Шпильбрехер

Исследования сифилиса продолжают развиваться. Службы общественного здравоохранения активно занимаются вопросами данной области медицины и поиском возможных лекарств. В настоящий момент шестьсот испольщиков вносят необходимый вклад в изучение и борьбу против страшного заболевания. Далее в новостях…

***

— Что принес? Дурацкие кисти… Возьми лучше те, что в подсобке. — Я там их и нашел. — Поищи лучше, ещё есть в ящике под брезентом. — Зачем вообще брезент в музыкальном магазине? Это странно. Я непонимающе оглянулся на Майкла, тот неловко замер с прижатой рукой к губам. — Простите, я совсем забегался. — Ничего страшного, — улыбнулся, сдерживая смешок: — От ремонтников остался, а выкидывать жалко. Тем более вот. Пригодился ведь. Было приятно, что постепенно Майкл перестал шарахаться от любого взаимодействия или более-менее продолжительного диалога, в котором надо отстаивать свое мнение. Договорились мы на вполне приличную сумму, и вот уже недели две парниша приходил по вечерам, после закрытия, разрисовывал подоконники с окнами да по мелочам помогал. В пределах нормы, конечно. Не знаю, чем он еще на каникулах занимался, что «совсем забегался». Только если слово Божье в массы нес активнее прежнего. Хотел бы посмотреть на сводную статистику окученных сограждан этой милой физиономией. — Уверен, что не хочешь выбрать музыку? Я сжимал в руках несколько распакованных пластинок: где-то обложка была поцарапанная или с производственным дефектом небольшим. Такие экземпляры как раз отправлялись не на прилавок, а под иглу новенького проигрывателя в собственное пользование. Сам я музыку всегда включал лишь для фона, чтобы разбавить неловкое молчание чужими стенаниями о жизни и любви. Майкл же слушал по-другому: качался в такт, ногой подтопывал или иногда негромко мычать начинал. Поэтому, кажется, было бы интереснее, если бы более смыслящий человек занялся выбором того, под что именно мы будем молчать в этот вечер. — Нет, спасибо, — Майкл возился на коленях, перемешивая палочкой краску: — Вы правы, такие кисти гораздо лучше. — А то, — пожав плечами, сунул приевшуюся «Roses are Red, My Love»: — Если захочешь поменять, подходи, не стесняйся. — Мне нравится, что вы выбираете, — тихое бормотание. — Правда? — Приятная музыка, — Майкл закончил с приготовлением краски, осторожно обстукал щепку об железный край банки. — Ты сегодня подозрительно разговорчивый, — пока произносил, чуть не споткнулся об валяющуюся неподалеку крышку. — Извините. Просто думаю о всяком. — Что-то не так? — Почему должно быть что-то не так? На секунду показалось, что на меня вот-вот повысят голос. С одной стороны — не мое дело, а с другой — какого черта. Надо было разобраться сможет Майкл работать или ему с чего-то захреновило. Опустился рядом, чтобы потрогать его лоб. — Вроде температуры нет. Мысленно дал себе подзатыльник за то, что вторгся в личное пространство человека без спроса. Хотя цели же сугубо профессиональные. Майкл смотрел в ответ как громом пораженный. — Что вы делаете? — Хочу убедиться, что, когда полезешь на стремянку, не расшибешься. — Почему… — Ладно. Всё. Давай за дела. Стало внезапно до странного неловко. К щекам прилил румянец, прям обожгло. Я пошел к окну, делая вид, что увидел кого-то во дворе. Обкусанные изнутри щеки засаднило, когда я по привычке втянул их. Сигареты кончились, надо хоть леденцы погрызть, а то опять болячки будут долго заживать. Бобби Винтон тем временем слащаво надрывался из проигрывателя: «Розы — красные, любовь моя, фиалки — голубые, сахар — сладкий, любовь моя, но не такой сладкий как ты». Ужасный текст. Поэтому я и не люблю вслушиваться в слова, задумываться над ними. Гораздо приятнее делать, как сейчас: краем уха улавливать зыбкую мелодию, смотреть, как Майкл на носочках стоит на стремянке и все равно умудряется плавно двигать спиной, словно ритм призрачным током проходит сквозь тело. — Подстраховать? — я вернулся обратно со странным чувством, будто приближаюсь к собственному эшафоту. Сердце забилось мелко и часто, по-птичьи. — Не надо, спасибо, — произнес Майкл, даже не посмотрев в мою сторону. Он сегодня как-то совсем неудобно держал кисть в кулаке. Я было хотел спросить почему, но не успел. При очередном неловком движении, та ожидаемо зацепилась о жалюзи и с громким хлопком грохнулась вниз. Краска яркой стрелой полоснула по полу, расплескалась желтыми брызгами на моих новых штанах. Краем глаза, я заметил, как опасно дернулся Майкл, запоздало пытаясь остановить закон всемирного тяготения: резко опустился на