Верни мне душу

— Сука! — Да как?       Антон хитро улыбается, как довольный котяра, которого долго чесали по пузику, и своей огромной ладонью загребает гору фишек со стола. — Ну чё, ещё разок? — с наигранно тяжким вздохом, явно издеваясь, спрашивает он и мельком поглядывает на своих друзей. — Да ну нахуй, как так-то? — обиженно бросает Джабраилов, смотря на выложенные карты, словно они от него что-то скрывают, — я так тебе все деньги просру! — Я уже, — добавляет смиренно Ваш, пережевывающий сушеного кальмара. — Эх, — вздыхает показушно громко Антон, — слабаки! Димон, мне кажется, или ты мне поддался? — Ага, — улыбается на наглый подкол развалившийся на диване Позов, который давно смирился со своим проигрышем, а последний час просто наблюдал за игрой друзей.       Они сидят в уютной подвальной полутёмной комнате, находящейся в одном из зданий Антона, куда постоянно приходят, чтобы поболтать о насущных делах и раскинуть картишки за большим покерным столом, на котором, кроме разбросанных карт и фишек, стоят ещё стаканы, алкоголь, закуски, пепельницы и сигары.       Антон делает глоток из своего стакана, а затем подносит к губам новомодную светящуюся электронку. Сигары он не очень любит — слишком резкие и бьющие в голову, как хорошая дурь, но всегда держит их для гостей. А вот новая молодёжная игрушка, кстати, пришлась ему по вкусу, поэтому теперь всегда валяется рядом наравне с обычными сигаретами. — Ничего-ничего, когда-нибудь я надеру тебе задницу, — грозится Игорь, смешно выставляя палец.       Антон ему говоряще улыбается, когда на мгновение поднимает голову, а потом продолжает дальше тасовать собранные со стола карты. — Может, в дурака? — предлагает, кашлянув от слишком глубокой затяжки, Ваш. — Не сегодня, нам с Позом нужно ехать на встречу с Белым скоро, — со вздохом отвечает Шастун, откидываясь на спинку кресла и поправляя воротник чёрной толстовки. — Вы разве не должны были вчера с ним встретиться? Вместе с Масленниковым? — Ваш добавляет дым из своего рта к дыму от электроники Антона, смотря вопросительно. — Нет, — качает головой тот и, потряся рукой, чтоб браслеты чуть опали вниз, бросает нехотя: — Дима ещё не оправился после встречи с... кхм, — он снова оттягивает воротник нервно, потому что даже фамилию этого человека произносить не хочется, — Поповым. Мы сегодня одни поедем.       Позов и Игорь на его слова никак не реагируют — для них эта новость уже обыденная и не свежая, а вот Саша поднимает брови в немом шоке, обводя всех поочерёдно взглядом. — В смысле? Подождите... Чего, блять? — он перестаёт курить, а сигарета так и замирает в воздухе. — Ты не знал? — удивляется Джабраилов, отпивая из своего стакана маленький глоток коньяка.       Все уставляются удивлённо на ничего невдупляющего Ваша. — Так это только позавчера было, — первым пытается успокоить того Дима, уже почти полулёжа на своём кресле и сложив руки на животе. — Ахуеть... — поражённо произносит Саша, — ахуеть! И чё вы молчали, блять? Дима живой? Что случилось вообще? Какого хуя вы ничего не говорили? Почему я обо всём узнаю последним, блять? — Тиш-тиш, — хмуро перебивает его эмоции Антон, после монотонно объясняя: — С Димой всё в порядке, жить будет. Эту новость уже второй день подряд все мусолят, я думал, и ты тоже в курсе. — Ну, Димон ещё легко отделался, между прочим. Можно сколько угодно отрицать, но Попов его людей как малолеток раскидал, — хмыкает Игорь, опуская голову и комкая в пальцах салфетку. — Бля, ну, если честно, я бы на его месте тоже так сделал, — вклинивается Дима.       Антон переводит на него недовольный взгляд.       Вот это сейчас нихуя себе поворот. — Мне кажется, или ты его защищаешь? — Нет, — отнекивается тут же Дима, улыбаясь смущённо, — просто, а ты бы так не сделал? Если бы заплатил деньги человеку, а тот бы не выполнил своё обещание, но деньги взял? По сути, Арсений забрал то, за что заплатил.       Шастун смотрит на него долго и всё ещё недовольно, а потом фыркает, потому что прав, сучара, прав, но признавать это так мерзко, так неохота, что больно почти физически.       Ладно. Хуй с ним.       Он уводит взгляд, затягиваясь.       Хуй с ними двумя. — Хорошо, Масленников и правда поступил хуёво, но Попову повезло, что смог уйти живым из клуба до того, как стало понятно, что произошло, — выжимает он из себя. — Ну... ты же дал ему уйти, а если дал ты, то никто другой бы уже не осмелился встать у него на пути, — негромко и словно невзначай говорит Дима, делая вид, будто увлечённо разглядывает потолок.       Антон раздражённо выдыхает и поджимает губы, ничего не отвечая на этот выпад. Ниже пояса, между прочим. Как бы это ни было горько, но он до сих пор не может объяснить себе тот порыв, да и не пытается особо, на самом-то деле. Наоборот, пытается забыть. Стереть из памяти. Вычеркнуть из калейдоскопа эпизодов своей жизни. Выкинуть из головы, вычистить, как убирают ненужный мусор, уничтожить безжалостно и грубо. Особенно тот момент, когда тёмные грустные глаза пошли ва-банк, ища в нём... понимание, что ли, а губы прошептали такое убитое: «Дай мне уйти». Это всё неосознанно каждый раз пробирает до мурашек и, нет, Антон не вспоминает об этом постоянно и не прокручивает у себя в голове, нет. Оно само туда лезет, пробивается через запреты и отвращение, всплывает сначала размытым пятном, а потом становится всё ярче и ярче в сознании, выжигая себе путь к размышлениям насильно. Антон это не контролирует.       Мозг человека вообще штука сложная, и он перестал с ним бороться, но всё же упёрто не хочет понимать и сопоставлять причину такого плохого настроения Попова. Не хочет думать о том его состоянии, что видел из камеры Димы во время видеозвонка, о словах Позова, когда тот приехал из клуба и рассказал, что Арсений сам подтвердил все слова Тины. Не хочет думать о том, что рассказ той же Канделаки и никакое состояние Арсения в тот самый день как-то могут быть связаны. Ему это просто не надо. Для него это просто лишнее. Просто ненужная информация, которой нет места в голове. Всё просто.       А на деле нихуя.       Дима смеётся над его растерянным лицом нагло и коварно, пока Ваш не взрывается возмущённо, привлекая внимание: — Да о чём вы, сук, вообще, говорите? Вы можете объяснить нормально, чё там произошло? — Блять, да Попов договорился с Димой, что тот отдаст ему какую-то картину. Не спрашивай, я не знаю, нахуй она ему упёрлась. Позавчера они встретились в клубе, Попов принёс деньги, но Димон не захотел отдавать ему картину. В итоге Попов их всех отпиздил и всё равно забрал картину себе, а так как это всё происходило в казино, никто ничего не видел, пока Масленников не пришёл в сознание и сам не выполз. Теперь понял? — быстро объясняет Игорь. — Нихуя себе... — выпускает Ваш, уставившись на Джабраилова так, словно тот несёт бред. — Он совсем ёбнулся, что ли? Конченый уёбок! Что с Димой в итоге? — Да всё нормально с Димой, сказали же, — уже с раздражением, но всё ещё терпеливо произносит Игорь. — Антону тогда у Балабанова и то больше досталось, а тут пара царапин, — добавляет он, не подумав, и тут же жалеет об этом, кося взгляд на изменившиеся лица Антона и Позова. — Блять, — бросает Шастун, прикрывая глаза ладонью. Он хотел, чтобы об этом никто не знал, кроме тех, кто был тогда с ним в особняке, и Димы, естественно. — Спокойно, — Позов присаживается ровно и выставляет руки, когда видит ещё более ахуевший и вопросительный взгляд Саши, чем был раньше. — Всё нормально. Это было уже давно, и ничего там страшного не было. Так, сцепились друг с другом немного. Ничего такого, — он делает акцент на последних словах и смотрит с упрёком на Игоря, на что тот строит виноватое лицо и вжимается в кресло.       Ваш, не найдя адекватных слов, чтобы обличь свои чувства, кивает и выпивает залпом коньяк в стакане, а уже через пару минут всё-таки не удерживается и метает злой взгляд в Антона. — Ты же почти его добил, почему остановился, а, Антох? Ты ж у нас тут самый-самый. Чё ты его не прикончил, когда только первые звоночки были? И чего ты сейчас ждёшь? Пока он нас тут всех перебьёт или чё, блять?! — Хуй через плечо! — громко отвечает Шастун, допивая залпом остатки спиртного в стакане и шумно ставя его после на стол. — Так нужно было. Если бы хотел с ним разобраться, уже разобрался бы давно, не сомневайся. — Понятно, — Саша кивает и резко встаёт с места, рваным движением забирая свою кожанку, висящую на спинке стула. — Давайте, пацаны, увидимся ещё. — Ты куда? — удивлённо роняет Дима, прослеживая его резкие движения взглядом. — Ты обиделся, что ли? — выпускает смешок Игорь. — Нет, — спокойно отвечает Ваш, уже держась за ручку двери на выход, — просто у меня дела есть, только сейчас вспомнил. — Он уходит, оставляя загадочность витать в прокуренном воздухе. — Блять. Ну вот и куда он пошёл? — не сильно заинтересованно спрашивает Антон, смотря на закрытые двери. — Ой, да пусть идёт куда хочет! Позлится и успокоится, — Игорь машет рукой, — не маленький мальчик уже, чтоб с ним церемониться. — А ты, блять, в следующий раз язык за зубами держи, — тут же попрекает его Антон, вставая с места. — Прости, — Джабраилов поднимает руки вверх, — случайно вылетело. — Уже? — спрашивает Дима у одевающегося Антона, потянувшись и широко зевнув. — К Белому? — Игорь поворачивается и наблюдает, как тот, после короткого кивка Антона, тоже нехотя поднимается. — Ну не к нему прям. Он-то вряд ли сам приедет, скорее из своих кого-то отправит, а так, да, — Дима надевает куртку, кивает на прощание и вместе с Антоном уходит к лестнице, оставляя Джабраилова одного в подвале вместе с полупустой бутылкой коньяка.

