Шпильбрехер

Разбираю завоз новых пластинок и проклинаю себя за то, что до сих пор не удосужился нанять помощника. По всей подсобке распихана сотня музыкальных новинок, в каждой из них, небось, есть нечто сокровенное, творческое. Хожу и матерюсь над выстраданными трудами, по-мирскому торопясь к открытию. Не глядя, выхватываю из высокой стопки пару красивых обложек. Краем глаза замечаю надпись «Я Называю Это Красивой Музыкой, Но Старики Называют Это Блюзом», под ней молодой чернокожий парень в солнцезащитных очках. Он глядит куда-то вверх и улыбается, а однотонный фон скромно, но пестро гласит завитушками-букв: «Стиви Уандер». Кажется, недавно по радио я слыхал историю о слепом мальчишке из Мичигана с таким же именем. Теперь понятно, причем тут очки. Интересно, каково не судить о людях по внешнему виду, не знать, как сам выглядишь в глазах других. Магазин залит теплым утренним светом, туманно пробивающимся сквозь пыльные высокие окна. Надо будет напомнить Джуди протереть их… Сгребаю ладошкой сор с шершавых досок, примеряясь, устанавливаю пластинку по центру витрины и закручиваю подставку с разболтавшимся шурупом. По мне, смотрится вполне симпатично. Любуюсь с пару секунд, продолжая мусолить в голове образ мальчика из Мичигана. У него такой голос… аж мурашки бегут от мысли, что сейчас безмолвно и скромно прячется за картонной обложкой. Постепенно трепет сменяется мыслями о том, что народу сегодня будет много. В школе неподалеку открылся лагерь. По выходным толпы ребятишек прибегают с деньгами, сэкономленными с обедов. Аж вздрагиваю, вспоминая, сколько было шума на днях и как несколько кем-то разбитых пластинок дольками черных пицц валялись по полу. По подъездной дорожке идет Луиза. На ней желтенькое платье с белым воротом, а в руках цветная открытка. И ведь точно. У Мартина совсем скоро начнется предвыборная гонка, а, как известно, расположить избирателей вкусным барбекю гораздо легче, нежели нудной политической программой, которую все равно никто не читает. Первое, что доносится после трели колокольчика: — Лучше выбери что-нибудь другое для оформления. — Почему? Профессионально прикидываюсь чайником из простого любопытства, скажет ли она прямо. Кушать то, что готовят черные, доверять им чистку серебра и новорожденных детей в порядке вещей, но зайти в магазин, где продается Стиви Уандер… уже что-то от янки или того хуже. С каждым днем этот дурацкий диссонанс раздражал всё сильнее. Хотя, наверное, на то я и янки, лишающий людей удовольствия пить настоящий кофе и сливки. Луиза копошится в сумке, бросает между делом: — Дорогой, я просто советую. Это не продастся в Миссисипи. Понимающе киваю, но пластинку не убираю, перемещаю чуть вбок, словно одумался. Да и действительно… какое мне дело ввязываться в спор, кроме как неприятного жужжащего ощущения в затылке и желания, чтоб Стиви звучал отовсюду. Луиза протягивает желтенькое, под цвет платья, приглашение, улыбается в тридцать два зуба, как в рекламе зубной пасты. — Спасибо, — также улыбаюсь в ответ. Вот-вот судорога сведет. Касаюсь маленькой мягкой руки, принимая открытку. Неожиданно Луиза оглаживает указательным пальцем тыльную сторону моей ладони. Это до непонятного волнительно и… маняще, но перед глазами тут же растекается щенячий лик душки Мартина, и внутренний голос шепчет: «Год воздержания — ещё не повод спать с чужими женами». Поэтому мямлю слова благодарности и поспешно отхожу к кассе, сутулясь, видимо, от тяжести внезапно выросшего нимба великомученика. Луиза щебечет о разрабатывающемся меню и сосисках из телят с фермы отца Мартина, а я делаю вид, что смету поставок невероятно важно проверить именно сейчас. — Что ж… Будем ждать тебя на ужине, — произносит Луиза и оборачивается напоследок к витрине, чтобы поправить шляпку: — Продай мне эту пластинку. Не хочу, чтоб ты думал, будто у меня есть предрассудки. — Подобное даже в голову не приходило, — зачесываю, по привычке, волосы на висках. Мама говорила, что я всегда стараюсь прикрыть лицо, когда вру: — Не стоит тратить деньги, если не любишь музыку цветных. Луиза упрямо поджимает губки, протягивает доллар: — Сдачи не надо. От него, как и от неё самой, пахнет цитрусовым парфюмом и свежестью отбеливателя. Луиза воровато прячет в складках сумки Стиви, застегивает молнию, немного сминая картонные уголки. Наверное, поставит добычу на отполированный камин, рядом с портретом прадеда в генеральской форме. — Была рада видеть тебя! — И я. Нос ужасно чешется. Зарываюсь лицом в ладони.

