Верни мне душу

      Антон, широко расставив уставшие за день ноги, сидит в кресле в своей спальной комнате, где горит только одна настольная лампа, и мелкими глотками осушает уже второй бокал виски. Смотрит в никуда, потому что перед собой всё равно ничего не видит — мысли, мысли, мысли. На часах время близится к двенадцати ночи, а сон всё никак не подкрадывается, шепча, что сегодня ожидается очередная бессонная ночь. Хотя после всего произошедшего о другом исходе и речи быть не может. Такое чувство, словно по нему проехались и катком, и грузовиком, и всеми средствами передвижения в мире в принципе. Причём одновременно. Друг за другом. Внутри неприятно и погано, а что самое ужасное — от самого себя. Алкоголь не помогает избавиться от этих чувств или отпустить то, что произошло. Он всего лишь притупляет понимание, сглаживает углы, размывает картинку, чтобы было не так больно смотреть на всё это. Мысли в голове хаотично пихаются и толпятся, как люди в час пик где-нибудь в метро, и сделать с этим ничего не получается. Разве что просто давать им то, чего они так хотят — разорвать душу в клочья.       Впереди, на двуспальной кровати, устланной чёрной наволочкой и покрытой такого же цвета одеялом, слышится возня и копошение. Карина, невероятно красивая дочь одного из сегодняшних приглашённых гостей, в отличие от Антона, уже давно видит чуть ли не десятый сон, тихо посапывая в подушку и ни о чём не беспокоясь. Антон ей, по правде говоря, очень сильно завидует.       Он с ней знаком довольно давно, и они уже тогда безбожно и откровенно флиртовали друг с другом, а сегодня девушка сама, увидев, как он одним из первых покидает мероприятие, шустро запрыгнула к нему в машину, ожидая приятного продолжения вечера наедине. Антон не смог ей отказать, уж слишком та игриво настаивала и, мурлыча всякие нежности на ухо всю дорогу, просила. Он сдался под её чарами и теперь немного чувствует себя мерзавцем, словно он кого-то предал. Однако, если так подумать, то он ведь никому ничего не обещал и никогда никому не принадлежал, чтобы так себя чувствовать. И уж тем более он никому ничего не должен. Он ни разу не клялся в вечной верности, любви до самой смерти, не соглашался на отношения. Единственное, что ему всегда было нужно, — это отвлечься, и он ни от кого это не скрывал. Карина не стала исключением.       Конечно, всё это больше смахивает на жалкие и бессмысленные оправдания, а он и правда мерзавец и подонок. Антон знает. И ему... всё равно. Возможно, когда-нибудь жизнь преподнесёт ему урок, возвращая всё сделанное бумерангом и ударяя по тем же местам, по которым не единожды бил он сам, но это будет потом, не сегодня, не сейчас. В данную минуту ему философски похуй. Он уже любил когда-то давно, а потом больно обжигался, собирая себя по обломкам ещё много месяцев, потерянные детали которых до сих пор не может найти, как бы ни старался. Зато он собрал достаточно сил, чтобы теперь обжигать самому. Больше Антон никому, кроме себя, принадлежать не будет. Хватит. Пусть те, кто его так хочет иметь у себя, обижаются и злятся сами, страдают, но он больше не отдаст даже крохотную частичку себя кому-то другому. Потому что, как оказалось, людям не особо-то и нужны эти частички тебя. Они, как дети, наигравшись, возвращают их обратно, мол: «Возьми, мне уже не нужно», а ты их берёшь и с грустью понимаешь, что ни одна из них уже не подходит тебе.       Так люди и ломаются, раздавая каждому по кусочку.       Антон глубоко и прерывисто вздыхает от того тоскливого вывода, который сам же сделал, и тянет к губам стакан.       Бе-з-на-де-ж-но-с-ть.       В этот момент айфон, заряжающийся на прикроватной тумбочке, звонко вибрирует уведомлением. Антон косит на него безразличный пустой взгляд. Ему так всё равно, кто и что там от него хочет. Вот почему его никогда не спрашивают, чего хочет он? Может, ему вообще всё это нахрен не упёрлось? Эти войны, конфликты, противостояния. Какого хрена его должны ебать чужие «надо»? Надо, надо, надо.       