Вальс на страницах истории

Утомлённое солнце Нежно с морем прощалось.

1941 г. Над Парком культуры плывёт упоительный аромат сирени, обволакивает город сладкой лиловой дымкой. Цветы на клумбах не отстают: предвкушая лето, распускают свои бутоны, радуя горожан разнообразием красок. Падающее за горизонт солнце игриво подсвечивает девушку с веслом перед тем, как окончательно спрятаться в оранжево-розовых облаках. И, обещая новый день, ласково касается лучами лиц прохожих. Несмотря на холодный июньский вечер, людей на парковых дорожках много. Все столики в уличном кафе заняты отдыхающими, и официанты снуют туда-сюда, едва успевая менять белоснежные скатерти. Дети, не обращая внимание на запрещающие таблички, с гиканьем носятся прямо по траве. Какая-то юная парочка стоит под фонарем и, судя по взволнованным лицам, прощается. Саша ненадолго задерживает на них взгляд — девочка вдруг хватает из рук своего спутника букет цветов, вырывается из объятий и отступает на несколько шагов. И тут же, замерев на мгновение, возвращается и обвивает руками его шею. Её избранник, тоже совсем молодой, в чистенькой форме летного училища, наклоняется к ней в ответ. Александр неловко отводит взгляд, переводя его на жену. Та стоит неподвижно у фонтана, любуясь закатом. Радужные брызги не касаются её. Лучи, миновав статую, постепенно скользят ниже. Волосы Москвы вспыхивают золотом, и Ленинград не может удержаться от соблазна коснуться их пальцами. Маша поворачивается к нему, улыбается устало. Глаза её сейчас тоже не пугающе-багряные, а тёплые, как вересковый мед. Сашины руки теребят сверток с подарком — может быть, сейчас отдать? Или где-то в более спокойном месте, где неугомонные мальчишки не норовят то и дело спихнуть окружающих в воду? — Пойдем у пруда посидим, — предлагает он наконец. Там спокойно, хорошо. В тёмной воде плавают неразлучные лебеди. После утомительной рабочей недели — самое подходящее место. Но Маша неопределенно качает головой и тянет его к набережной, где толпятся люди и звучит музыка. Александр мог бы догадаться — его жена из тех, кому шум и суета только придают силы. Впрочем, они ей сейчас очень нужны. Да и не только ей одной. Одни беззаботные дети пока не чувствуют того, что разлито в воздухе, что неясной, но давящей угрозой ложится на плечи. Поэтому Саша не спорит. Просто идет следом по асфальтированной дорожке. Его лакированные туфли тихо шуршат, а рядом стучат, отбивая ритм, Машины каблуки. А, может, буря эта их минует? Не зря ведь в высоких кабинетах до утра не гаснет свет, не зря работают их заводы и заключаются пакты? Должно же найтись решение, дипломатическое и разумное, пытается уговорить он сам себя, в глубине души понимая: если чужие войска собираются на границе, решение уже принято. Вопрос — когда. Цок. Цок. Будет. Не будет. У реки из динамиков льется танго. Парочки уже кружатся в неверном свете фонарей, и его привычно завораживают их порхающие, легкие движения. Молодые, красивые лица, влюбленные глаза, заставляющие забыть о другом. Давно он не танцевал по-настоящему. С царских времен ещё, кажется. Как и Маша. Она смотрит на танцующих с какой-то неясной жаждой, и Саша решается: — Позволь пригласить тебя? — предлагает и подает руку. Она смотрит на неё, как на что-то давно забытое, и тихо хмыкает, принимая предложение. Ворвавшись в круг, Александр, поначалу полностью поглощенный танцем, постепенно замечает, как на их пару начинают оглядываться. Сперва ему кажется, что их отточенные со временем движения слишком выделяются среди любителей, но он быстро понимает, что причина не только в этом. Танго — танец, открывающий правду, вспоминает Саша. Какие бы чувства не скрывали партнеры, как бы