Вальс на страницах истории

Если я не один — разве это беда?

Если нужно — она подождет, Я же слышу, как страшно трещит под тобой Ненадежный октябрьский лед.

1993 г. Время неумолимо. Маше ли не знать — каким бы крепким и устойчивым не казался привычный порядок, однажды всё неминуемо переменится. Так вышло и теперь. Политики, громогласно вещавшие с трибун о частной собственности, гласности и демократизации, скромно умолчали, какую цену придется за это заплатить. А перемены оказались совершенно не такими, как мечталось. Она обязательно отнеслась бы с иронией к этому упрямому факту, из века в век удивляющему народ. Если бы он не касался её напрямую. Глядя на происходящее, иронизировать совсем не хотелось. Распад СССР всё ещё отзывался фантомной, тоскливой болью где-то в груди. Да, в его устройстве слишком многое нужно было менять, непростой это виделось задачей. И застойно-безысходная недавняя эпоха все равно привела бы к чему-то. К чему-то такому, наверное, бы и привела. Но вот так… Это ведь словно огромный поезд на ходу пытаться развернуть. Семафор не горит, и пропал куда-то стрелочник. Запил, не иначе. Где уж тут несущийся состав разглядеть да перевести стрелку. Крушение неизбежно. Вот и перестройка провалилась. Меры принимать бы срочные, да только они безнадежно запоздали. Страна кипела, выплескивалась из бурлящего котла пена — отнюдь не белоснежная. Попытки захватить власть, разгул криминала, цинично-лживые, но красивые речи, от которых сводило зубы… Она, конечно, не могла не слушать. Как иначе — столичный статус не отменял никто. Все стороны громогласно, убедительно пытались на свою сторону склонить, в верности нового пути убедить армию и генералов. Нужно было делать вид, что есть силы внимать и разбираться. Но сил не было — словно выкачал кто, забрал без остатка вместе с воспоминаниями, как только с флагштока алое знамя спустили и к заморскому бывшему противнику в объятия кинулись. Черные, тревожащие провалы в памяти уверенности в себе совершенно не добавляли. Они пугали, сбивая с толку, но даже поделиться этим ни с кем было невозможно. Когда эта отчаянная мысль поначалу пришла к ней в голову, она лишь отмахнулась, злясь на себя за минутную слабость. Лишившаяся памяти столица! Какой соблазн попытаться ей управлять, обмануть, накормить ложью ради собственных целей! Удобнее момента и не придумаешь. Кому, кому довериться можно? Лишь архивам и фактам печатным — они, по крайней мере, беспристрастны будут. А она тем временем разберется, кто по-прежнему на её стороне, а кто нет. Даже Саше рассказать так и не решилась. Верить ему хотелось по-прежнему, безоговорочно, как всегда… но последнее, что в голове возникало — его искаженное гневом и болью лицо. Упреки, которые он бросал ей после революции. Кто знает, что с ним этот век сделал? Несмотря на отсутствующее в памяти столетие, часть недавних событий помнились четко. Подписание соглашений в Беловежской Пуще крепко засело в памяти. Там она Сашу и видела в прошлый раз, правда, мельком. Но тогда они едва парой слов обмолвились. Не до того совсем было. Если она закрывала глаза, то легко могла представить его лицо — но картина в голове вызывала больше вопросов, чем ответов. Худощавый, с отросшими волосами, неотрывно смотрящий пустым и темным взглядом на ставящих подписи глав бывших республик, он совершенно не походил на Александра Романова из прошлого. А Александра Невского она не помнила и не знала. Могли ли они за век стать друг другу чужими? Разумнее всего, конечно, было просто поговорить… Но одна мысль о том, что она всё, как на духу, раскроет, вызывала страх. Саша, наверное, не стал бы пользоваться этим знанием, только не он. Но принимать что-то на веру было слишком опрометчиво. Освоится, укрепит свои позиции, тогда и открыться можно будет. Кроме того, даже на пару дней вырваться в Санкт-Петербург и узнать всё на месте не хватало времени. От этого принимать решения было только сложнее. Как верно решить можно, если