Задрали.       Шастун тянет губами горькую жидкость в граненом стакане, а затем откладывает его на столик рядом, вставая и в пару шагов забирая айфон. Как бы ни хотелось, но он прекрасно понимает, что это может быть что-то важное, то, что не будет ждать утра, вопросы, которые требуют его срочного решения прямо сейчас. Он всё-таки лидер и не имеет права подвести своих людей только потому, что на него напала хандра.       Антон плюхается обратно в нагретое своей задницей кресло, мимолётным взглядом убеждаясь, что Карина всё ещё мирно спит. Он снова берёт в руку стакан с виски и только после этого заходит в телеграм. Видит очень много непрочитанных сообщений от друзей, знакомых, разных людей, важных людей, но в этом списке только лишь одно имя моментально привлекает всё его внимание. Попов

29 октября

Кажется, я должен перед тобой извиниться... 23:54       Антон читает, неосознанно затаив дыхание, и вот вроде буквы все ему знакомые, а понять он всё равно ничего не может. Извиниться? Попов? Перед ним? Он ещё пару раз читает написанное и гасит экран, начиная задумчиво вертеть телефон в руке. Отправляя Кричевского с извинениями, он, конечно, предполагал, что это даст какой-никакой результат, но чтобы прям раскаяние от Арсения... Это уже интересно.       Антон выпивает залпом всё содержимое стакана, чувствуя, как вместо ликования и довольного мурлыканья почесавшей пузико гордости подступает раздражение.       А был же такой хороший вечер... Ну надо же.       Он хмыкает подавленно.       Как какой-то человек всего лишь одним своим сообщением может убить всю расслабленность и спокойствие, с таким трудом добытые.       Невероятно просто.       Просто невероятно.       Антон цепляется за обиду. Ему не нужны его извинения, вообще ничего от него не нужно. Он послал Кричевского, чтобы тот, во-первых, искупил свою вину и вернул его, Антона, доверие, а во-вторых, потому что дал Арсению некое обещание и должен был его выполнить. На этом всё! Он старался не для того, чтобы вызвать чувство вины или совести. Хотя о чём это он вообще? У этого ледовитого океана нет ни стыда, ни совести. У него из чувств только... Только чувство стиля, чтоб его.       Антон резко подрывается и идёт злым шагом на кухню, чтобы обновить выпивку, после чего курит пару минут у открытого окна, вдыхая холодный свежий воздух так глубоко, как будто до этого вообще не дышал. И думает, думает, думает о сообщении Арсения. Злится. Всё-таки ликует. Бесится. Радуется. Злорадствует. Снова злится. Усмехается такой чужой наивности. Прощение, ага. Ещё чего. После всего, что он сделал? Да пусть хоть на колени встанет и салют в его честь запустит, где яркие шары выстроятся в слово «прости» — он даже не дрогнет.       Антон думает. Бесится. Злится.       Думает.       Выкурив сигарету, он возвращается в спальню. Сначала решает уже просто лечь и как-нибудь, с горем пополам, но попытаться заснуть, ведь, как говорят люди: «Главное — это начать, а там уже само как-то полезет». Однако поддаётся странному чувству недосказанности и хватает с кресла айфон, уходя в гостиную, дабы не мешать Карине спать своими вздохами-охами негодования, которые он издаёт, сам того не контролируя. Просто Попов бесит его до скрежета зубов, чтоб его, сука.       Запрыгнув на диван вместе с ногами, Антон тут же заглядывает в телеграм. Он не ждёт, что Арсений что-то ещё напишет, скорее, хочет перечитать его сообщение, чтобы убедиться, что ему не приснилось. Вдруг это всё его ночной кошмар? Когда он открывает приложение, то диалог показывает плюс одно непрочитанное, и он сразу же читает его. Попов Я знаю, что ты здесь! 00:03       Поздравляю, блять!       