Четыре часа спустя.

      Глухой звук двух падающих на пол тел разносится по комнате. — Ты всего лишь смазливый сопляк, возомнивший себя королём! Белый тут ещё до тебя порядок держал, уёбок, — лысый татуированный мужик с жутким перегаром, чуть худее Антона, но такой же высокий, наваливается на него сверху и хватает за горло.       Переговоры, спокойно начавшиеся ещё два часа назад, должны были привести к какому-никакому итогу, но к последним десяти минутам, когда казалось, что решение уже близко, вот-вот сорвётся с губ, обстановка вдруг резко накалилась, и как итог Антон протирает своей байкой пол, пока на нем развалился противный человек Руслана. — Сдохни, мразь! Тебе никогда не обойти Белого! — Летцкий всё туже сцепляет руки на шее Антона, уже предчувствуя свою скорую победу. — Жаль, что ты этого не увидишь, — хрипит Антон и, приставив пистолет к его боку, делает три выстрела подряд, смотря в опешившие глаза перед собой до последнего, а после с спихивая с себя тяжелое тело. Это была одна из его самых любимых баек. Обидно. Досадно. Но ладно. Он встаёт и отряхивается, морщась от боли в шее.       Уже буквально через секунду в комнату забегают всполошенные Дима и остальные ребята, всё это время ждавшие за дверью вместе с охраной Летцкого, которую пришлось вырубить после услышанных выстрелов. — Что тут произошло? — Дима, шумно дыша, удивлённо таращится то на Шастуна, то на бездыханное тело самого чокнутого человека Руслана из всех имеющихся у того. Убийство Летцкого не предвещает абсолютно ничего хорошего, а, наоборот, доставит огромную кучу неприятностей. Хотя, судя по тому, что Белый отправил на мирные переговоры именно его, он прекрасно понимал, на что идёт.       Антон ничего не отвечает, только передёргивает плечами раздражённо, а когда в кармане звонит телефон, он, очнувшись и бросив короткое "Приберитесь тут", размашистым шагом выходит прочь из комнаты, по пути всё ещё отряхиваясь. Чувства внутри очень странные и непонятные. Вместо злости из-за неоправданно потраченного времени и созданных лишних проблем у него какое-то жутко необъяснимое смирение, что именно так и должно было произойти, что перемирие — это совершенно не их вариант и игра должна продолжаться.       Антон катастрофически спокоен и безмятежен. Смирение ощущается немного непривычно, но правильно. Он перешагивает через пару людей Летцкого, лежащих в отключке у входа, и не обращает внимания на вибрирующий телефон в кармане, который через минуту всё-таки замолкает, однако потом через ещё одну звонит снова. Кто-то слишком настырный и упёртый, не планирующий так легко сдаваться.       Раздражает.       Антон вздыхает и достаёт смартфон. Он не сбавляет шаг и не смотрит, кто звонит, просто подносит айфон к уху, всё ещё думая о том, что Белый ахуел в край и это была его последняя попытка договориться мирным путём, которую он ему дал и которую тот так безбожно проебал, отправив человека, априори не умеющего решать что-то мирно. Больше таких поблажек в его сторону не будет. Доигрался. Конечная. А он ведь правда хотел по-хорошему, но да ладно. — Слушаю, — получается хмуро и грубо. — Ой, а что такое, Антон Андреевич? Денёк хуёвый или не с той ноги встали?       Блять. Блять. Блять. Блять. Блять!       Антон резко останавливается, не дойдя пару шагов до выхода из какого-то заброшенного здания, адрес которого прислал Белый, и, убрав телефон от уха, смотрит на высветившийся контакт, надеясь, что ему показалось. Сука. Нет. Не показалось. Ебаное короткое «Попов», на которое только и хватило фантазии, глаза не радует, и внутри вместо спокойствия потихоньку разрастается тревога, потому что этот некий «Попов» — самый настоящий вестник неожиданности. Он сама непредсказуемость. Никогда не поймёшь, что от него ждать. Вот и сейчас Антон хмурится и потирает лицо рукой, набирая в лёгкие побольше воздуха и готовя себя к дальнейшему разговору, даже и близко не представляя его суть.       Вот и нахуя он звонит?       Хочется не отвечать и вообще не слышать его чуть хрипловатый низкий голос, но Антон лишь выдыхает пару секунд назад набранный воздух и снова подносит айфон к уху, продолжая свое прерванное движение к выходу из здания. — Эй? Алло? Ты там? — Что тебе надо? Я сейчас занят, — получается также хмуро и грубо. — Да так, особо ничего. Поговорить просто не с кем. Хотя-я, у меня тут человек двадцать сидит, но у всех, к сожалению, рты заклеены, поэтому не вариант, — Арсений хмыкает, — ты, наверное, скажешь: «Так отклей, чего тупишь?», но я не могу. Они меня сразу матом кроют! А это такой себе диалог, — его голос становится с неким намёком, начинает сочиться язвительностью, — а ведь ругаться матом вообще-то тут должен я.       Антон выходит на свежий воздух и сразу же щурится от яркого солнца, закидывая свободную руку в карман и едва заинтересованно слушая чужой голос. Намного внимательнее разглядывает тёмно-зелёный лес впереди, расстелившийся плотной полосой вокруг.

— Всё-таки они первые на меня напали, — продолжает свою какую-то явно нравоучительную речь Арсений, — сорвали очень важную встречу, и теперь из-за них у меня будут очень большие проблемы. А они даже не хотят извиняться, прикинь? — он зачем-то выделяет последнее слово, как будто Антон может что-то об этом знать, — и я вот правда не понимаю, что им такого сделал? Ты мне не подскажешь случайно?       Антон крепко сжимает губы, ничего не отвечая и всё так же щурясь.       «Ты, блять, в конец ебнулся?» — вертится на языке.       «Ты, сука, вообще видел, кому позвонил?» — вертится на языке.       «Мне вообще до пизды, что ты там несешь, придурок конченный», — вертится на языке.       «У меня дел по горло, а ты звонишь похвастаться, блять?» — вертится на языке.       «Я тебе, что, подружка какая-то?» — вертится на языке.       «Иди нахуй!» — вертится на языке и почти слетает с губ.       Антон с выдержкой солдата молчит. Молчит и сверлит глазами лес вдалеке. В трубке тоже раздражающая тишина, лишь чужое дыхание еле-еле щекочет динамик. Он отключается до того, как в голову начинают лезть лишние мысли, потому что именно так обычно и бывает, когда контакт «Попов» появляется где-то в зоне видимости или слышимости.       Аномально отвратительный. Вот нахуй он вообще звонил?       Антон даже не успевает что-то на этот счёт подумать и убрать телефон в карман, как тот опять звонит, и те же буквы дразнят нервы с экрана. Он не знает зачем, почему, для чего, но поднимает айфон к уху и молчит, выжидая, что неприятный абонент скажет на этот раз. — Обидно, вообще-то, — тут же слышится недовольный голос Арсения. — Ну ладно, раз намёков ты не понимаешь, скажу прямо: тут у меня твои ребятки, — он говорит это абсолютно спокойно и размеренно, — ну как твои, — смешок, — теперь уже не твои, конечно, мои получается, но если хочешь, чтобы снова стали твоими, то у тебя есть час.       Антон не выдерживает и насмешливо фыркает в сторону. Ну настолько это неправдоподобно звучит. Этого просто в принципе не может быть — его люди никогда бы не поехали к Арсению без его же разрешения.       Идиот. Ну какой же припизженный идиот. — Сука, не еби мозги, Попов, — раздражённо выдыхает он и только хочет нажать на завершение вызова, как его опережает Арсений, отключаясь первым.       Антон удивлённо поднимает брови вверх.       Блять, и свалился же на голову этот ебанутый...       Что-то подумать снова не получается, потому что в руках который раз звонит телефон. Только теперь наглый контакт требует видеосвязи. Антон чувствует поступающие нотки злости. Пока тихие, но уже отчётливые, скребущие пальчиками с длинными когтями по грудной клетке. Он сильнее сжимает айфон в ладони.       "Прекрасное" лицо Арсения возникает перед ним на экране моментально, стоит только одобрительно свайпнуть вверх.

