Вальс на страницах истории

Веер в руках красавицы — скипетр на владение миром.

— У тебя не улицы, а сплошной каток! Как ты ходишь вообще? — А ты вот здесь иди, с краю, видишь? — Саша с непринужденной легкостью обошел препятствие в виде валяющегося у обочины куска трубы и, ни разу не споткнувшись, зашагал перед Машей по толстому льду. Леголас, по снежной вершине взбегающий, не иначе. А ей, кажется, на этот раз досталась роль гнома. Каблук в очередной раз скользнул по наледи, и нога начала предательски подворачиваться. Маша неловко взмахнула руками и собралась уже совсем неприлично растянуться на дороге, но вовремя подоспевший Саша протянул ей руку в чёрной шерстяной перчатке, подхватывая на лету. — Спасибо, — пропыхтела она. Из-под объемного шарфа прозвучало довольно невнятно, но Саша, кажется, услышал и улыбнулся уголками губ: — К твоим услугам. Так и подмывало спросить, как это ему удается так легко передвигаться по этому ледяному царству в белых кроссовках. Впрочем, Маша и так догадывалась, каким будет ответ. Годы тренировок и немного врожденного изящества, обязательно пошутил бы он с ноткой легкого самодовольства. Будто она не помнила, каким неловким тот был в юности. И сколько бесчисленных раз раздражающе оттаптывал ей ноги на балу. С тех времен многое изменилось. — Аккуратнее, — предупредил Саша, указав на особенно скользкое место. — Мы почти пришли. Маша так и не удосужилась спросить, куда это он её тащит. Муж, казалось, целенаправленно уводил её от центра города, подальше от шумных толп и гудков автомобилей, затягивая куда-то во дворы Коломны. Здесь, в этом тихом районе, даже не было багровых полотен, гвоздик и растяжек, напоминающих о недавней дате. Они вошли в проходную арку, направляясь, похоже, в сторону Фонтанки. Во дворе, на новой площадке прыгали дети, которым любая погода была нипочем. — Ты не расскажешь, куда мы всё-таки идем? — не вытерпела Маша, осторожно огибая очередную свалившуюся с крыши снежную глыбу, но ответа не последовало. Они внезапно свернули за угол и вышли к набережной. Вдалеке, у залива, маячили гигантские силуэты портовых кранов. Из трубы завода, стремящейся в отрешенно-серое, зимнее небо, клубился дым. — Хочу тебе показать одну штуку… а вот и он, — Саша, пройдя несколько фасадов, внезапно свернул в полуподвальное помещение какого-то антикварного магазина. Маша, помедлив, спустилась за ним, наклонив голову, чтобы не удариться о низкую дверную притолоку. Саша уже стоял у прилавка, и, подозвав жену, указал на скромно лежащий и совершенно спрятавшийся за шикарной сияющей брошью бело-голубой веер, украшенный перламутром и небольшими жемчужинами. Хоть и пожелтевший от времени, он был красиво и изящно выполнен, и легко можно было вообразить этот обязательный для девятнадцатого века аксессуар в руках какой-нибудь светской дамы. Но Маша уставилась на него, потеряв дар речи, вовсе не поэтому. Это был её веер! Со знакомой, оплетенной шелком деревянной ручкой, с орнаментом по краю, напоминающим листья винограда. Веер, так подходивший к одному из её любимых бальных платьев. Ошибиться она не могла. Кроме того, это был не просто один из многочисленных вееров, которые Москве полагалось иметь, как всякой приличной даме того времени. Этот веер был совершенно особенным. Именно он был в её руках, когда однажды, уже после Пожара, она впервые выразила свою симпатию ещё юному, но уже повзрослевшему Александру, наконец ставшему для неё кем-то большим, чем просто учеником и новой столицей. Как это произошло, не знала и сама. Просто однажды, на балу, получив очередное приглашение на танец, она его приняла. Танцевать с Петербургом было всяко приятнее, чем с галантно-обходительными дворянами, которые казались утомительно похожими друг на друга. Саша