Вальс на страницах истории

Град-художник, нарисуй светлых нас на холсте из дождя.

Мудрый ветер, помоги мне идти и поверить в себя.

Саша кисти со стола берет, перебирает задумчиво. Новые, пушистые, недавно купленные. Давно он не держал в руках ни карандашей, ни палитры. Сначала долго не было желания, хотя в открытии «Ленинградского завода художественных красок» в 1934 году лично участвовал — всё же, первое такое в Союзе предприятие, для художников всей страны краски производящее. Потом началась война, и завод перевели на военные нужды. А его длинные, тонкие пальцы — пальцы музыканта и художника — несколько лет подряд касались лишь бесконечных отчетов, приказов, донесений. Грубых тканей формы, щипцов железных и стальных деталей. А ведь не раз приходилось и лопату в руки брать, и кирку, и оружие. Ладони больше не помнили мягкость беличьих кистей, шершавость натянутого холста и деревянную шероховатость подрамника. Другое помнили — твердость земли, ледяную обжигающую стылость зимней проруби, металл станка, теплую липкость крови и тяжесть мертвых тел. Оттого огрубели, мозолями покрылись, от вечного холода и сырости чувствительность потеряли. Получится ли у него? Маша неслышно со спины подходит, пустой, уже загрунтованный холст разглядывая. — Что ты хочешь нарисовать? — Не знаю… Может, нас? Только удастся ли? — Почему нет? — Под её прямым взглядом и у него вдруг появляется уверенность, что всё получится. Но, несмотря на это, тихо признается: — Страшно… Давно я не писал на холсте ничего. А если навык забылся? Он быстро забывается, и не получится передать… — Передать что? — Ну… чувства. То, как это в голове представляется, образы… Легкая улыбка на Машином лице исчезает, и она смотрит на него уже серьезно. Сашу кругом обходит и перед ним становится. В глаза пристально вглядывается, что-то одной ей понятное высматривая: — Ты правда так думаешь? Ему под этим насквозь пронизывающим взглядом почему-то неловко становится, словно она уличила его в чём-то постыдном. Первый порыв — безразлично пожать плечами и перевести в шутку этот разговор. Но с Машей хочется быть честным, и он отвечает: — Да. Понимаешь, картина получается хорошей, когда в неё вкладывают свои эмоции, душевные силы. А я… — А ты боишься, что в тебе их не осталось? — с еле заметной горечью заканчивает она за него. И тут же горячо возражает: — Саша, ты ведь не можешь не творить! Это твоя суть. Ты создан таким. И что бы не происходило, оно не изменит этого. — Он перебить пытается, но Маша рукой взмахивает, заставляя замолчать. — И потом… ты ведь взял в руки кисти. Может, когда начнешь, картина сама направит тебя, и ты поймёшь, что на ней хочешь увидеть… Ну что ты смеешься? — Нет-нет, я так… Красиво говоришь. — И правду, между прочим, — слегка обиженным тоном заявила Маша. Саша перевел взгляд с неё на картину и едва заметно улыбнулся: — Я знаю. Спасибо. Я попытаюсь. Решиться, на самом-то деле, непросто. Дыхание, как перед прыжком в воду, задерживает и берет коробку с масляными красками, раскладывает перед собой разноцветные тюбики. Он всегда предпочитал графику, любил сдержанную строгость чёрно-белых линий. Но к этому всегда можно вернуться позже, а сейчас хотелось яркости, красок. Света хотелось. В жизни в последнее время его страшно не хватало. Кроме, разве что… — Маша, сядешь попозировать? Саша почему-то внутренне готовится к отказу, но она молча подходит к стене напротив. — Вот так? — Да, чуть правее только. И вот туда, в угол смотри. Ага. Посидишь так немного? Маша соглашается, замирая на трехногой табуретке. А он окидывает взглядом её всю, неподвижно застывшую, со слегка растрепавшимися льняными волосами, и в сотый, в тысячный раз мысленно отмечает, насколько она красива. Писать черты её лица — знакомого и родного до каждой родинки, каждой веснушки на щеках — оказывается неожиданно легко. «Немного» растягивается на несколько часов, после чего Саша, наконец, благодарно говорит, что дальше справится сам. Больше он её в комнату не пускает, повторяя, что это сюрприз, и он хочет позже показать всё целиком. Страх, что не выйдет, уходит в процессе. Саша сам не замечает, как втягивается, увлеченно мазки кладет, детали прорабатывает, иногда отходит подальше, на результат издалека глядя, исправляет что-то. На работу у него уходит четыре дня. Кошка Москва чихает от резкого запаха разбавителя, неодобрительно на Сашу косится и всё это время демонстративно уходит спать на диван. Наконец он, с лицом, краской измазанным, в кабинет заглядывает и Машу к себе зовёт. Она заходит с легкой опаской. Всё-таки Саша долго красок не касался. Её-то не слишком заденет, как она на картине получится, но расстроится же… Для него важно это. Раньше у него получались прекрасные портреты — и люди, и города на них выходили словно живые, настоящие. Особенно любил Саша рисовать во времена Империи — сияющая круговерть балов и шелковые одеяния дам у него выходили особенно удачно. Если картина и вправду внутренний мир отражает, то не будет ли она столь же непохожей на его старые работы, как и сам Саша теперь — на себя прежнего? Маша в любом случае сделает вид, что ей понравилось. Что, в общем, бесполезно — он её ложь распознавал всегда. Медленно к мольберту приближается — и ахает. Притворяться ей не приходится. Полотно и правда светится будто, комнату светлее делая. Саша рядом с ним стоит, довольно ухмыляясь. Очень давно она не видела у него такого выражения лица, и это теплом отдается в сердце. На картине они вдвоём на борту лодки стоят, вдаль мечтательно смотрят. Всё пространство солнечными золотыми лучами пронизано, его отсветы в Сашиных волосах, в воде пляшут, легкий Машин стан подсвечивают. Нельзя сразу понять даже, закат это или рассвет. Маше почему-то кажется, что рассвет. На ней платье голубое на ветру развевается, а на Саше костюм бежевый, летний. Лица вдохновлённые, радостные, красивые, и, думается Маше, довоенные ещё. Не видно на портрете ни уставших, обведенных чёрными кругами Машиных глаз, ни Сашиной худобы. И улыбки настоящие, душевные, не вымученные. — Мы на ней такие счастливые… Какими были раньше, — немного печально отмечает Маша, подходя ближе и подбородок на Сашино плечо кладя. Но он в ответ головой качает: — Нет, Маш. Не «были». Будем.

Мы начнём новый путь…