Вальс на страницах истории

90-е Утро началось с очередного скандала. Маша уже перестала их считать. Как и перестала думать, что же она опять сделала не так. На этот раз она просто наводила порядок на кухне. Ну и выбросила ненужные банки из холодильника, там все равно стояли какие-то просроченные консервы, отравится ещё. Шуре её самодеятельность не понравилась. Очень. Сначала он только красочно выругался, драматично при этом заламывая исколотые руки. Затем соизволил объяснить, что данные продукты стояли про запас, и в условиях введения карточной системы и дефицита крайне необходимы. Маша, конечно, такое отношение к себе терпеть не стала: — Откуда я знала? — Да что ты вообще знаешь! И понимаешь — что? Слова больно отозвались в душе. И правда — такого Сашу она не знала и не понимала. Нет, не Сашу. Шуру Думского. Который даже во время ссоры не очень походил на привычного ей эмоционального Романова. Пылко и запальчиво спорившего, гордо доказывавшего свою правоту. Шура же не плачет и не кричит, совсем нет. Шура только смеется истерично и издевательски скалит белоснежные зубы. А Маша молчит, слов у неё давно уже не осталось. Только горькое непонимание — осталось ли в Шуре хоть что-то от того Саши, которого она любила? Пусть мир до неузнаваемости изменился, но тяжелее всего было принять именно это. Тем временем Шура, несколько успокоившись, бросил: — Чайник хоть поставь. Пить хочется, мочи нет. Газовой плитой Маша уже научилась пользоваться, но всё ещё не привыкла. Зажигалку поднесла уверенно, но на этот раз что-то не так пошло. Маша потом поняла, что слишком газ выкрутила и ждала слишком долго — а тогда не до раздумий было. Только пламя вверх полыхнуло, обдав жаром. Горячее пламя. Багровое, обжигающее. Совсем как… — Дура, отойди! Шура резко подскочил и от огня её отпихнул, как-то невзначай между ней и пламенем оказываясь. Привычным движением газ уменьшил, к ней раздраженно поворачиваясь: — Не знаешь как — не трогай. Хочешь волосы себе подпалить? И застыл, на неё глядя. — Маш? А Маше не до едких ответов совсем — мир вдруг сжался, стальным обручем голову сдавив, и перед глазами безжалостный огонь заплясал, все остальное в темноту погружая. Крики людей… Треск пламени… Так, надо успокоиться. Успокоиться. Это просто воспоминания, просто старый страх… Вдруг на плечи теплые ладони легли, и голос Шурин произнес: — Спокойно. Все хорошо. Давай, дыши медленно. Маша кивнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. В самом деле, века за веками проходят, а огня она все также боится. Глупо. Как же глупо и стыдно. Ещё и перед Сашей, которому на все плевать теперь, которого её амнезия, неприспособленность к новому миру и желание рядом быть раздражает только. И вдруг замерла, поражённо в его глаза глядя. Где-то там, в их серой глубине, в шальных расширившихся зрачках сейчас плескалось совсем не равнодушие, которое он минуту назад ей демонстрировал, а искреннее беспокойство за неё. Такое знакомое, такое родное. В этом взволнованном взгляде, пусть и затуманенном веществами, усталом и разбитом, пусть без той юной искры и открытости миру, она, словно в отражении, впервые увидела того, прежнего Сашу. Всегда её защищавшего, всегда переживавшего и знающего все её тайные страхи. Может, не все потеряно ещё, если он смотрит на неё сейчас так пристально и тянет к себе, на стул сажая? Если молча воду в чашку наливает и ей протягивает, помогает успокоиться. Да и зачем здесь слова нужны? Действия лучше них говорят. Маша хорошо знает, как больно разочаровываться, поэтому не позволяет этим мыслям дальше пойти. Может, фантазии это всё, жажда увидеть то, что потухло давно. Но в сердце все равно надежда появляется, что, быть может, получится ещё у них всё заново начать.