вёл её, как всегда, осторожно — после всего случившегося в его отношении появилось что-то новое, трепетное. Словно она была хрустальной вазой, которую он боялся разбить неловким, грубым движением. Может, это было вызвано чувством вины, которое, несмотря на любые уверения, оставалось с ним. Сквозило во взгляде, с которым он смотрел на неё каждый раз, ощущалось в касании руки. Тогда она впервые поняла: ей хочется, чтобы он её касался. Никогда не ощущавшая подобное по отношению к мужчинам, Маша долго не признавала, что всякий раз, стоит ему убрать ладонь, в невинном жесте поддержки предложенную, ей требовалось приложить усилие, чтобы не потянуться следом. И сама она не могла отказать в удовольствии положить руку на плечо, потрепать его кудри — он всё ещё по-юношески смущался, стоило ей это сделать, но теперь это не вызывало никакого недовольства. Только что-то в груди начинало биться чаще, сильнее, стоило поймать его сияющий взгляд. Москва давно жила на свете и не была наивной девчонкой, чтобы слепо отдаваться случайно возникшему чувству. Считала, что эта зарождающаяся привязанность — лишь следствие благодарности и уважения, которые она не могла к нему не испытывать. Добился желаемого, проник, наглец, в её душу. Машино доверие — вещь драгоценная, но Александр и его заслужить смог. Никогда не предавал, слово своё держал крепко, достойной столицей под её руководством стал и в наставниках уже не нуждался. Влюблен был давно и искренне, в этом она обманываться и не пыталась. А сама Маша? Да, они в самом деле стали ближе, и обида давно растворилась, ушла в прошлое. Но больше всего на свете дорожила она личной свободой. Зависеть от чего бы то ни было, пусть даже от собственного чувства — слабость, усвоить это пришлось давно. Это хорошо знала и понимала Камалия, даже разделяла такой взгляд. Но отказывать порывам сердца, бояться боли — это ведь тоже трусость? А подчиниться страху Мария не позволяла себе никогда. И теперь, сдерживая себя, всё же не могла запретить чувствовать. Поэтому в тот день, едва танец закончился, и Саша, коснувшись губами руки, ожидая получить привычный отказ, спросил, не хочет ли Мария Юрьевна прогуляться вечером в саду, взяла правой рукой раскрытый веер и медленно сложила его в левую. «Приходите. Я буду довольна.» Тогда-то, тёплой летней ночью, всё и началось. Тем же вечером она подарила свой веер Саше. Как обещание. Саша его бережно хранил столько лет, не раз она видела веер в его комнате. А после того, как их жизнь бесповоротно изменилась, Маша и думать про него забыла, даже не спрашивала, куда и в какой момент он исчез. — Он пропал в Революцию… вместе со многими другими вещами, — негромко проговорил муж, стараясь не привлекать внимание хозяина лавки. — Я, когда смог, ходил во дворец, пытался найти уцелевшие вещи, но почти всё успели разграбить. Представлять Сашу, одинокого, тенью бродящего по опустевшим залам Зимнего в надежде отыскать хоть что-то, было больно, но он и сам быстро перевёл тему: — Я его случайно увидел на днях, но у меня с собой не было наличных денег, а по карте тут никак. Всё же девятнадцатый век, хорошо сохранился, стоит немало… Здравствуйте! — громко обратился он к хозяину, кажется, уже довольно давно протиравшего одно и то же зеркало. — Могу я купить у вас вот это? Конечно. Маша не сомневалась, что муж его приобретет. После некоторого торга покупка наконец перешла в руки Петербурга, и они, звякнув колокольчиком входной двери, вышли на улицу, где мелкой крошкой сыпал снег. Маша задумчиво оглядела веер, и, взяв его в правую руку, показала им на Сашино сердце. Вспомнит ли? Саша коротко рассмеялся и, резко притянув к себе, закружил так сильно, что Маша на мгновение испугалась, что сейчас они оба полетят в реку: — Я тебя тоже.