— Я быстро, — грозно предупреждает тот, видимо, больше не настроенный шутить или кидаться загадками, и свободной от телефона рукой берет пистолет. Позади него виднеется какое-то огромное пустое помещение и серые бетонные стены с колоннами. Он куда-то быстро идёт, и всё на экране трясётся в такт его широким шагам, затем Арсений опускает взгляд вниз, явно ища кнопку переворота камеры, а Антон уже напряжённо всматривается в стекло, начиная сомневаться во всех своих доводах. И, как оказывается, совершенно не зря, ведь камера переворачивается вместе с его дыханием.       У Антона чуть ли не вылетает из рук телефон, когда перед ним на экране оказывается, — не кто-то из его ребят, конечно, — но сидит связанный и с заклеенным ртом Саша Ваш, с которым они вот недавно играли в покер, и избитые двадцать человек, некоторые из которых лежат... в отключке... В отключке же???       Попов не даёт долго насладиться умопомрачительной картиной и переводит камеру обратно на себя. При этом он не выглядит наглым, насмехающимся или радостным таким уловом, наоборот, на его лице играют явное раздражение и злость. — А теперь... — Только, блять, тронь их... — шипит зло сквозь зубы Антон, прожигая цифровое лицо сердитым взглядом, но не договаривает, потому что Арсений тут же кивает на его выпад и, не убирая камеру со своего каменного лица и смотря прямо ему в глаза, стреляет.       «Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять», — Антон считает непроизвольно, само собой. Он чувствует, как кровь убывает от лица и конечностей, а воздух — из лёгких вместе с каждым выстрелом. Дышать больше не получается, только болезненно сглотнуть образовавшийся ком в горле.       Арсений, подняв левую руку с умными часами вверх, смотрит на время. — Как я уже говорил: у тебя есть час, чтобы приехать. Адрес скину смской, — предупреждает он холодно, — и советую поторопиться, если оставшиеся тебе дороги. — Отключается он моментально, не давая вставить и слова.       Из двери показывается Дима с парой ребят, а Антон всё так же держит телефон на весу напротив лица, пока его сердце, по ощущениям, не бьётся всё то время, что он пытается осознать происходящее.       Друзья — одно из его слабых мест.       Он бегом срывается к своей машине под удивлённые взгляды и направляется по указанному в СМС адресу, до которого, при одном взгляде на карту, становится сразу же понятно: за час не успел бы доехать в любом случае. Параллельно он набирает номер Арсения и спокойно пытается уговорить того больше никого не трогать, и ему абсолютно плевать на то, как жалко и беспомощно звучит его голос, пока чужой в ответ звучит безапелляционно и непреклонно, оповещая об оставшемся у него времени. А когда в последний звонок из трубки доносится ужасающее: «У тебя осталось десять минут», Антон резко выталкивает воздух из лёгких и со злой силой кидает айфон на сиденье рядом, от которого тот отскакивает и падает вниз. — Сука!       Понимание в голове бежит ядовитым потоком через всю кровеносную систему: он ведь не успеет. Он не успевает. Арсений убьёт их всех. Не пощадит. Нет. Только не такие, как он. Уже даже не люди — монстры, у которых нет души, сострадания и принципов.       Антон это понимает, поэтому не пытается больше звонить, угрожать, пытаться договориться по-хорошему, только ещё сильнее давит на газ, выжимая бесполезный остаток.       Он не помнит, как оказывается в нужном месте. Уже не помнит, как ему сигналили вслед на дороге, как гнал на красный и забивал на все правила дорожного движения, нагло обгоняя и выезжая на встречку. Единственное, что он помнит, — так это своё колотящееся сердце и глухое понимание, что он не успел. Что уже слишком поздно. Он не смог. Подвёл. Что двадцать чёртовых минут, на которые он опоздал, растянулись целой фатальной вечностью и отчётливым пониманием, что он увидит, зайдя внутрь.       Антон резко и неаккуратно паркуется, пулей выскакивает из машины и широким шагом, почти бегом, движется к большому белому строению с серыми от времени колоннами, чем-то своим видом напоминающему театр. Ноги ватные, ноги абсолютно не слушаются. Его всего почти колотит, и только выработанный за долгие годы самоконтроль не позволяет остановиться. Не даёт отступить и вернуться назад. Не даёт сдаться, когда хаотичные мысли цепляются за страх. Только холодное самообладание помогает оставаться в реальности и идти вперёд. Ему всё равно, что его люди ещё в дороге, всё равно, что он здесь совсем один и его могут убить, что это может быть специально подстроенная ловушка. Надежды на что-то хорошее уже всё равно нет. Он просто идёт за подтверждением своих мыслей. Идёт, чтобы убедиться, что такие люди, как Арсений, забрали у него ещё одного близкого человека. Идёт, чтобы, убедившись, до конца жизни винить себя за то, что не убил Арсения раньше, когда у него, сука, была тысяча и одна возможность это сделать.       Антон, держа пистолет наготове и осматриваясь по сторонам, влетает внутрь здания. Его встречает мрачный огромный пустой зал, куда свет пробивается лишь через пыльные окна и где звук шагов по раздробленному временем бетонному полу отражается от стен. Тут никого нет, а по стоящей вокруг тишине, кажется, будто нет ни души и на всей территории. По спине пробегает холод. Ну да. Живых. Из живых тут никого нет. Антон силой прогоняет эти мысли и осторожно идёт дальше, слыша лишь хруст стекла и обломанного бетона под ногами. Он огибает обшарпанную серую стену, проходит через облезлую арку и вдруг резко выдыхает, замирая на месте и невольно опуская руку с оружием.       В голове только отчётливое в своём ахуе «пиздец» и пустота.       Перед ним в одну длинную шеренгу сидят связанные, живые, не истекающие кровью, все двадцать человек Саши и собственно он сам. Только есть один крохотный нюанс. Совсем маленький. Они все до единого абсолютно голые. На них нет ничего. Даже ёбаных трусов.       Антон, когда до его ошарашенного мозга доходит, что всё, что он видит сейчас, — не его иллюзия и ему не мерещится, прикрывает рот рукой и отворачивается, закрывая глаза.       Облегчение?       Нет.       Он словно скинул ёбаный материк с сердца, словно вынырнул из-под тонны холодной воды, в которой топил себя своими же мыслями. Дышать становится намного легче, связанные напряжением и нервами мышцы потихоньку отпускает, тело вновь возвращается к своему привычному состоянию, только руки всё ещё мелко подрагивают, напоминая о пережитом испуге.       Антон прикрывает глаза, стирая последние плохие мысли, а затем шумно и зло выдыхает через нос, заполняя мозг другими. Он поворачивается и широким шагом подходит к Вашу. Тот смотрит на него нетерпеливо и еле-еле попадает зубом о зуб от холода, трясясь всем телом, как рождественский холодец в миске, а когда с его рта безжалостным рывком снимают скотч, спрашивает сразу же недовольно, пытаясь скрыть стыд в опущенных глазах: — Чё так долго?       Антон чуть ли не дышит огнём и не стреляет молниями из глаз, смотря на него. Он грубо хватает его за лицо рукой, наклоняясь почти вплотную и шипя сердито, надрывно, с переполняющими эмоциями: — Чем ты, блять, думал?! Чем ты думал, когда попёрся к нему, сука?! Думал, что если ни у кого не получилось завалить его, то у тебя получится?! Что ты, блять, особенный?! Приехал и победил?! Думал, что всё так просто, блять?! А?! Ну что?! Попробовал?! Хорошенько он вас тут всех трахнул, мать его?!!       Ваш тяжело сглатывает, выражая на лице свою полную вину и принятие этой очевидной злости. Не пытается пререкаться и уж тем более защищаться, лишь виновато смотрит в разъярённые глаза. — Ебать! — слышится громкий выкрик Димы позади, который, только увидев эту комедийную картину перед собой, моментально закрывает глаза, морщась, — ну спасибо! И как мне теперь это развидеть? Кто-нибудь, сотрите мне память, а, умоляю!       Антон резко и грубо отворачивает лицо Саши от себя. — Надеюсь, ты сполна насладился своим позором.       Видеть их всех сейчас не хочется. На Антона злость накатывает волнами: то стихая, потому что обошлось, то снова накрывая с головой. Идиоты ведь. Может, оставить их тут мёрзнуть ещё на каких-нибудь часика два? Так. Для профилактики долбоебизма. — Развяжите их и... Сука, прикройте уже чем-нибудь!       Шастун кидает это своим в шоке замершим ребятам и выходит на улицу, потому что боится, что не справится с гневом, бурлящим кипятком в груди.       К этому времени уже совсем темнеет. Сумерки беспощадно проглатывают последний кусочек светлого неба, заставляя его пятиться всё дальше назад, куда-то за безжизненное пустое поле, где чёрные вороны копошатся в сырой земле.       Антон, достав из пачки сигарету всё ещё подрагивающими пальцами, закуривает. Первая затяжка самая желанная и нужная, разливается внутри таким непередаваемым блаженством и горечью, что он не выдерживает и прикрывает глаза, после выдыхая белый смог, а вместе с ним наконец и полноценно высвобождая весь свой страх и тревогу из лёгких.       Как же он испугался. Как же, чёрт возьми, он сильно испугался. Пусть Антон до сих пор злится на этого придурка и сам хочет его убить, но всё же Саша — его хороший друг, с которым они вместе росли с самых низов, с которым прошли огонь и воду, с которым весело проводили время вместе и который не раз выручал, когда ему, Антону, нужна была помощь. И он бы никогда в жизни не простил себе, если бы Арсений всё же сделал то, что пообещал...       Даже думать страшно.       Холодный осенний воздух приводит в чувства, встряхивает, наполняет желанным спокойствием и пониманием, что всё плохое осталось позади. Антон курит уже не так отчаянно и резко, теперь более размеренно, медленнее, выпуская серые клубы дыма и смотря чуть сощурившись на далёкий, всё больше темнеющий с каждой минутой горизонт.       Арсений обманул.       Те выстрелы по видеосвязи... Тот, получается, стрелял в пустоту, припугивал, хотел, чтобы Антон испугался. Чтобы спешил, чтобы боялся, чтобы умолял, чтобы унижался, чтобы кровь не застывала от страха в жилах, а несла его через всё тело, пропитывала им каждую клетку. Это всё он понимает отчётливо, тут даже обсуждать нечего, но он не понимает, почему Арсений так никого и не убил, когда мог, когда у него была такая возможность. Только поиздевался, насмехнулся, оставив всех сидеть голыми на холодном бетоне, а ведь мог отстрелить конечности, отрезать по пальцу или сделать что-то ещё гораздо страшнее, как на его месте, Антон уверен, поступил бы любой другой. А этот пощадил? Сжалился? Помиловал? Антон не понимает. У него это просто не укладывается в голове. Не вяжется с образом Арсения. Разрушает все стереотипы о нём. Разбивает устоявшееся мнение и впечатление. И это, чтоб его, очень неприятно. Это противно, и это хочется отрицать до самого конца, что он и делает.       Есть причина его такому снисхождению, есть, точно есть. Тот это сделал не из жалости и не по доброте душевной. Нет. Здесь что-то другое. Как всегда, какой-то хитровыебанный план. Всё сделано не просто так. Антон ему ни капли не верит и не благодарен. Он точно не будет говорить ему спасибо. Он хочет его убить. Избавиться от него раз и навсегда. Он не понимает ни одного, сука, его действия, и это так сильно бесит, что он снова чувствует, как возвращается только утихнувшая злость.       Ладно.       Антон делает несколько глубоких вдох-выдохов. Естественно, его не отпускает, уже даже сигареты не помогают, поэтому он старается на что-то отвлечься: разворачивается и идёт к зданию, звонит кому надо и просит подготовить специально обученных и нанятых для такой работы врачей к их приезду, потому что некоторым ребятам Ваша всё-таки нехило досталось, снимает свою куртку и отдаёт одному из голышей, как сделали и остальные его люди. Чуть позже они с Позовым, убедившись, что всё под контролем, уезжают решать другие запланированные дела.       Уже к самой ночи, когда Антон, уставший и вымотанный, заваливается домой, он наконец позволяет себе сбросить дневное напряжение с помощью крепкого коньяка, но перед этим идёт в душ, снимая одежду на ходу. Голова тянет и гудит, а тёплые капли расслабляют еле-еле, но всё же расслабляют, по крайней мере плечи кажутся не такими каменными. Антон трёт лицо, зачёсывает назад короткий ёжик волос, жмурится, поднимая голову кверху и подставляя её под тяжёлые капли.       Да уж. День выдался хуёвый.       Да и, честно говоря, не только этот конкретный день. Всё последнее время словно проверка на прочность, которую Антон думал, что уже давно прошёл. Бесспорно, то, чем он занимается, опасно, и он прекрасно знал, на что идёт, но всё же он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым, выжатым, опустошённым, уставшим, выпитым будто до последней капли. Настолько, что периодически появляющееся желание всё бросить и начать жизнь с чистого листа почти кажется осязаемым, чувствуется на кончиках пальцев вполне близкой вероятностью.       Останавливает всегда только одно — невозможность это сделать.       Ну кем он будет? Кто он такой? Чем займётся? Кто останется рядом? В чём будет смысл?       В нём ведь ничего, кроме темноты, не осталось. Она с ним до последнего вздоха и до первого шага в ад. Ну какая другая жизнь? Если она и есть, то не для таких людей, как Антон. Уже нет. Поздно. Когда годами убиваешь в себе всё светлое, глушишь, закрываешься от мира, подавляешь, сторонишься, избегаешь, отгораживаешься и запираешь в самом холодном углу такой же мёртвой души — выйдя за пределы тьмы, ты, опустошённый, тут же тянешься, как испуганный младенец, к ней обратно. Потому что она стала привычной. Знакомой. Она твоя суть. А там, за её пределами, только пугающая неизвестность.       Антон выходит из душа, вытирается полотенцем и пару минут бездумно смотрит в зеркало, затем одевается в домашнее и идёт на кухню за таблетками. Голова не проходит. Поел он в ресторане с Димой перед тем, как они разъехались по домам, поэтому только выпивает воды и идёт к лоджии.       Он хоть и привык к постоянному одиночеству и тишине в квартире, но сейчас от неё так тошно и тоскливо, что хочется быть хоть где, лишь бы не с ней. А в лоджии лёгкий ветер, звук машин и... обычной жизни. Такой, где ты уставший едешь с работы или где гуляешь по ночному городу с друзьями, или где, после похода в магазин, идёшь с полными пакетами в руках домой, где, лёжа на кровати вечером, улыбаешься с видосиков в ТикТоке, где шутишь и смеёшься вместе с любимыми людьми, учишься, работаешь... Живёшь. Просто живёшь. В повседневных делах и задачах, в постоянном круговороте, в суматохе, в насущном и понятном.       Антон, стоя у края, смотрит вниз и не хочет делать шаг назад, не хочет возвращаться обратно в свой мрачный мир.       Потому что тут — жизнь, а там — только мёртвые души.

