Вальс на страницах истории

Дождь шел весь день, закончившись только к ночи, и заметно освежил поникший от палящего солнца сад. Но, несмотря на это, всё равно было жарко. Воздух казался спертым, давящим. Даже толстые бревна, из которых был сделан дом Святогора и Василисы, от этой душной тяжести не спасали. Маша, проворочавшись половину ночи, всё-таки сдалась. Поднялась с кровати, взяла телефон и вышла в коридор. Ночную рубашку она забыла в Москве, поэтому пришлось довольствоваться Сашиной запасной футболкой. Впрочем, здесь, на скрытой в новгородском лесу даче, её никто не видел, кроме мужа, которому такой вид очень даже нравился, и Великого Новгорода с Тверью, которые, похоже, безмятежно спали в своей комнате — храп Святогора в тишине августовской ночи раздавался особенно громко. Включив фонарик, она осторожно стала спускаться на первый этаж, стараясь не скрипеть половицами. Заодно стоило проверить, куда запропастился Саша, который сдался духоте на полчаса раньше и пошел проветриться во двор, сказав, что у него разболелась голова. На кухне монотонно гудел низенький холодильник «Саратов». Позевывая, Москва достала из него бутылку минеральной воды и плеснула в стакан. А потом направилась на улицу, прихватив питье с собой. Входная дверь была не заперта. Маша повернула железную ручку, вышла на крыльцо и жадно вдохнула свежий воздух. После комнатного пекла он казался благословенно холодным. — Хорошо, правда? Саша сидел на ступеньках, опираясь рукой о колено, и смотрел на жену. Его бледная кожа в лунном свете казалась почти русалочьей. В траве надоедливо стрекотали кузнечики. Над верхушками яблонь темной тенью бесшумно пронеслась какая-то большая птица. Маша присела рядом с мужем, обхватив ладонями стакан. — Неплохо. Как твоя голова? — Лучше, — шепотом отозвался Саша, переводя взгляд на небо. Маша вздохнула и тоже поглядела вверх, на звезды. Они казались маленькими и бледными, несмотря на то, что ночь была ясной. Только Большая Медведица сияла, как всегда, на своём законном месте. — Так тихо, — заговорил Саша, поспешив добавить. — Если не считать этот непрерывный стрекот, конечно. — Да, — Маша не хотела говорить о печальном на этих выходных, когда они так внезапно вырвались отдохнуть от всех дел, но фраза вырвалась сама. — Так тихо, что теперь это даже… напрягает. — Я знаю, — прозвучал простой ответ. Он правда знал, и она не стала больше ничего пояснять. Вместо этого кивнула на какую-то фотографию, которую Саша меланхолично вертел в руках: — Что это? Саша тяжко вздохнул: — Да так… Шел и увидел на тумбочке в коридоре. Узнаёшь? С чёрно-белого снимка на Машу смотрели чуть стершиеся, но улыбающиеся лица Святогора и Саши. Позади, легко узнаваемый, простирался Невский проспект. По нему спешили люди, кто-то даже немного влез в кадр, смазав угол изображения. На многих домах были леса — наверное, послевоенные годы… — Я помню — это был конец сороковых, может, самое начало пятидесятых. Мы тогда инженеров отправляли Святогору, специалистов для восстановления города, — Саша усмехнулся. — Помнится, он тогда часто приезжал и всё смущался, мол, зачем такая щедрость, вам самим нужнее… Он редко вспоминал что-то о том времени, и Маша молчала, стараясь не перебивать. — И, понимаешь, — Саша потеребил край карточки. — Вдруг пронзило мыслью, что пройдет ещё, не знаю, пятьдесят лет? Совсем немного, пара поколений, и уже не останется людей, которые знали меня Ленинградом. Она могла бы вставить что-то успокаивающее о естественном ходе вещей, но не стала. В конце концов, он знал об этом не хуже неё. Нет, за этой Сашиной фразой было что-то