***

Жаркий, шумный день идет как по маслу. Детей после трех приваливает как сорняков по весне. Повезло, что рядом с ними в этот раз крутятся вожатые, которые то и дело шикают и незаметно бьют по протянутым вездесущим рукам. После каждой удачно закрытой смены меня подмывает желание позвонить отцу и сказать, что дела идут неплохо и долг получится вернуть в начале октября. Он ничего хорошего, конечно, не скажет в ответ, но, может, подумает про себя хотя бы на секунду, что я не так безнадежен. Ближе к девяти, когда остаюсь в магазине один, а с улицы доносится лишь чья-то пьяная ругань, рука от тоски сама тянется к книге того паренька. В который раз таращусь в цветок красиво прорисованного плюща с колючками, который переползает на следующую страницу в качестве указательного знака к абзацу: «В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, то и больше в Царстве Небесном». Проще говоря, будьте ребенком в душе, и все станет супер. Отчасти, наверное, я согласен. Порой уж больно много думаешь и забываешь об искренности, как о какой-то ненужной запчасти велика, о которой вспоминаешь, только когда тот начинает разваливаться по дороге. Мои родители протестанты до мозга костей, а я никогда не выносил заучивать стишки и был безумно рад, когда лет в четырнадцать на меня окончательно махнули рукой. Но, наверное, если бы я был на месте того парня, то тоже продолжал упорно копошиться в правилах, лелея прописные истины о том, что справедливость торжествует и после смерти все получают по заслугам. Скрежет открывающихся ставень. Холод медной ручки приятно ласкает кожу руки. Прикуриваю сигарету, выпускаю голубоватый дым, который сначала смешно, словно в раздумьях клубится перед носом, а затем исчезает в переплетениях теплых потоков вечернего ветра. Небо высокое, персиковое. Всё поперек изрезанное розовыми перистыми струнами облаков. Подпираю щеку рукой, другой перелистываю очередную страницу, которая манит не текстом, а чужими сокровенными пометками и милыми рисунками на полях: там и домики, и белая деревянная церковь, и какая-то упитанная крыса с очень длинным ржавым хвостом. Тушу сигарету о подоконник по привычке. Постоянно забываю о недавно купленной пепельнице, голова дырявая. Затираю маслянистый след пепла пальцем, будто это может исправить хоть что-то. Звон колокольчика доносится с другой стороны комнаты. Так тихо, что я его не замечаю. — Здравствуйте, сэр. Сестра сказала, что вы меня искали. Перед кассой, будто по волшебству, возникает Майкл. Аж подскакиваю на месте, тот перемещается до ужаса беззвучно, как призрак. Грязный палец поспешно прячу за спину, вытираю о край шторы. Книга предательски шлепается на пол где-то сбоку. — Ах, да… здравствуй, — тяну по-бараньи. Не знаю, поднимать чужое имущество или задвинуть ногой поглубже, чтоб Майкл не заметил. Надеюсь, он не заметил. Тот, ожидая нечто более конкретное в моих словах, непонимающе наклоняет голову. Похожее делают дети, когда собираются слушать что-то важное или интересное, ну, или собаки. Я ездил к Майклу домой неделю назад или даже больше, но так и не удосужился вновь вернуться, закончить начатое. Не знаю почему. Прошлая поездка произвела странное впечатление, испытывать которое больше не хотелось: грустные низенькие дома, магазин, из которого пахнет просрочкой, и Майкл такой пришибленно-воздушный, слишком… выделяющийся. — Вижу, вам интересно стало, да? Я слишком долго молчал, да? Твою ж… Майкл перегибается