Вальс на страницах истории

Из последних сил заставлял я биться сердце твоё,

Моя жизнь сгорала вместе с тобой…

Донесение Кутузова в Петербург прибывает под вечер. Но скорбная весть в город приходит раньше — слухи быстрее оказываются. Они до последнего им не верят. Только вот собственным глазам не поверить нельзя — вот он, приговор, на столе. Окончательный. Бесповоротный. Его все вместе читают. Скупые строки о невозможности удержать, о необходимости сохранить армию расплываются, не доходят до сознания. Лишь последняя строка отпечатывается в сердце чётко, черту подводит: «Принято решение оставить Москву». Лицо Императора Александра в этот момент каменеет будто. Его глаза, расширенные от потрясения, вверх и вниз по документу бегают, словно надеясь, что написанное исчезнет, преобразится сию же секунду от одного отчаянного желания. Женщины и вовсе рыдают давно, друг друга обнимая. Саша стоит по струнке и, кажется, не моргает даже. Знает — все взгляды на них с его тёзкой сейчас направлены. Смотрят с надеждой и страхом — мол, а мы теперь как же? Что дальше с нами будет? Держать маску. Держать. Император, дёрнув плечом, наказывает не беспокоить и быстрым шагом покидает гостиную, к себе направляясь. Все воспринимают это как приказ расходиться. Только у себя в покоях оказавшись, Саша горестно выдыхает. И маска разбивается вдребезги. Он кое-как на кровать падает, невидящим взглядом смотрит в пустоту и ладонями рот зажимает, давя всхлип. Не потому, что увидит кто. В комнате он один. Просто знает: даст волю чувствам — и остановиться уже не сможет. Потому что эти строки для него много, много больше, чем простая сводка. Да, читать о взятии других городов, об отступлении их войск было тяжело, каждый потерянный населенный пункт досадной болью отзывался. Но Москва… Мария Юрьевна. Его наставница. Учитель. Друг. Маша. Первопрестольная, златоглавая. Для Наполеона желанная цель и добыча. Ведь не только разграбят, разрушат, поглумятся надо всем, что дорого и свято, но сделают это дерзко, напоказ, дух сломить пытаясь. Мы, мол, ваше сердце поразили, теперь лишь ключи от вас требуются, символ покорности. Но ведь они не покорятся. И жители города — тоже. Кто бы о мире на любых условиях не пытался рассуждать. Саша вздрагивает, осененный страшной догадкой. Не отдадут на поругание… сами спалят, лишь бы врагу ничего не осталось. Ни отдыха, ни постоя, ни провизии. Пожертвовать ею, чтобы страну спасти… Без боя отдать, сжечь собственноручно. Что не предусмотрели, где просчитались, если до этого дошло? Москва ведь не одной лишь России сердце. Она — его сердце, Сашино. Встает, рукавом порывисто дорожки слез утирая. Решение принимает без колебаний, чувствует — оно единственно правильное. Замечает отстраненно, что провел вот так, в мыслях, несколько часов — за окном уже заря нового дня занимается. Нужно предупредить только. К Императору на порог влетает. И замирает, оцепенев. Александр поворачивает к нему голову. В утреннем свете седые пряди бросаются в глаза особенно ярко. Накануне не было ни одной. — Ты чего-то хотел, Саша? — спрашивает голосом пустым, усталым. Петербург спохватывается тут же, вспоминает, зачем явился: — Да. Я в Москву поеду. Сейчас. Ему не возражают. Просят лишь повременить неделю-две, пока не будет ясна их дальнейшая стратегия — помощь города тут была бы кстати. Он неохотно подчиняется, стараясь не думать, что за это время может случиться с ней.

***

В Москву Саша вместе с передовыми казачьими отрядами входит. Всё, что происходит далее, запоминает смутно, обрывочно, словно картины из кошмарного сна. Неузнаваемый, опустошенный пожаром город. Пепелище на месте знакомых улиц… Нет больше ни роскошных дворцов, ни деревянных домов горожан — всё поглощено огнём. Только колокольня Ивана Великого да Кремлевские башни гордо высятся посреди всеобщего разрушения. Но и среди них уцелели не все. Посреди груды обломков, у печной трубы, копошится старуха, выискивая что-то ей одной нужное. При виде них отшатывается, хочет убежать, но приглядывается — свои, русские — и кланяется со слезами в пояс… Развалины ещё догорают, дымят удушливо, невыносимо, так, что сдавливает легкие — этот тошнотворный запах ещё долго будет его преследовать. Машу он после долгих поисков всё же находит. Узнаёт только по золотому крестику на груди, подаренному Митей. Иначе признать голубоглазую, светловолосую красавицу-Москву невозможно решительно — пламя не пощадило ни золотых кос, ни белоснежной кожи, теперь обезображенной бесчисленными багровеющими ожогами. Поспешно вытаскивает из кармана зеркальце, подносит ко рту — его гладкая поверхность всё же затуманивается. Дышит, но очень слабо. Человек бы не выжил после такого. Но она — город, и должна очнуться, когда вернутся люди и начнут восстанавливать дома. Саша в это очень верит. Кажется, никогда в жизни не верил сильнее. Он резко, безжалостно торопит кучера, надеясь как можно скорее прибыть со своей драгоценной ношей в Петербург. Лучшие лекари руками беспомощно разводят, но Саша и без них прекрасно знает, что жизнь в ней теплится едва-едва. И сам сидит у её постели днями и ночами, неутомимо, не слушая ни уговоров, ни попыток воззвать к его благоразумию, повязки помогает менять. Смотрит на неё, на тонкое девичье тело, утопающее в бинтах и подушках. И впервые ловит себя на мысли, что пусть она сильнее всех виденных им, но в то же время она… Хрупкая. Он никогда не думал, что она такая хрупкая. Бережно недвижную ладонь сжимает в своих пальцах, склоняется над изголовьем. Раньше — только «Вы». Только «Мария Юрьевна». Но «раньше» уже не имеет никакого значения. — Машенька, родная, — хрипло. — Прости. Прости меня… Я виноват. Не защитил, другого пути не нашел… Не смог, не справился. Всё, чему учила его, чего добивался — впустую? Если самое дорогое не спас, да и до победы ещё так долго… Всё исправить теперь только одним способом можно — разгромить французов с заносчивым корсиканцем во главе. В Париж с русской армией войти, Пьера к ответу за всё призвать. Разрушенное отстроить, найти для этого лучших архитекторов. Сделать ещё краше, чем было. Не только его честь требует этого. Клянется, целуя почерневшие от ожогов пальцы: — Такое больше не повторится. Отныне и впредь… я тебя уберегу. Ему кажется, что её рука слегка сжимается в ответ.