даже собственным воспоминаниям довериться нельзя? В последнее время, правда, что-то возвращалось — неожиданно, яркими болезненными вспышками. Она тогда застывала на мгновение, сжавшись от прострелившей голову боли, и пыталась ухватить за хвост возникшую в голове картинку, надеясь, что за ней последуют и другие. Съезд, на котором создали СССР. Олимпиада и улетающий в небеса мишка. Война. Москва, вся в аэростатах воздушного заграждения. Санкт-Петербург… Нет. Ленинград. После того воспоминания она долго лежала в темноте собственной спальни с открытыми глазами, не в силах сомкнуть их вновь. И наутро наконец позвонила Саше сама — но тот ответил таким холодным и незнакомым тоном, что спрашивать о личном совершенно расхотелось. Кратко рассказал ей о ходе приватизации в городе, о забастовке водителей автобусов и, уточнив, есть ли у неё ещё вопросы, повесил трубку, оставив Машу ещё более обескураженной, чем раньше. Что ещё произошло между ними? Между событиями всё ещё висел густой туман неопределенности. Приходилось наблюдать, внимать и слушать. Но к старому возврата не было уже — она это нутром чувствовала. А новое лишь предстояло осознать и понять. Реформы, которым, казалось, не было конца. Парады суверенитетов — сколько проглотить возможно. Вот только… Любой суверенитет кровью оплачивается. Так было. Так будет. Она не знала ещё, но предчувствовала — отзовется взрывами. Далекими, в горах, и близкими, от которых резко сожмет и заполошно забьется сердце. Жизнь становилась непредсказуемой и пёстрой. Вместо повсеместных и однотонных красных флагов — огромные разноцветные плакаты-растяжки по городу, рекламирующие всё подряд. Площади и стадионы, синими палатками ощетинившиеся. С приходом нового строя вскрывались болезненные язвы общества. Пугающие подвалы Черкизона, ночные бабочки у «Интуриста», разношерстная нищая вокзальная публика… Всеобщая свобода — и одновременно непонимание, что с ней делать. Хотелось покоя и тишины. И поспать. Пару суток. Поэтому звонок, в тишине квартиры раздавшийся, лишь раздражение вызвал — в кои-то веки выкроила полдня на отдых, так нет же, опять дёргают всякие-разные. — Москва слушает, — рявкнула в трубку раздраженно. — Маш, это я. Ей показалось, что она ослышалась. Чтобы Саша сам ей позвонил, да ещё домой, а не на работу? — Что-то случилось? — перешла к делу, посчитав, что для такого нужен весомый повод. Но в трубке раздалось лишь тяжелое сопение и глухой кашель. — Что с тобой? Ты заболел? — встревожилась она, прислушиваясь к долетающим звукам. В ответ раздалось хриплое: — Нет, в порядке всё. Просто подавился. — Ну так, — поторопила Маша его. Время, отведенное для сна, таяло на глазах. — Ты почему звонишь? Послышался вздох — тяжелый и какой-то неуверенный. Словно Саша решал, говорить следующую фразу или нет: — Я знаю, у нас с тобой в последнее время было много разногласий. Но речь не о том сейчас. До меня дошли некоторые слухи… ты понимаешь. После принятия недавнего указа. Я только хотел сказать, чтобы ты была осторожна. Она напряглась. Конечно, его намёк был понятен — в правительстве ходили слухи о возможности массовых беспорядков. Президент продолжал, несмотря на отстранение Верховным советом, осуществлять свои полномочия, а внутренние войска оставались ему верны. Столкновение интересов было неизбежно. И о каких разногласиях он говорил? — Маша, — Сашин голос на другом конце провода стал весомым, напряженным. — Ты не хуже меня знаешь, к чему приводит двоевластие. Это она помнила, но… сейчас ситуация выглядела совершенно другой. Другой ли? Невольно в голове всплыла фраза о том, что история повторяется дважды. И трижды, фыркнула она, и четырежды. Бессчетное число раз трагедия сменяется на фарс, чтобы вновь обернуться трагедией. Сашины опасения были понятны. Но на то, чтобы его успокоить, у неё не нашлось ни сил, ни слов. — Разберусь, — коротко ответила она в трубку, желая закончить этот бесполезный разговор. — Надеюсь на это, — прозвучало в ответ.