пятки, из-за чего часть железной лестницы угрожающе затряслась. — Осторожнее! — я вовремя успел придержать накренившуюся фигуру парня, готовую самоотверженно вслед за кистью грохнуться вниз. Майкл навалился всем весом, испуганно уцепился за мои плечи. — Порядок? — спросил, потому что со мной сегодня явно было что-то не так. И без того горящие щеки обдало совсем адским жаром из-за простого прикосновения. Непонятно почему, но я даже не хотел делать шаг вперед, чтобы позволить Майклу уверенно встать на ноги, вынуждая тем самым продолжать прижиматься к себе. Ощущение тонкой скомканной рубашки и тела под ней до неправильного волнительно отзывалось тяжелыми теплыми волнами где-то внутри. — Всё хорошо? — переспросил, потому что не услышал предыдущий ответ. Поднял голову, заглядывая в перепуганное лицо напротив. — Простите, — в такой близи было видно, как карие глаза непрошено начали заполняться блестящим приливом слез: — Я всё испортил. — Не переживай. Есть ацетон. Вместе ототрем. Самые странные слова утешения, которые приходилось говорить. — А штаны? — Наплевать. Все равно хотел выбрасывать. Не хотелось расстраивать Майкла еще сильнее из-за дурацкой тряпки. Я переместил руку чуть выше — на худую костлявую спину, придерживая: — Тебя вверх или вниз? — Вниз. — Давай. Осторожно. Я сделал шажок назад, помогая спуститься. Ну, как помогая. Подхватил чуть крепче и сам плавно поставил на землю, невольно вновь растворяясь в коротком, таком тесном объятии. На секунду дольше положенного задержался у чужого лица. У Майкла, оказывается, была небольшая родинка под левым глазом, которую было сложно заметить на смуглой коже. — Смотри под ноги, не запачкайся. Я наконец смог отстраниться, потупил взгляд, сверля носки ботинок. Пульс стучал тяжелым свинцом в висках как бешеный. Хотелось сбежать из тесных стен магазина и больше никогда не возвращаться. Что вообще сейчас произошло? — Почему вы улыбаетесь? — спросил Майкл, закусывая нижнюю губу. — Нервное. Испугался, что нового работника придется собирать по кусочкам, — я с силой огладил лицо рукой, желая, видимо, стереть воспоминания и ощущения. Парниша виновато кивнул, опустился вниз, чтобы подобрать с пола кисточку с прилипшим к ней сором. Его пальцы слегка испачкались, из-за чего Майкл поморщился. — А чего перчатки не надел, раз чистюля? — Я не поэтому… — растерянно пробормотал тот: — Немного щиплет. — Вроде нормальная должна быть… — я опустился рядом, чтоб прочитать этикетку на банке: — Да. Она безопасная. Дай руки посмотреть. Секунду поколебавшись, Майкл протянул кисть. Я осторожно дотронулся до неё, перевернул. — А что ж сразу не сказал? — цокнул языком от накатившего возмущения: — Хоть бы пластырями заклеили. На большом, указательном и среднем пальце красовались ожоги. Несильные, но два волдыря полопались, и сукровица свежей липкой пленкой блестела на свету. Ещё и краска попала, из-за чего кожа воспалено покраснела. — Больно ведь в таком месте. Тем более если работа руками идет. — Альберт, — меня мягко позвали по имени: — А что бы вы сделали, если разозлились? — Не знаю. Странный вопрос, непонятная интонация, от которой у меня пробежали мурашки. — Я поссорился с родителями, потому что работаю здесь. Отец говорит, что я легко вывожу людей из себя. А если вы разозлитесь, то всей семье будет плохо, ваш родственник владелец радио и много кого знает. — Это не так, — я усмехнулся, продолжая зачем-то удерживать Майкла: — Однофамильцы. Моя семья далеко. Да и к тому же… по-твоему, я бы стал строить козни из-за того, что мы не сойдемся во мнениях? — Нет, — тот улыбнулся в ответ: — Поэтому я еще здесь. — Я… я сбегаю за пластырем. Какое же липкое пугающее чувство. Когда вернулся с аптечкой, вел себя как последняя клуша-наседка: «Майкл, дай палец, Майкл, давай подую». Будто наслаждался этим. Завязывая последний палец, первый раз за все время, проведенное на полу, оглянулся на окна. Магазин давно закрыт, но жалюзи не опущены. Со стороны происходящее могло бы смотреться странно. Удивительно, что эта здравая мысль пришла в голову только сейчас. Украдкой, успокаивающе погладил Майкла по тыльной стороне ладони, сообщил: — Жить будешь. Обо что ты так? — Зажигалкой. — Ничего, бывает… Отдохни немного. Было очевидно, что невозможно таким образом случайно обжечься об обычную зажигалку. Разве что специально пальцы жарить над огнем. Но не мое дело. Я и так слишком многое позволил себе сегодня. Добродушно похлопал Майкла по плечу и, пошатываясь, сбежал пошёл в подсобку. Может, всё же стоит принять предложение от Луизы.

