит здорово!!! Передай Натсуо привет

Шоко: Он поздоровался в ответ, а затем показал знак мира.

Изуми: кстати, как твои дела после вчерашнего? : 0

Шоко: Я в порядке. Исцеляющая Девочка вылечила меня за одну ночь, так что я просто немного устала. Я вернусь завтра.

Изуми: это фантастика!!! Кроме того, я не хочу оказывать на тебя давление, пока ты выздоравливаешь, но как ты думаешь, ты готова к стажировке?

Шоко: Думаю, да. А ты?

Изуми: я очень на это надеюсь!!! Оказывается, я получила одно предложение от небольшого профессионала недалеко от Хосу, так что я направляюсь туда. Там рядом агентство Старателя, верно?

Шоко: Верно. Может увидимся.

Изуми: Это было бы здорово!!! Тенья тоже в Хосу, как было бы здорово, если бы мы все встретились?

Шоко: Звучит весело. Будем надеяться, что у нас что-нибудь получится. Шоко: Мне нужно вернуться в игру сейчас, прежде чем Натсуо сможет разработать стратегию против меня.

Изуми: хаха удачи!!! Поговорим позже 

Сама мысль о том, что с ее подругой все в порядке, свалила с нее большой груз. И, судя по ее первым сообщениям, она была в игривом настроении, а может быть, она была просто какой-то странной. В любом случае, Изуми с большой застенчивостью признавала, что это было мило. И полезно, учитывая, что своевременное странное сообщение предотвратило перерастание приступа паники в полноценную паническую атаку. Шоко успокаивала самым странным образом, хладнокровно и рационально, как, насколько знала Изуми, сама она не смогла бы, и с глубоким вздохом прижала телефон к груди. Ладно, да, это была влюбленность. Больше, чем та маленькая, которая у нее была в начале года, которая сформировался исключительно потому, что она считала Шоко красивой. Нет смысла это отрицать, но ей придется просто ухмыляться и терпеть, пока ее чувства не перейдут в более платонические. Она делала это раньше и сможет сделать это снова. Снова включив телефон, она наконец открыла мессенджер, чтобы ответить Очако. Ей придется извиняться еще в классе, и, хотя она не могла рассказать про «Неудачное происшествие второго года обучения», на данный момент она могла быть достаточно расплывчатой, чтобы развеять всеобщее замешательство. … Изуми знала, что рано или поздно ей придется кому-нибудь рассказать. Но сейчас это было близко к ее груди, рядом с недавно возникшими чувствами к двухцветной девушке.

***

Тем временем в чьей-то комнате в общежитии Шоко Тодороки только что заморозила свой мобильный телефон. Заметьте, она сделала это не намеренно — это была просто трата совершенно хорошего сотового телефона. Это произошло потому, что Натсуо был настоящим ублюдком, и когда она заканчивала разговор с Изуми, наклонился через ее плечо и сказал самым самодовольным голосом: «Значит, ты влюблена в нее, не так ли?», что побудило ее подпрыгнуть и случайно покрыть телефон красивым слоем льда. Отличная работа. Может быть, это лучше, чем сжигать? Она и Натсуо теперь сидели за его крошечным столом в общежитии, телефон почти выплавили изо льда и теперь он лежал в миске с рисом. Ее старший брат все еще пытался скрыть смех по поводу всей этой ситуации, а Шоко сидела, закрыв лицо руками. «Да заткнись». «Ты шутишь? Это самое смешное, что когда-либо со мной случалось!» Не сумев сдержать смешок, Натсуо снова разражается смехом, откинувшись на стуле так далеко, что он грозит опрокинуться. «По сути, ты ответила на мой вопрос и все!» «Нет!» Это то, на что должно быть похоже иметь старшего брата? Просто постоянные мучения? «Я ничего не говорила». «Ты точно это сделала! Ты вскрикнула, а потом заморозила свой телефон!» Натсуо удается между смехом вытирать слезы с глаз. Шоко издает стон. «Я даже не лесбиянка или что-то в этом роде». Смех Натсуо сменился более разумным, мальчик наклонился вперед. «Шоко, я бисексуал. Если ты боишься, что я тебя осужу, то это не так». Ой. Вот что она получает, если думает иначе только потому, что у него была девушка, предполагает Шоко. «…Я пока не знаю. В детстве я никогда не влюблялась, но… мне нравится эта девушка. Я так думаю». «Я мог сказать это по твоему лицу, когда ты ей писала». Натсуо улыбается, полунахально-полуискренне. «Ты выглядела точно так же, как я, когда Лауни впервые написала мне сообщение. Полностью влюбленной. И это не похоже на то, чтобы приостановить соревнование, чтобы написать какой-нибудь девушке, если только ты не пытаешься с ней сблизиться. Плюс ты покраснела. «Не было такого». «Было! На половину лица и все такое. Натсуо кладет локти на стол и опускает подбородок на руки. — Ты собираешься пригласить ее на свидание? Шоко пожимает плечами, теперь сознательно следя за своим жаром, пытаясь охладить лицо. «Я еще не знаю, нравятся ли ей девушки, а поскольку мы уже друзья… это рисково». Великодушно кивнув, Натсуо смотрит на сестру так, словно собирается высказать ей какую-нибудь мудрость. «Ну, я знаю способ, который не подтвердит это, но может быть полезным намеком». Подняв голову, Шоко прищурилась. «Что это такое?» «Все дело в ногтях. Твои шансы выше, если они короткие. Поверь мне.» Это… было не то, чего она ожидала. — Что ты… — Это действительно заняло у Шоко минуту, но осознание того, что он имеет в виду, наконец, ударило ее, как товарный поезд. Она бормочет, бросая в него ложку. «Что за мерзость! Не дразни меня!» Натсуо улюлюкает, едва уклоняясь от ложки и крошечного шарика льда, который следует за ней. К черту его спортивный образ жизни. «Просто проверь ногти этой девушки Мидории и возвращайся ко мне!» «Ты худший!» «Ты любишь меня!» И когда Шоко хочет бросить вилку вслед за ложкой, ей приходится признать, что это правда. Они были на расстоянии в течение долгого времени, вынужденные обстоятельствами их рождения, но Натсуо, похоже, очень давно хотел стать старшим братом, наслаждаясь шансами пообщаться с сестрой, от которой он был заперт. Он груб и глуп, возбудим и ужасен в Марио Карт и Шоко должна признать, что она чувствует тот же теплый комфорт рядом с ним, что и с Фуюми. Поэтому сегодня вечером Шоко не думает ни о Старателе, ни о противоречивых чувствах, связанных с извинениями. Она не думает о предстоящей стажировке, о чайных комнатах и душном фурисодэ, о том, что могло бы быть, если бы она не родилась в этой семье. К черту все эти вещи. Она будет крепко держаться за те крошечные моменты радости, которые ей разрешены.