      Антон последний раз окидывает взглядом улицу и отходит от края. Он идёт в комнату, хватает со стула чёрный свитер, с бара — коньяк, любимый стакан и возвращается в лоджию, только уже садится в кресло, наливает алкоголь и делает пару глотков, закрывая глаза и ощущая приятный терпкий вкус, после чего откидывается на спинку и позволяет мыслям окутать голову.       Белый.       В ближайшие дни Антон будет жёстко ворошить и накрывать все существующие точки во власти того, преследовать его людей и тех, кто с ним, на него работает. Он знает, что после этого между ними точно начнётся настоящая война, но вот только она уже началась, когда человек Руслана сегодня попытался его убить. Так что без разницы. Этого всё равно было не избежать. Они в последнее время и так ходили по острию ножа, иногда выпуская клыки, но не решаясь окончательно вцепиться в глотку, а теперь, кажется, время для этого пришло. Оба — влиятельные авторитеты в городе, оба имеют огромный бизнес, кучу людей и связей. Только вот разница в том, что Белому всего и всегда будет мало, и он слишком сильно любит власть, чтобы остановиться, а Антон просто терпеть не может, когда кто-то покушается на то, что принадлежит ему.       Итог очевиден: в городе останется только один.       Антон выпивает залпом оставшийся коньяк в стакане, задерживает его во рту надолго, открывая глаза и уставляясь в тёмное небо, а после глотает, наслаждаясь обжигающей горечью.       На тёмном небе звёзд не видно, как и в твоих глазах, полных мрака.       Арсений.       Антон как-то непроизвольно выдыхает протяжно и тяжело, потому что думать о нём не хочется. Но ох уж этот Арсений... Блядский Арсений Попов. Этот чёртов мужик с голубыми, сука, глазами. И окуда же ты только такой свалился-то, блять...       Вся проблема в том, что для Антона это уже не просто обычный мужик, новый враг, коих вокруг него вертится и появляется каждый день десятками, а, опять же, мужик с голубыми глазами, — кажущимися такими знакомыми, хотя это почти невозможно, — мужик с кучей тайн и секретов, мужик с тёмным прошлым, со своей ебанутой непредсказуемостью и кучей всего остального особенного, чего Антон не понимает и не может разгадать. И вот в этом-то и заключается вся проблема: когда в человеке находишь что-то особенное, то, что отличает его от других, от него уже не так просто избавиться.       А Арсений вот... зацепил. Ещё с самой-самой первой встречи, тогда, в сыром подвале.       Антон упрямо мотает головой, усмехаясь собственным выводам, и обновляет коньяк. Он выпивает его снова залпом и почти не морщится, после чего тянется к сигаретам, пачка которых всегда лежит на столике рядом с пепельницей.       Его не покидает раздражающая мысль, что они с Арсением могли уже где-то видеться раньше. Уж слишком голубые глаза кажутся ему знакомыми. Словно он уже их встречал, словно уже в них смотрел. Какое-то воспоминание далёкого прошлого всё время норовит появиться в памяти, когда они с ним пересекаются взглядами. И это странно.       Антон фыркает, понимая, что временные рамки слишком сильно разнятся, чтобы они могли хоть раз пересечься, и в итоге решает, что, наверное, путает его с кем-то другим. Мало ли в мире ещё голубоглазых людей, что ли?       Да и вообще. Обычно... Обычно ему не составляет и труда раскусить человека перед собой, понять, чего тот добивается и хочет сделать, предугадать ход мыслей, прочитать что-то по взгляду, но с Арсением, этим чокнутым Арсением, Антон даже себя иногда понять не может, не говоря уже о нём. Попов не просто закрытая книга, он ебаная замурованная бетонная гробница, покрытая мраком, на которую наложена тысяча проклятий, а вокруг ходят только легенды. Рядом с ним Антон учится импровизировать, потому что предугадать ход его действий невозможно. То он говорит, что убьет при первой же возможности, то, когда такая возможность выдаётся, щадит и не пользуется ей, потом опять угрожает, а уже через секунду строит из себя невинную овечку-благодетельницу. Антон заебался играть в эту русскую рулетку! У него что, дел нет других, кроме как возиться с ним?       Бесит.       Он как-то нервно и быстро выкуривает первую сигарету, тушит её в пепельнице и тянется за второй. Чувствует, как его снова потряхивает от раздражения и злости, особенно когда вспоминает пережитый сегодня инфаркт, пока ехал и думал, что Арсений убил Сашу. Антон сжимает тонкую трубочку в пальцах слишком сильно, почти пережимая фильтр, и выдыхает дым резко, через мгновение уже снова затягиваясь и начиная трясти ногой.       Нет. Так дальше продолжаться не может. Он соврал Балабанову. Он, блять, не сможет протянуть месяц. Арсений в какой-то момент точно доведёт.       Шастун быстро докуривает, решительно тянется к айфону на столе и набирает Диму, а когда тот поднимает трубку, говорит лишь короткое: "Завтра. Возле клуба Попова. В два", — ничего не объясняя и сразу отключаясь.