не прятали тайные желания, помыслы и страхи, танго раскроет их все. Этот танец не только о любви и страсти — он о том, кем двое являются друг для друга. Чувствуют ли только себя, или способны на краткий момент танца стать единым целым, слышать и ощущать другого. Этот танец не позволяет солгать. И окружающим всё, конечно, тоже прекрасно видно. Машины глаза блестят в электрическом свете, и она совершенно перестает сдерживаться. Все её движения — гимн жизни, любви и пылкой, отчаянной надежде, которую она так успешно гасит днём, но не способна скрыть сейчас. Саша ощущает то же самое и ведет свою партнершу, совершенно не обращая внимание на чужие взгляды. Для него сейчас имеет значение только один, пронзительно горящий напротив. Машино платье алое, словно знамя. Яркое, в движении развевающееся. Сашина рука скользит по гладкому шелку, уверенно притягивает к себе поближе. Москва вся будто строптивое пламя в его руках, и он прекрасно знает, как она больно умеет жечь. Но в эту минуту нет ни борьбы, ни сопротивления — только танец и безмолвный диалог глазами. Кажется, их способность слышать друг друга всё же никуда не ушла за эти годы. Наконец они останавливаются, и Маша, раскрасневшаяся, шумно дыша, оправляет подол. Саша прислоняется к парапету, пытаясь выровнять дыхание. К ним тут же подскакивают восторженные школьники с просьбой научить тоже так танцевать… Впрочем, танго вскоре сменяется вальсом, а затем вечер завершается общим веселым хороводом, в который с шутками и смехом вовлекают и их двоих. Расходятся все медленно, будто бы нехотя. Только недалеко от выхода из парка, под украшенной огнями пальмой в кадке Саша вспоминает, что так и не отдал свой подарок. Месяц ведь не виделись, а кажется — целую вечность. Хотелось порадовать чем-то красивым. Белый, с красными и синими цветами платок ложится на плечи Москвы, и Александр радуется, подмечая, как хорошо он сочетается сразу с глазами и платьем. Маша вот только грустнеет почему-то. Ласково волосы его взъерошивает и отвечает со вздохом: — Глупый… Платки дарить — к разлуке. Неужели не помнишь? Саша краснеет. — Я не знал. Не принимай тогда. Заберу, хорошо? — Что ты… он такой красивый… — отвечает, нервно теребя шелковые кисточки. Ленинград с досадой смотрит на её погрустневшее лицо, но Москва вдруг оживляется и сама перескакивает на другую тему: — Останешься ещё на несколько дней? Послезавтра важное совещание, я бы хотела, чтобы ты присутствовал. — Да… да, смогу, — отвечает он. Не то чтобы ему слишком хотелось сидеть весь день в кабинетах, выслушивая очередные туманные предположения, но другой ответ даже не приходит в голову. Саша даже обещает себе, что постарается сдерживаться и не язвить в ответ на раздражающие вопросы, которые некоторые так обожали задавать. И, может, получится провести вместе ещё немного времени. — Эй, что вы там застряли! Сказано же — парк закрывается! — вдруг вопит почти над ухом ночной сторож, и оба едва не подпрыгивают. К метро идут притихшие, уставшие. Саша то и дело подмечает на себе помрачневший Машин взгляд. Она всегда замыкалась, пыталась отстраниться после чрезмерной откровенности — неважно, ночных рассказов или исступленного выплеска эмоций в танце. Её защита, попытка выстроить стену. Очередную и совершенно бессмысленную — по крайней мере, для него. Он накидывает ей на плечи собственный пиджак, но ничего не говорит. Пусть так. Небо постепенно темнеет, и в свете городских огней совершенно не видно звезд. Где-то там, в чернильной пустоте, может быть, скрываются ответы на вопрос, что им готовит будущее, но пока вокруг тихо. Лишь на горизонте лениво разносится гром и вспыхивают редкие зарницы — ночью, наверное, начнется гроза.