Антону так сильно хочется хоть что-то ответить, аж пальцы чешутся, но он не позволяет себе, только прожигает буквы на экране сердитым взглядом. Он так зол на всё, что Арсений сегодня, уже вчера точнее, сделал, что ему хочется, чтобы тот помучился как следует. Хочется, чтобы понял, что, вот так вот, не подумав, проебал своими тупыми выходками.       В открытом диалоге появляется ещё одно сообщение. Попов Это обида? 00.05       Антон хмыкает и приподнимает брови, удивлённый такой проницательностью. Попов Окей! Ладно! Ладно!!! Допустим, ты прав. И я облажался. Поговорим? 00:08       «Допустим, ты прав».       У Антона скулы ходят ходуном от раздражения. Он откидывается на спинку дивана, подносит палец к губам и начинает трясти ногой, уставившись в экран айфона. Несмотря на негодование, ему до жути интересно, что будет дальше в этом душещипательном монологе Арсения. Попов Ведёшь себя как ребёнок! 00:10       Спокойствие как рукой снимает, и Антон хватает ртом воздух, не зная, на чём выплеснуть своё негодование и возмущение. Это он-то ведёт себя как ребёнок? Это он-то? Хватает всего одного сообщения, чтобы он подорвался, возмущённо подавшись корпусом вперёд, упёрся локтями в колени, а телефон держал уже двумя руками. Молчать становится, ух как, трудно на такие выпады. Ух как трудно. Попов Бесишь! 00:11       Блять!       Антон спрыгивает с дивана и начинает ходить взад-вперёд, сердито уставившись в экран. Он собирает все силы, чтобы не выпустить весь свой гнев через буквы в ответ. Ему хочется выкинуть телефон в окно, замахнуться со всей силы и да подальше, желательно, чтоб до лба Попова, но он лишь продолжает просверливать открытый диалог горящим от такой наглости взглядом. Тот вывел его из себя всего за пару секунд. Удивительная способность.       Надо срочно успокоиться, пока дом не загорелся.       Антон останавливается и делает вдох-выдох пару раз, прикрыв глаза. Попов Серьёзно, так и будешь молчать? 00:13 — Серьёзно, так и буду молчать, — тут же забыв о всех своих моральных установках, о спокойствии и менее бурном реагировании, передразнивает вслух, противно кривя лицо и голос, Антон. Попов Игнор, значит 00:14 — Не прошло и ста лет, — отвечает Антон, выдохнув и сев на диван. Фух. Что-то он слишком сильно завёлся, его аж в пот бросило. Он берёт забытый стакан виски и отпивает пару глотков, всё так же неотрывно глядя в телефон. Почему-то, несмотря на всё раздражение, он с жадностью проглатывает каждое новое сообщение. Попов А как же давать людям второй шанс? 00:16       Арсений спать явно не планирует. Сдаваться тоже. Антону даже становится немного приятно. Такое упорство льстит его самолюбию. Ведь он тому, получается, нужен, а раз так, то пусть покажет насколько сильно.       Он откидывается на спинку дивана, задумываясь о своём выводе, и смущённо стряхивает со штанов невидимые пылинки. Понимает это, осекается, кашляет, собирает лицо и хмурится. Что это он? Ещё совсем недавно его чуть ли не трясло от злости, а теперь... Что с ним происходит? Нееет, всё, достаточно на сегодня алкоголя. И Арсения тоже достаточно...       Антон трёт глаза и выключает телефон, но тот в этот же момент, скотина такая, чтоб тебя, падла, пиликает пришедшим уведомлением, и он не выдерживает любопытства, хватает в руки смартфон и заходит в телеграм. Попов Я не так безнадёжен, как тебе кажется, честно))) 00:19 — Сомневаюсь, — шепчет спокойно и умиротворённо Антон, прикусывая губу и ожидая, пока Арсений по ту сторону ещё что-то напечатает, а тот ведь напечатает, точно напечатает. Попов Ну и хрен с тобой! 00:20       Антон фырчит, поднимая бровь удивлённо. Неужели? И всё равно продолжает ждать.       