      Солнце в осеннюю погоду еле тёплое, уже вялое и ленивое, совсем не ласкает своими лучами, а так, проходится лишь для вида, навевая тоскливое ощущение, что зима уже совсем близко. Деревья с каждым днём всё активнее избавляются от своих пожелтевших листьев, желая встретить мороз абсолютно обнажёнными, голышом, после лишь покорно ожидая, пока декабрь припорошит их своим первым снежком или сделает им тату из инея.       Клуб Попова располагается прямо в центре, где уже в два часа дня полным-полно спешащих куда-то людей, скучающих в пробке машин и радостно идущих из школы детей. Вокруг, как всегда, оживлённо и шумно. И так как это центр, то стоящим на парковке пяти чёрным иномаркам внимание почти не уделяют — привыкли.

      Антон, расстегнув своё коричневое укороченное пальто с белым пушистым воротом, которое идёт в комплекте со свободными чёрными кожаными штанами и чёрной водолазкой, расслабленно держит пистолет в опущенной руке, а второй аккуратно приоткрывает дверь на втором этаже именитого клуба. Та не издаёт ни малейшего звука, как и подобает хорошей двери. Ну какая умница. Шастун беспрепятственно проходит внутрь просторного кабинета, почти что не дыша, и настороженно уставляется в знакомую тёмную макушку. Встреча такая "долгожданная и приятная", что невозможно сдержать лицо от счастья.       Арсений, сидящий в мягком, обитом кожей стуле и отвернувшийся лицом к задней стене, беззаботно разговаривает с кем-то по телефону, ничего не подозревая.       Антон еле заметно усмехается и тихо прикрывает за собой дверь, после чего так же тихо проходит дальше, садится в кресло у противоположной стены и немного наклоняет голову, рассматривая чужой загривок, выглядывающий из-под высокой спинки стула. — Хорошо, я понял. Спасибо тебе огромное, — Попов поднимает руку и зарывается ею в тёмные пряди волос, чуть вращаясь из стороны в сторону, но окончательно не поворачиваясь. — Всё остальное я решу сам. Ты и так сделал слишком много, не хочу тебя вмешивать.       Антон поджимает губы, отвлекаясь от этого залипательного жеста чужой руки, ерошащей, наверняка, мягкие волосы, на рассматривание кабинета. Красиво, стильно, ничего не скажешь. Взгляд не цепляется за какие-то особенные детали, говорящие что-либо о владельце. Даже на столе ничего личного, типа фотографий и статуэток, нет, всё лаконично и минималистично. — Знаю, что можешь помочь, но это не твоя война, — усмехается тем временем Арсений, — нет, даже если меня прижмёт, я к тебе не обращусь. Прости, ты и так слишком много потерял, — он замолкает ненадолго, а потом говорит словно самому себе: — Больше из-за меня никто не пострадает.       Антон резко отвлекается от разглядывания стола и поднимает взгляд на него, чуть хмурясь и подвисая на этой необычной фразе. — Ладно, — бодро говорит Попов и хлопает, судя по звонкому звуку, по своему бедру, после чего в одно движение разворачивается. — Спаси... бо, — Арсений резко замирает, задушенно кашляет и оттягивает воротник белого свитера под горло. — Прости, у меня тут, кхм, дела. Появились. Надеюсь, ещё увидимся. Взаимно. Пока. — Он откладывает телефон и уставляется на него с вопросом в глазах. — Ну привет. Давно не виделись, — насмешливо произносит Шастун, укладывая руку с пистолетом на подлокотник и акцентируя на этом чужое внимание.

      Арсений пару секунд смотрит так, словно до сих пор не верит своим глазам, а потом страдальчески мычит, прикрыв их, и трёт переносицу пальцами. — Ну я же ничего не сделал! — он открывает глаза, смотря непонимающе. — Что тебе от меня надо?       Антон пожимает плечами. — Если бы ты «что-то сделал», то это утро для тебя бы не началось, — говорит он и как бы невзначай опускает взгляд на оружие в своей руке. — Зачем я пришёл? Да так, должок вернуть, хотя это больше по твоей части, — хмыкает он, вновь поднимая глаза и следя за реакцией. — Антооон, — рычит Арсений, кося взгляд на пистолет, лежащий на подлокотнике, а уже через секунду достаёт из-под стола свой и кладёт его в такое же положение, отзеркаливая, — ты же не думаешь, что всё будет так просто? — Думаю, — железобетонно отчеканивает Антон и медленно поднимается с кресла, — всё будет даже ещё проще, — он видит, как Попов напрягается и следит за ним неотрывным взглядом. Антон останавливается посередине кабинета и взмахивает своим оружием, подзывая его к себе. — Оставь пистолет на столе и подойди сюда.       Арсений в ответ только мотает головой, смотря настороженно и цепко. Антон хмыкает и достаёт из кармана пальто телефон, тыкая пару раз в экран и поворачивая устройство к нему. — Оставь пистолет на столе и подойди сюда, — уже намного грубее повторяет он, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Арсения. Ведь на экране двенадцать его неуловимых, включая Сергея и Кристину, стоят на коленях под прицелом заряженных автоматов.       Арсений, насладившись зрелищем, словно в слоумо переводит взгляд с телефона обратно на него. И вместо всего того, что было в нём раньше, там теперь тьма-тьмущая.       Естественно. Ожидаемо. Иначе и быть не могло. — Я не буду повторять третий раз, — предупреждает холодно Шастун, бесстрашно смотря прямо в этот мрак.       Длинные тонкие пальцы нехотя разжимают пистолет, оставляя его на деревянной поверхности. Арсений, не отрывая своего тёмного взора ни на секунду, встаёт с места и, обойдя стол, направляется прямо к нему.       Антон сто раз бессовестно соврёт, если скажет, что внутри в этот момент что-то прерывисто не ёкнуло. Он всё-таки живой человек, а чужой взгляд пробирает до костей, и он с адским трудом глушит в себе желание сделать шаг назад, когда Арсений, двигаясь на него как какой-то бесстрашный хищник, подходит слишком близко. — Стоять! — всё-таки приказывает Антон, успевая оставить между ними расстояние немного больше вытянутой руки.       Арсений послушно замирает на месте и молча смотрит, и не проходит даже минуты, как всё в нём резко меняется. Уследить за его эмоциями тяжело. Теперь на лице того появляется что-то типа снисхождения и выжидания дальнейших действий. Больше никакой злости, одна лишь спокойная безмятежность и доля хитринки в голубой светлой радужке. И Антон абсолютно без понятия, что на эту огромную перемену повлияло, ведь он даже ничего не делал, совсем не двигался и не говорил, но отгоняет мимолётное замешательство от своего лица и, качнув головой вниз, приказывает грубо, чётко: — На колени.       Арсений приподнимает брови, удивлённый и явно ожидавший чего угодно, но не этого. Он растягивает губы в усмешке и изображает театральное недоумение на своём лице. — Ты же вроде пришёл отдать долг.       Ахахаха, очень смешно.