***

Новое октябрьское утро настало так просто и буднично, словно ничего не произошло. Не чернели копотью расстрелянные из танков стены Белого дома, у стен которого погибли сотни людей, не было штурма телецентра, не схлестнулись в хаотичных уличных боях недавние сотрудники и соседи, не догорали на обочине автомобили… Развязка противостояния оказалась всё-таки кровавой. Парламент в этой битве проиграл, и о советской власти не напоминало больше ничего. Маша не помнила, ни как наконец попала домой, ни сколько проспала — просто упала на кровать и провалилась в тяжелый, липкий сон, не обращая внимание ни на жгучие ссадины, проступившие на теле, ни на не снятую одежду. Проснулась от настойчивого, дребезжащего телефонного звонка — кому-то, должно быть, она сильно понадобилась. С ругательством села на кровати, путаясь в сползшем за ночь пиджаке. На вельветовой ткани темнело какое-то пятно, подозрительно напоминающее кровь. Маша с отвращением стянула его на пол. Нужно будет всё кинуть в стирку. И хорошенько вымыться. Голова была пустой и тяжелой. Доковыляв до телефона, торопливо сняла трубку, морщась от резкого движения. — Маша! Наконец дозвонился… И в мэрию пытался, и в Кремль, и сюда… Мрачное, тошнотворное состояние, в котором она пребывала с момента пробуждения, немного отступило от нахлынувшего тёплого чувства — Саша. Хоть кто-то за неё волнуется… — Здание мэрии сторонники парламента захватили третьего дня, но сейчас уже всё закончилось, — собственный голос ей показался чужим, деревянным. — У вас там как обстановка? — А что у нас? Ленсовет не согласен, но будто у нас есть другой выбор, кроме как подчиниться… То, что началось октябрем, им же и закончилось. Сашин тон был странным. И вообще от кратких телефонных разговоров, обрывочных новостей из его города оставалось тревожно-неприятное чувство. С Сашей что-то происходило, и ей это очень не нравилось. Она обязательно узнает, что именно… Как только более-менее наладит всё здесь. Как только сама в себе разберётся, наконец. — Но любой конец — это и начало новое, так всегда бывало, — осторожно вставила она, надеясь разговор в более спокойное русло перевести. — Неужели всегда, чтобы новое начать, нужно старое разрушить до основания? От былого отречься, флот мой почти уничтожить? Словно прошлое ничему не учит — никогда и никого, — в его доселе сдержанном голосе прорвалось отчаяние. Маша вздохнула. Философствовать в это утро ей не хотелось совершенно. — Люди есть люди, Саш. И однажды ты просто смиришься с этим. Тот горько выплюнул: — То есть всё, что мне остается, это вновь наблюдать и смиряться. Чем мы тогда от вчерашней толпы отличаемся? Только памятью? Для чего нам тогда она нужна, эта память, если изменить мы ничего не в силах. Маша нервно хихикнула. Да-а, знал бы ты, милый, что без памяти ещё хуже… Может, ему стоило знать. Но выговорить это вслух она не смогла. После тревожных, мучительных дней не получалось притворяться, что у неё есть силы на пустой разговор. Даже с Сашей. Она глянула на часы — надо же, проспала почти до обеда. Ей уже давно пора было идти. — Позже, Саш, я перезвоню, — бросила она, торопясь в ванную. На выходе из квартиры остановилась у зеркала, придирчиво оглядывая своё хмурое, помятое лицо. Его усталое выражение не могла скрыть даже ярко-красная помада, нанесенная в тон пиджака. Веки припухли, словно она неделю пила. Лучше бы пила. — Ну же, Маша, выше нос: ты со всем справишься, — подбодрила она собственное угрюмое отражение. Получилось не очень. Вздохнув, повернула ключ и вышла на улицу. Направилась к Кремлю, переступая через всё ещё разбросанные по мостовой булыжники и заточенные железные прутья. Баррикады уже начали разбирать.

***

Возвратившись домой только на следующее утро, с полчаса сидела у двери, уставившись в стенку. Может, сидела бы в такой прострации и дольше, если бы кошка Москва не прыгнула на колени, расцарапав новые колготки. Усталость была такой сильной, что не хотелось ни есть, ни спать. В голове ворочалась какая-то весь день не отступавшая мысль, и, сделав усилие, Маша наконец сформулировала её. Саше обещала позвонить. Точно. У них всю ночь совещание длилось, экстренное, как в последнее время бывало. Сейчас уже позднее утро — он должен быть дома. Быстро, пока мысль не успела ускользнуть под ворохом других неотложных дел, набрала номер и прижала трубку к уху. Гудки длились и длились, растягиваясь до бесконечности. Ритмично, словно азбукой Морзе, отстукивали сигнал о помощи. Маша досадливо отмахнулась от этой нелепой мысли, подкинутой взвинченным, утомленным до предела сознанием. Просто вышел куда-то. Или спит — у него всегда была привычка спать допоздна в выходной. Ну же, Саш, возьми трубку… Мне нужно услышать тебя… На том конце провода что-то щелкнуло, и равнодушный женский голос произнес: — Номер не отвечает. Оставьте своё сообщение на автоответчик.