через стойку, заглядывает в открывшуюся страницу: — Ой! Я тоже очень люблю этот отрывок! — Нет-нет… — оправдываюсь, будто малознакомый пацан имеет власть надо мной: — Просто нравятся рисунки. — Правда? — Ну, да… Я еще тогда говорил. Повисает неловкая пауза. Затем Майкл широко улыбается, произносит: — Оставьте пока себе. Я наизусть все знаю, а вы рисунки сможете изучить. Слово «рисунки» он шепчет так, словно мы договариваемся о мировом заговоре. Чертовы сектанты ужасно изворотливые. Я начинаю почему-то злиться. Возможно, от того, что выставил себя в очередной раз дураком. — Прости за то недоразумение в прошлый раз. Мы тогда не успели договорить… Не хочешь подзаработать? Мне доставляет удовольствие то, как Майкл непонимающе оглядывается. — В каком смысле? Тонкие пальцы звонко барабанят по столешнице, вытанцовывая замысловатый ритм растерянности. — Мне нужно помочь с ужасами декора. Пока денег на достойный ремонт нет, но хотелось бы закрасить косяки и намалевать что-нибудь интересное на стеклах, чтоб глаз цеплялся. Краски и остальное я притащу, твое дело немного уюта навести. Майкл прикусывает нижнюю губу. Мой взгляд тут же цепляется за очередную привычку. Смотреть на все нервные телодвижения Майкла устаешь, ей-богу, но почему-то не можешь оторваться. — Мне, правда, очень приятно от предложения… Я бы помог… но времени совсем нет. В сентябре надо уезжать в колледж. — Хоть так. Нормально. Скрещиваю руки на груди, видимо, удерживая на месте желание переспорить и получить своё. А ещё ужасно хочется сказать, чтоб Майкл перестал терзать свои несчастные губы. — Хорошо. Победно улыбаюсь: — Другой разговор! — А ваши посетители… — Что? — я уже приготовился отвечать на вопросы о зарплате и графике, поэтому немного растерялся, когда Майкл спросил совсем другое. — Они не будут против? — Думаю, всё будет хорошо. Здесь можно нанимать... – я замялся, не зная, как лучше сказать то, что нужно. Майкл продолжил, не дожидаясь: — Но, наверное, не украшать витрины. — Наплевать на мнение других, главное то, как ты выполняешь работу. Эти слова заставляют Майкла беспомощно поморщиться, он даже барабанить пальцами перестает. Весь съеживается как-то. Похоже, я перестарался. — Вы не подумайте, я очень благодарен… — произносит шепотом: — Но можно я буду приходить до открытия или, быть может, ночью? Давать дубликат ключей совсем не хочется… всё же незнакомый человек. Но по лицу Майкла легко прочитать, что переживает он вовсе не из-за мнения людей… скорее за их действия. Надо же было мне ляпнуть такое? Тянусь вперед, осторожно накрывая его ладонь своей: — Всё будет хорошо. Я что-нибудь придумаю.

***

Время от времени Джо оставался без работы. Мы могли бы обратиться за пособием, но ни я, ни Джо не хотели этого делать. Всякий раз, когда Джо оставался без работы, он нанимался убирать картофель, и мы ели картофель каждый день: печеный, тушеный, жареный и вареный. В трудные моменты мы даже шарили между подушками диванов в поисках монетки, которую кто-нибудь мог обронить. Так однажды, когда в доме не было еды, мы нашли четвертак, на который купили буханку хлеба. Поиски оброненной мелочи — одно из самых болезненных моих воспоминаний. Наш дом был плохо утеплен. Единственной защитой от холода был маленький обогреватель, а позднее обогревательная печь. Выручала и духовая плита. В холодные ночи меня и детей можно было найти на кухне, сидящими перед духовкой. Это было самое теплое место в доме.