      Нет, Антону не смешно. Он смотрит пару мгновений в голубые самоуверенные глаза, а затем тыкает в экран телефона пару раз. — Зинч, а прострели-ка там кому-нибудь ногу, — говорит он легко и с дьявольским наслаждением наблюдает, как самодовольство и ирония начисто стираются с чужого лица напротив, оставляя лишь поджатые губы и всполошенный взгляд. — Как скажешь, — раздаётся по громкой связи спокойный голос вместе с одиночным выстрелом и последующим скулежом.       И, видимо, Арсений прекрасно распознает этот скулёж, потому как моментально рыпается вперёд в непонятно какой попытке. — На месте! — тут же тяжело и грубо приказывает Шастун, отходя на столько же шагов назад, на сколько приблизился тот, и наставляя на него пистолет. — Я не ты, детские сценки разыгрывать не стану. Ещё хоть пальцем шевельнёшь и, когда спустишься, увидишь только кучку трупов, — говорит он холодно, серьёзно, не давая и малейшего шанса усомниться в своих словах, а потом, чуть подумав, добавляет с язвительной колкостью, цепко и долго всматриваясь в голубые глаза: — хотя тебе ведь не привыкать, правда?       Арсений замирает на месте, сжимая кулаки, и тоже не сводит с него взгляда. Вновь разъярённого, вновь злого, но теперь немного по-другому: будто он разочаровался, не верил, что тот способен на такое. — Привык, что всё сходит с рук, да? — Вот только и Шастун теперь смотрит грозно, испепеляюще, так, что лучше действительно не двигаться. — Да, неожиданно, — подтверждает бесцветно Арсений. — Может, хочешь ещё попробовать?       В глазах Антона полыхает ядовитое зелёное пламя, обжигая острыми языками. «Сделаешь хоть шаг — и от тебя только пепел». — В другой раз обязательно.       В глазах Арсения свирепствует лютый мороз, пуская иней по позвоночнику. «Ещё один выстрел — и от тебя не останется даже пепла».       Кажется, что время, испуганное этим противостоянием, замирает, стараясь не издать и звука, чтобы случайно не попасть под раздачу, а напряжение почти ощутимо клубится по комнате, дёргая за нервы.       Антон, в повисшем молчании, неосознанно облизывает высохшие губы, продолжая упрямо вычерчивать себе дорогу в ад, открывшийся в голубых глазах напротив. Взгляд Арсения немного съезжает вниз, прослеживая движение его языка, а когда он вообще вдруг зеркалит его действие, внутренние органы предательски обдаёт терпким жаром, и всё в момент становится только ещё отвратительнее, горячее, ужаснее.       Демон. Самый настоящий.       Антон сглатывает и приподнимает высокомерно подбородок, прикладывая неимоверную силу, чтобы ни на миллиметр не сдвинуться с чужих глаз. — На колени, — проговаривая каждую букву, произносит он надменно и с нажимом. Он помнит о вчерашнем: как боялся, злился, как сердце перегоняло скорость летящей по трассе машины. Он ничего не забыл.       Арсений, всё ещё не сводя с него пристального взгляда, от которого хочется куда-то спрятаться, но не из-за того, что страшно, а совсем-совсем по иной причине, к великому неверию Антона слушается и опускается на колени. В его глазах — поражение, но абсолютно добровольное. Такое, которым сполна не насладишься, не порадуешь своё эго, потому что оно сродни поблажке, подачке с барского плеча, а в купе с его снова самоуверенным лицом и ухмылкой вообще больше напоминает ебаное издевательство.       Антону всё равно. Он делает шаг ближе и смотрит сверху вниз в его глаза. Руки, в одной из которых пистолет, а в другой телефон, чуть наклонившись, упирает в ноги.

— Теперь ты будешь умолять меня. Будешь просить никого не трогать. Будешь молить о пощаде, пока мои ребята будут отстреливать конечности твоим каждые пять минут. Медленно, по очереди. Одна за одной. Мучительно и безжалостно. Прямо сейчас, как только я позвоню, — он неосознанно задерживает дыхание, на несколько секунд пропадая в ледяном безумии глаз под собой. Арсений смотрит пугающе красиво, уверенно и непрошибаемо даже сейчас. И эти его контрасты, его покладистость, поджигают что-то внутри. А ещё, возможно, у Антона новый фетиш: стоящий на коленях Попов. — Теперь твоя очередь просить, — выдыхает он шёпотом, наклонившись к тому совсем близко и наслаждаясь тем, как рассеянно Арсений опускает взгляд на его губы, как ведётся, как почти не дышит.       Антон замечает на мгновение промелькнувший интерес в его расширившихся зрачках, запоминает зачем-то, оставляет в памяти.       Забавно получается...       И вдруг, как молния среди небесного штиля, прерывая мысли и не давая ничего осознать, сверкает чужая надменная ухмылка. — Только в твоих снах, котёнок, — бросает Арсений и, резко схватив его за ворот пальто двумя руками и провернув ахуенный в своей технике манёвр, уже через секунду оказывается сверху.       Блядство.       Антон успевает рвано вдохнуть, прежде чем скорее рефлекторно перехватить одну руку того и ударить кулаком по его наглому лицу, после замахивается в солнечное сплетение, но Попов не даёт, уже сам хватает его за запястье и его же локтем ударяет по его же рёбрам, ловко выхватывая из пальцев телефон.       Антон видит над собой замахнувшуюся руку с ножом, перед глазами пролетает вся жизнь, и он в это же мгновение подставляет пистолет к чужому боку, готовый выстрелить и, как в сопливых мелодрамах, умереть в один день, но осекается в последнюю секунду, потому что нож с хрустом врезается в стекло айфона возле уха. Антон тут же облегчённо выпускает весь воздух из лёгких, прикрыв глаза.       Не сегодня.       Его сердце колотится как бешеное, перегоняя быстрое развитие событий. Но что он за долбоёб такой, если ещё не понял, что с Арсением любой не в ту сторону сделанный шаг может стать фатальным? — Вот и всё, — Попов тяжело дышит, нависнув сверху и уложив руки по бокам от его головы, — за пару минут управились. Мой новый рекорд.       Улыбается. Сука. Он улыбается. Ещё и пошло шутит. Совсем отбитый. Конченый. Нет, ему точно лечиться надо.       Антон, всё ещё пытаясь отойти от шока, чувствует его мягкое дыхание своими распахнутыми губами и дышит также тяжело. Ловит странную вспышку дежавю, потому что вчера уже переживал подобное, когда приехал на разборку с человеком Белого. Можно закончить сейчас также... Нет, нужно закончить также!       Он приходит в себя, и его лицо становится нешуточно серьёзным. Перехватив Арсения за бок, он резко переворачивает его на спину и нависает уже сам, ощущая подступающую к горлу злость на за свой пережитый инфаркт. Причём дважды! Антон сердито ударяет пистолетом рядом с его лицом, отчего Арсений еле заметно вздрагивает и уставляется на него голубыми ледниками, готовый к последствиям своих действий. Никак не сопротивляется, даже ладони поднимает к грудной клетке, показывая, что больше ничего делать не планирует.       Ещё бы, блять. — Как же ты меня достал, Попов, блять! — рычит злобно Антон и бросает быстрый взгляд на свой продырявленный телефон с торчащим в экране ножом. — Сука! — специально кладёт руки на плечи Арсения, чуть сжимая и вдавливая в пол своим весом. — Покончить бы с тобой прямо сейчас. — Но ты не можешь, — Арсений невинно поджимает губы. — Не могу! — Антон снова сердито бьёт пистолетом по полу возле его лица, — пока не могу, блять. Но знал бы ты, как сильно хочу! — раздражённо добавляет он, сжимая ткань чужого белого свитера в своих руках сильнее. Хочется за этот свитер того поднять, встряхнуть и в пол обратно швырнуть, чтоб всю насмешку из него вытрясти, или пистолетом не по паркету ударить, а по его наглому лицу. Почему же он до сих пор ничего из этого не сделал, он, сука, и сам не понимает. — Конечно. Я знаю, — кивает Попов, тяжело сглатывая. — Я им нужен, а ты просто хороший мальчик. — Лучше заткнись, Арсений, — цедит Антон и мотает головой, отчаянно жмурясь и чувствуя, что ещё немного и он того точно застрелит. За что ему это всё, а? Он, конечно, не святоша, но прям настолько всё плохо? — Кажется, ты там хотел, чтобы я тебя умолял, так вот, умоляю, встань с меня, пожалуйста. Ты всё ещё тяжёлый. И вообще, бросай эту дурную привычку лежать на мне. Я, конечно, всё понимаю, красивый, сексуальный, но... — Заткнись!!! — Антон крепко сжимает руки на чужих плечах, дёргает вверх, а следом всё-таки хорошенько встряхивает Арсения об пол, а когда чувствует в области подбородка его горячий изумлённый выдох, сорвавшийся из тонких губ, смиренно замолчавших по его просьбе, он резко хватает свой "убитый" телефон и отстраняется, поднимаясь на ноги, потому что душно становится от чего-то и невыносимо. — Тебе уже говорили, что ты слишком агрессивный? — Арсений, сморщившись, хватается за своё плечо пальцами, разминая его. — Вставай, — грубо командует Антон, прицелившись в него пистолетом. Он вытаскивает из своего айфона красивый кинжал, кладёт его зачем-то себе в карман пальто и смотрит на экран телефона, от центра которого идут трещины во все стороны, как если бы на тонкий лёд наступили каблуком. На касания тот почти не отзывается, лагает и глючит, но отправленное две минуты назад Позовым сообщение Антон всё же видит на панели блокировки, а больше ему и не нужно. Никому ничего отстреливать он не собирался, так, лишь припугивал, как и Попов вчера. — Как я уже и говорил, я пришёл вернуть тебе должок, — он поднимает довольные глаза на смирно стоящего чуть поодаль Арсения и шагает к окну, бросая взгляд за стекло. — Иди сюда, — подзывает того к себе, не отрываясь от картины на улице.