***

Холодная вода мягко стекала по разгоряченному телу. Я слишком устал за последние полгода, не помню, когда был хотя бы один день без навязчивых мыслей и работы. В голове неслись обрывистые образы из далекого и не очень прошлого: няня с Библией и рассказами про Иисуса, мама, которая ругается на вкусно пахнущей кухне, ива напротив окон общежития экономического колледжа и друг, сбежавший с деньгами с нашего первого дела по продаже б/у машин, суровый взгляд отца, не обещающий ничего хорошего. Какое-то все бестолковое и туманное. Вдруг недавнее — приятным шлейфом пронёсся запах красок и пергамента. Я закрыл глаза, представляя тонкие изящные пальцы, выводящие что-то на коже. Сначала грудь, солнечное сплетение, низ живота… затем вновь вверх, к шее и щекам. Собственные руки, смывая мыло, непроизвольно двигались вслед за призрачными поглаживаниями. Было в этом что-то по-дьявольски неправильное. Хотя, казалось бы, обычное начало разрядки после тяжелого трудового дня. Когда я приступил, перед глазами стоял привычный образ стройной блондинки, но постепенно цвет её волос менялся, длина становилась короче, а кожа из молочно-белой покрывалась загаром, превращалась в карамельно-смуглую. Дыхание у меня участилось, сердце стучало в груди так сильно, что казалось можно оглохнуть. Ноги грозили согнуться, и я опустился на колени, прижимаясь лбом к прохладной поверхности плитки. Казалось еще пара движений, и все. Но чего-то в мыслях словно не хватало, мелочи. Каждый раз, находясь на грани, меня издевательски отбрасывало из-за неё обратно. И только когда я случайно вспомнил небольшую родинку под левым глазом, пришла долгожданная разрядка. Мне тут же стало страшно до чертиков. Быстро сполоснувшись, я выскочил из ванной. Хотелось разбить себе лицо и помыться хорошенько еще раз.