другое, болезненно острое. — Но ведь люди всё равно будут знать. Ты не позволишь им забыть, если я хоть немного тебя знаю, — улыбнулась Маша. В конце концов, разве огромные буквы «Город-герой Ленинград» не встречают каждого путешественника, прибывающего на Московский вокзал? — Я не совсем об этом… Да, останется — но лишь этапом в истории, именем в учебнике. — Сашин смешок вышел горьким. — Именем, которое я так ненавидел, но научился любить. И люди… они тогда учились вместе со мной, наполнили смыслом эти буквы. Наверное, в этом причина. Словно с уходом последнего из них что-то потеряется. Перестанет быть живым. Для будущих поколений это будут опять… буквы. — По-моему, ты несправедлив к ним, — вставила Маша, кладя руку ему на плечо. — Прошлое, которое мы храним… это ведь тоже часть настоящего. Оно хранится в твоих зданиях, и в сердцах детей — тоже. Чувствуют и понимают. Спорят, даже плачут, но не остаются равнодушными. Помолчав, она добавила: — Я очень хорошо понимаю эту безвозвратность. У меня подобные чувства были в девятнадцатом веке. Правда, не о людях речь, а о городе. Помнишь, раньше у меня были старинные деревянные здания? Многие исчезли в 1737 году, ты ещё совсем ребенком был. Они были так красивы… резные, собственные, только мне принадлежащие. Художники называли это «вычурной странной прелестью первопрестольной»… А после Большого пожара от них вовсе следа не осталось, и город начали отстраивать уже на европейский лад. Это было красиво, надежно. Каменные дома, улицы… но тот древний, русский, мой изначальный облик ушел навсегда, невидимо лишь в воспоминаниях остался. Как Китеж-град, ушел в легенды. После того перерождения… меня уже не беспокоили и не страшили никакие изменения, строительство, смелые архитектурные эксперименты. И сейчас это по-прежнему я, но очень важная часть меня, та, древнерусская, никогда не вернется. По Сашиному лицу скользнула тень, и он, положив фотографию на ступеньку рядом с собой, приобнял Машу руками. Она усмехнулась: — Сейчас это уже не беспокоит меня, не переживай. Просто хотела сказать: я понимаю, что ты чувствуешь. — Всё равно. Ты никогда не говорила об этом… — Не будем больше… Я ведь потом поняла, что это тоже неправда: ничто не исчезает бесследно. Даже легенды. Особенно легенды. — Да… Прости, не знаю, что такое на меня нашло: это ведь не первый раз. Ушли поколения, которые помнили меня столицей Империи, и те, кто знал меня революционным Петроградом. Это неизбежно. Даже смешно, что сегодняшняя мысль настолько меня расстроила… — Просто тебе это важно, — мягко закончила за него Маша. Саша склонил голову, и его лицо скрылось в тенях: — Да. Всё-таки важно. Маша хлебнула воды из стакана, и они оба замолчали, углубившись в каждый в свои мысли так сильно, что не расслышали шаги за спиной. — Я и слышу, кто-то на улице возится. Чего же вы не спите? — раздалось над головами. Оба, подпрыгнув, обнаружили над собой взволнованно-озабоченное лицо Твери. — Разговаривали, — протянула Москва, не желая делиться подробностями. — Простите, Василиса Ярославовна, мы вас разбудили? — виновато пробормотал Саша. — Нет, Сашенька, что ты, вы тихо говорили. А вот муженек мой храпит как медведь. Я как раз спускалась на кухню, чтобы использовать последнее действенное средство, да ваши голоса услышала. — Средство… снотворное? — полюбопытствовал Петербург. Тверь непонимающе посмотрела на него: — Что ты. Скалку. Все, переглянувшись, расхохотались так громко, что даже кузнечики умолкли. В наступившей тишине особенно звучным показался донесшийся из спальни громовой всхрап так и не проснувшегося Святогора.