      Арсений, сложив руки на груди, подходит. Поначалу нарочито не заинтересованно заглядывает в окно, а уже через мгновение пораженно выдыхает, придвигаясь к стеклу ближе.       Антон наблюдает за ним сбоку и ухмыляется с реакции. Понравилось, значит. Затем он снова смотрит вниз, туда, где в шеренгу стоят двенадцать почти голых, — трусы, а у Кристины и топ, на месте, улица как ни как оживленная, — ребят Попова. Их снимают и фоткают проходящие мимо люди, смеются, крутят у виска и любопытно разглядывают. Оказывается, неголодный до зрелищ центр ещё можно удивить.       Арсений поджимает губы, сверля взглядом стекло и закидывая руки в карманы штанов.       Антон окидывает его довольным взглядом, ведя дорожку с головы до ног, и обходит медленно позади, останавливаясь с другого боку, наклоняет голову и любуется проделанной работой. — Нравится?       Арсений достает одну руку из кармана и проводит пальцами по брови, прочищает горло, после поджимает раздосадованно губы, но на заданный вопрос так ничего и не отвечает.       Антон кидает взор за стекло. — Хотелось бы, конечно, для полной красоты, чтобы и ты там стоял, но... — он не успевает договорить, потому как Арсений резко разворачивается к нему и, смотря прямо в глаза, быстро стягивает с себя свитер, кидая его под ноги. — Так в чём проблема? — выдыхает он хрипло и тянет руки к ширинке своих чёрных штанов, однако Антон в тот же миг крепко хватает его за запястье, сделав шаг ближе. — С башкой у тебя проблема, — цедит он, глядя в упёртые и не желающие отступать глаза перед собой, сам же в этот момент старается не опускать взгляд на голое подтянутое тело, которое всё равно появляется в поле его зрения и светит своей идеальностью, россыпью ебучих, чтоб их, родинок, и завершается плотными очерченными мышцами в придачу. — Не бери меня на слабо. Котёнок, — сверкает глазами Арсений, сердито шепча последнее слово и придвигаясь ещё ближе к его лицу.       Котёнок. Опять блядский котёнок.       Антон резко дёргает его на себя, схватившись вместо запястья за кромку его брюк и оставляя между ними совсем ничтожное и бессмысленное расстояние, которое даже расстоянием не назовёшь, так, считанные сантиметры. — Не играй со мной, Попов, — рычит сердито Антон в тон Арсению, чуть ли не касаясь его губ и прыгая из одного голубого омута в другой. — Почему? — тот как-то нервно усмехается, тоже не смея опускать взгляд, — это заведомо провальная угроза. Ведь ты же сам сказал, что мне ничего не... — Будет, — железным тоном перебивает его Шастун и прожигает рассерженным взглядом. Ему надоели уже эти игры. Надоело что-то чувствовать к ним. Если бы только не просьба Балабанова... Он с таким удовольствием высадил бы сейчас в человека напротив всю обойму.       Арсений ничего ему не отвечает, только шумно втягивает носом воздух, смотря безотрывно и не моргая в зелёные бушующие воды, а потом вдруг ни с того ни с сего, — у него в голове какая-то своя вселенная, Антон уже понял, — игриво растягивает уголок рта в усмешке, следом неожиданно юрко и ласково проводя языком по его нижней губе.       Господи.       Антон так же резко, как и притянул, отталкивает его от себя, отчего тот вынужденно делает шаг назад и упирается задницей в подоконник, цепляется за него пальцами и смеётся, облизываясь. — Какого, блять, хрена?!       В щёки, грудь, шею ударяет жар, словно на кожу кто-то вылил раскалённый кипяток, а губы почти печёт от следов влажного чужого языка, и Антон трёт их снова и снова тыльной стороной ладони, пытаясь избавиться от этого противного чувства. Касание было всего секундным, но ощущается так, словно длилось часами. — Да ладно, котёнок, — театрально-опечаленно произносит Арсений, смотря на его поморщившееся лицо, хотя оно скорее выражает недоумение и шок, нежели отвращение, — не говори, что сам не хотел этого сделать.       Антон перестаёт тереть рот и, замерев, вскидывает на него взгляд — тёмный, тяжёлый, пробирающий. Секунда — он хватает Арсения за горло и, рывком перетащив его в сторону, бьёт голой спиной о стену, отчего тот болезненно кривится. — Блять! — Мне кажется, ты до сих пор так и не понял, с кем имеешь дело, солнце, — слова вылетают насмешливые, но голос звучит как металл, оставленный на морозе. Антон снова со всей имеющейся силой встряхивает чужое тело о бетон. — Я тебе не все те мальчики и девочки, у которых от одного твоего взгляда коленки подгибаются. Обращаясь ко мне, подбирай слова, потому что не будь ты так нужен Балабанову, стекал бы сейчас по стенке бескостной субстанцией, — Антон сильнее сжимает пальцы на коже Арсения, который давно уже перестал как-либо ёрничать и теперь только смотрит на него встревоженным хмурым взглядом, и приставляет свой пистолет к его глотке. — Ещё одна подобная вчерашней выходка, и вкус железа будет последним, что побывает в твоём рту.       Антон замирает и пару мгновений пропадает в голубой стихии, неожиданно понимая, что ему слишком нравится вид напротив. Нравится находиться так близко, наконец видя серьёзность и сосредоточенность на чужом лице. Неужели до Арсения дошло-таки, с кем он имеет дело? — Удивил, — сообщает тот ему так тихо, что если бы Антон не находился рядом, то вряд ли бы вообще услышал. — Надеюсь, это наша последняя встреча, и удивлять больше не придётся, — он делает широкий шаг назад, окидывая Арсения мрачным, недовольным взглядом, и разворачивается к выходу. Быстро спустившись по лестнице, он ураганом минует пустой зал и клянётся сюда больше не возвращаться никогда в жизни. Клянётся никогда в жизни больше не смотреть в голубые глаза и вообще никогда больше не видеть одно конкретное лицо и его ёбаную усмешку, тело, губы — особенно губы — и вообще его всего.       На Антона вновь накатывает жар при воспоминании горячего языка, и он крепко зажмуривается, пытаясь вычистить из своей памяти этот момент.

— Да ладно, котёнок, не говори, что сам не хотел этого сделать.

      Хочется пройтись ладонями по лицу, чтобы оно не так полыхало от очевидной правды, и хочется понять, что происходит там, внутри, где вместо отвращения и презрения кровь циркулирует огненной спиралью от одной лишь этой мысли.       Сука, почему его так вставляет?       Он вылетает на улицу, останавливаясь на мгновение, чтобы полюбоваться представшей картиной раздетых людей Попова, которую в тёмных кругах будут обсуждать не один день, а после кивает Позову, и они вместе со своими парнями идут по машинам. Антон с рычащим звуком мотора уезжает первым, даже скорее сбегает, лишь бы оказаться подальше, ведь он позорно не может объяснить себе ни одно своё действие рядом с этим демоном и его пристанищем.       Дима на секунду останавливается, когда, уже открывая двери в салон, замечает вышедшего на крыльцо Арсения, ловит его тусклый, совершенно не предвещающий ничего хорошего взгляд и поджимает губы, когда тот еле заметно ему кивает. Вздохнув, он переводит взор на Сергея, который смотрит с презрением в ответ, и снова вздыхает, после чего отворачивается и садится в машину, выезжая вслед за остальными. Только в заднее стекло видит, как раздетые ребята отмирают и заходят обратно в клуб, а сам Арсений, наоборот, выходит на тротуар и провожает их картель тёмным взглядом до самого конца.       «Ну вот и всё. Теперь точно доигрались».

°°°

      Арсений, одетый во всё чёрное, в чёрных очках и закрыв пол-лица тканью, почти сливаясь с царящей на улице ночью, смотрит на величественный огромный особняк, расположившийся перед ним. Чтобы найти это место, пришлось подключить все свои самые серьёзные и рискованные связи. И то, будь это кто-то другой, не Арсений, ничего бы не получилось даже с ними, потому что найти эту информацию — сродни слову «неосуществимо», а всё ради того, чтобы, возможно, живым отсюда уже не выйти.       Арсений поджимает губы и хмурится, останавливаясь всего на мгновение и всего тоже мгновение давая себе на то, чтобы передумать. Он слишком много всего повидал на своём веку, чтобы бояться кого-то теперь, но всё же есть такие люди, с которыми даже он предпочёл бы никогда и ни при каких обстоятельствах не связываться. Знаменитая на весь криминальный мир семья Чепурченко — одна из таких.       Попов широким решительным шагом двигается к тёмному зданию. Когда останавливается возле ворот и жмёт на кнопку, уже знает, что его заметили и следят, буквально чувствует на своей спине пару синих точек. Он открывает громоздкие ворота, как только раздаётся одобрительный сигнал, и заходит в огромный двор, заставленный кучей чёрных дорогих иномарок. Идёт к главной двери, совершенно не ведясь на стоящую тишину и отсутствие охраны. «Если ты чего-то не видишь, это совсем не значит, что этого нет».       Арсений уверенно поднимается по лестнице наверх, беспрепятственно минует длинный, дорого обустроенный коридор и движется вперёд на свет одной из приоткрытых дверей комнат. Его всё ещё не удивляет пустота и то, что его никто не встречает, не тормозит, не пытается остановить. Ему вообще открыли двери, Арсений уверен, чисто из-за любопытства и удивления, потому что гости тут бывают нечасто, а теперь с интересом наблюдают, что он будет делать дальше.       Это же Чепурченко.       Ему некого бояться.       Порог его дома случайно не переступают.       Арсений лично ни с кем из членов этой семьи не знаком, но в своё время, когда ещё работал на Суханова, много слышал о них. Тогда над всем главенствовал Чепурченко-старший. Под ним ходили все лучшие снайперы и киллеры города, а его услугами пользовались самые тёмные и влиятельные мафиози. Сейчас же место главного занимает младший Чепурченко — Вячеслав, так как его отец уже давно решил отойти от дел. И, судя по рассказам, тот ещё опаснее и сотрудничает теперь только с самыми верхушками, самой влиятельной элитой не только в России, а по всему миру.       Найти их логово трудно, почти невозможно, как и связаться со Славой лично, но не для Арсения, который заходит в современно обустроенный светлый зал, обращая на себя внимание всех присутствующих. Впрочем, его и так ждали. Он обводит крепких мужчин спокойным взглядом, идёт к креслу напротив молодого светловолосого парня с голубыми внимательными глазами и садится, уставившись на того в ответ. — Смело, — хмыкает Чепурченко, приподнимая брови. Выглядит он явно удивлённым. — Так это ты тот бессмертный, что искал меня последние пару дней.       Арсений, осматривая собравшихся людей в зале, понимает, что помешал какому-то собранию или разбору полётов, вот так вот нагло ворвавшись. Он чувствует, как его постепенно окружают люди Славы, доставая свои элитные автоматы, и оглядывают со всех сторон насмешливо, высокомерно. — Эй, я с тобой разговариваю, — Вячеслав привлекает внимание обратно к себе. — Кто меня тебе сдал и зачем ты пришёл? — Его вальяжная поза на кресле не меняется, ноги в чёрных свободных штанах расставлены в стороны, а расстёгнутая белая рубашка придаёт брутальности, хотя он сам по себе красивый и харизматичный, по возрасту чуть младше, чем сам Арсений. — Я хочу, чтобы ты со мной работал, — Попов снимает с лица повязку и очки, серьёзным взглядом уставляясь на Славу.       Тот пару секунд смотрит молча, а потом не выдерживает и смеётся вместе со всеми своими людьми. — Ты... — он пытается успокоиться, — вообще знаешь, куда пришёл? Вокруг оглянись, одно моё слово и ты превратишься в дуршлаг. Я ещё раз спрашиваю: ты кто такой и как меня нашёл? — Меня зовут Арсений Попов. — Мне это ничего не даёт, — надменно и уже раздражённо говорит Слава. — Хорошо, тогда позвони своему отцу и спроси, как звали того, кто много лет назад ликвидировал тридцать одного его снайпера, — невинно произносит Попов, чуть наклоняя голову.       В помещении на минуту воцаряется гробовая тишина, за которой следуют переглядки, полные неверия. — Ворон... — тихо произносит Слава, и его лицо меняется. От вальяжной позы и расслабленности не остаётся и следа на теле. Он садится ровнее, очевидно напрягается и делает жест взглядом одному из своих людей, который после тут же подходит к Арсению сзади, зажимая его горло локтем и поднося ствол к виску. Все остальные человек сорок вокруг одновременно поднимают оружие, прицеливаясь и держа палец на курке.       Арсений не выражает ни одной эмоции. Он за всю свою жизнь привык, что на него так реагируют. — Как ты смеешь заявляться сюда, да ещё и просить о том, чтобы я с тобой работал? Единственное, зачем ты мог сюда прийти, так это чтобы быстро умереть, — зло цедит Слава, наклоняясь корпусом ближе.       Арсений старается дышать размереннее, пока крепкая накачанная рука стягивает его горло. — Твоё последнее слово. — Ты уверен, что он успеет? — Арсений вгрызается в него тяжёлым профессиональным взглядом наёмника.       Чепурченко чуть щурится, внимательно следя за его лицом. О да, теперь он чувствует угрозу, и это льстит. — Я уверен, что ты не успеешь даже моргнуть.       Попов хмыкает. — Проверим?       Они пару мгновений испытывающе смотрят друг другу в глаза. Арсений следит за зрачками Славы — одно лишнее движение, и тот мужик, что сейчас его держит, ляжет первым. Слава же никак не решается проверить его навыки и рискнуть своими людьми, прекрасно помня, что отец уже совершал такую ошибку. — Твой брат, — вдруг прерывает напряжённое молчание Арсений. — Что? — хмурится Слава, точно не ожидая этих двух слов. — Твой брат, — повторяет Попов, — я знаю, где он. — Этого не может быть. Его уже лет десять не могут найти, — презрительно и неверяще фыркает Чепурченко, всё ещё находясь в напряжении и готовый в любой момент дать отмашку своим людям. — Ну тебя же я нашёл, — хрипит Попов, задыхаясь, ведь чужая мышца стискивает горло всё крепче.       Слава, чуть поразмыслив, делает небрежный жест рукой, и его человек отходит. — С чего я должен тебе верить?       Арсений медленно, потому что находится всё ещё под прицелом, достаёт из кармана телефон, открывает галерею и поворачивает экран с фотками Ивана Чепурченко, снятыми на какие-то городские камеры, в сторону Славы, лицо которого сразу меняется. — Чего ты хочешь? — после минутного шокового молчания и разглядывания фотографий в бесполезной попытке определить местность, спрашивает Вячеслав. — Я уже сказал в самом начале.       Слава насмешливо фыркает, но теперь менее уверенно. — Я вспомнил. Я уже на днях, кажется, что-то слышал про тебя. Это не ты тот человек, чьих людей Шастун раздел и выставил на всеобщее обозрение в центре города? Там тоже был какой-то бессмертный Арсений. — Мг, — хмуро соглашается Попов, неосознанно притронувшись к своему горлу при воспоминании некоторых событий.       Прошло всего два чёртовых дня, а новости, сука, дошли даже сюда. И самое противное во всём этом, что Антон прекрасно знал, каким будет результат его действий, знал, что про раздетого Ваша никто не узнает, а вот его выставленные в центре люди — самое верное решение и просто прекрасный унизительный ход. Ещё и Ваню подстрелил, из-за чего минус один человек. Белобрысая козлина. Хотя он сам тоже хорош: недооценил его способности.       Слава тем временем смеётся. — Интересно, как так получилось, что человек, который когда-то до смерти напугал моего отца, а это, замечу, не так-то просто сделать, теперь просит у меня помощи, видимо, чтобы защититься от Шастуна. Вот только хочу тебя разочаровать: я тоже против него не пойду, уж извини.       Арсений язвительно хмыкает, приподняв бровь. — Боишься?       Теперь хмыкает Слава. — А похоже? — спрашивает он, смотря со сталью в глазах, а после всё-таки объясняет спокойно, как ребёнку: — просто есть такие люди, с которыми полезно дружить, Арсений. Хоть мы с ним и мало знакомы, но до сих пор границы друг друга не переходили, хотя возможностей это сделать было достаточно как у него, так и у меня. И ты не стоишь того, чтобы мы с ним стали врагами.       Арсений кивает. — Расслабься, ты мне нужен не для него. С ним я сам разберусь.       Слава неверяще усмехается. — Мы просто играем, — немного раздражённо бросает Арсений, перестав тереть шею. Любое упоминание Шастуна, как и тот сам, его бесит, поэтому он старается быстрее сменить тему: — Настоящая моя проблема - это Балабанов и, кажется, Руслан Белый. — Ну это другое дело, — Чепурченко снова вальяжно откидывается на спинку кресла. — Белый уже давно под моим пристальным вниманием, а вот с Балабановым могут возникнуть проблемы, но мне это даже на руку, как и паре моих клиентов, так что тебе повезло. — Отлично, — снисходительно улыбается кончиками губ Арсений. — Сделаем так, — Слава ставит локти на подлокотники и сцепляет пальцы в замок перед лицом, — ты даёшь мне координаты местонахождения моего брата, а я тебе в помощь своих людей, идёт?       Арсений цокает, хмурясь. — Нет. — «Нет»? Ты, наверное, не понял, но я сейчас могу запросто убить тебя, так что не ты тут диктуешь условия, — грубеет Чепурченко. — Да, но вместе со мной умрёт и последний твой шанс найти брата, — самодовольно парирует Арсений, — так что вот что я предлагаю: ты, — он делает акцент, — лично работаешь со мной, уже этим отваживая от меня половину городской нечисти, а я даю тебе каждый день видео- или фотодоказательство того, что твой брат жив и я действительно знаю, где он находится. Можешь не волноваться, у него всё хорошо, так что спешить тебе некуда, но зато, когда твои услуги мне будут больше не нужны (это недели две, максимум три), я отдам тебе его координаты. По рукам? Или ты, прячась за этими стенами, уже подзабыл все свои навыки?       Чепурченко глубоко и тяжело вздыхает, не реагируя на подкол и долго всматриваясь в его безмятежные голубые глаза своими такими же голубыми, наверняка, пытаясь всё обмозговать. Определённо, не может не чувствовать силу Арсения, его уверенность и уже загорающийся внутри себя азарт, ведь впервые за очень долгое время перед ним сидит кто-то с такой же сильной энергетикой и равный ему. Именно этот факт, скорее всего, и подкупает окончательно, если не считать наконец найденного брата, который давным-давно, сбегая от кровавого следа их отца, затерялся бесследно в больших городах. — Это будет самый легендарный камбэк в истории криминального мира, ты же понимаешь? — усмехается Слава, облизываясь. Если уж и выходить в свет, то только так: под руку с самым разыскиваемым и опасным наёмником последних времён, против двух одних из самых авторитетных и влиятельных людей города.       Арсений зеркалит его усмешку в ответ, а в глазах горит огонь запала и предвкушения. — На это и расчёт.