Арсения хватает всего на пару минут. Попов Ой, всё, надоел! Хочешь, в качестве извинений пришлю тебе самый огромный букет цветов? Настолько огромный, что тебе придётся искать квартиру побольше? Хочешь? Только представь, он будет такой розовый-розовый, огромный-огромный, на него слетятся все проснувшиеся от спячки бабочки и птички города, а ты будешь среди них, как Белоснежка, но если что-то ответишь, конечно же, сразу сочту за отказ))) 00:23       Идиот.       Антон держит лицо до последнего, поджимает губы, не позволяя себе даже улыбку, но всё равно в какой-то момент неминуемо трескается. Ну какой же идиот. Через ещё одно мгновение понимает, с какой рожей сидит, и тут же себя одергивает, снова строя на лице серьёзность, но только лишь до следующего сообщения, потому что после него губы снова предательски растягиваются. Попов Ну и ладно! Ну и пожалуйста! Молчание знак согласия! 00:25 Попов Я бы спросил, какие ты любишь, но ты ведь не ответишь, поэтому на мой вкус 00:26 Попов Закажу тебе самые колючие. И вонючие! Прям как ты! 00:27 Попов Ладно, спиздел, ты не вонючий 00:28 Попов Очень даже вкусно пахнешь. Уж извини, должен же я был взять что-то с твоей привычки вечно лежать на мне. Кстати, не то чтобы я был прям против. В других обстоятельствах, может, и очень даже за))) 00:29 — Блять, — Антон, сидя с абсолютно треснувшим лицом, куксится насмешливо и мотает головой, а ещё всеми силами старается игнорировать нечто жаром вспыхнувшее в животе и на щеках. — Что за придурок... Попов Не вонючий, но колючий как кактус. О, кактус! А это идея! 00:30       Антон закатывает глаза и продолжает пересиливать себя, дабы совсем не расплыться в предательской улыбке от чужих глупых сообщений. Арсений... Ну что за дурак? Попов Спокойной ночи, Антон 00.25       Шастун с призрачным сожалением где-то совсем глубоко внутри себя читает, очевидно, последнее сообщение и кивает. — И тебе, Арсений, — шепчет он задумчиво, ещё раз скользнув взглядом по буквам, после чего гасит экран. Какой же этот Арсений всё-таки дурак, а. Какой дурак...       Так, стоп!       Антон резко трясёт головой. Чтобы вернуть себе адекватное восприятие ситуации, вспоминает победный взгляд Попова, когда тот выходил от Иршевского. Помогает. Ещё как помогает. Наплывшее на него тупое наваждение как рукой снимает. Он дёргано встаёт с места, ошарашенный своим же поведением.       Попов — монстр, бездушный ублюдок. За его милой улыбкой скрываются миллиарды острых, как лезвие бритвы, клыков, а за одним, вроде очевидным, намерением — ещё двадцать тысяч неочевидных. Его голубые глаза — это ледяная мрачная бездна. Ты захочешь в них искупаться, заворожённый их красотой, но провалишься, словно в январскую прорубь, а там окоченеешь мгновенно. Его обоняние — это Адамово яблоко: откусишь его и умрёшь. Его слова — ветер, который нежно касается пальцев, волос, но потом уносится прочь, словно его и не было, оставляя после себя лишь фантомное ощущение. Все его обещания — призраки. Ты будешь видеть лишь то, что хочешь видеть, но на самом деле их не существует. И за всем этим коварным, хорошо выстроенным образом стоит его бездушная тёмная сущность.       Бездушная. Определённо.       Антон вспоминает слова Леонида Михайловича о том, что душа всегда находит отражение в другой, и ему становится совсем уж не по себе, потому что он не знает: то ли это Арсений настолько бездушный, что аж страшно становится, то ли он сам уже давно потерял свою, отчего и не может всё это время разглядеть что-то в Попове. Это наводит на мысли совсем уж мрачные, и Шастун ретируется в лоджию, чтобы последний разок покурить, окончательно привести себя в чувства, а после, как бы это ни было трудно, но попытаться заснуть, иначе он заживо съест себя своими же размышлениями.       Совсем под утро, когда солнце даже ещё не подошло к горизонту, Карина нежно будит его поцелуем в щеку и шепчет, что уходит, дабы не нарваться на гнев своего отца. Антон с трудом просыпается и неохотно провожает её, после проваливаясь в сон ещё на пару часов, ровно до того момента, пока в двери настойчиво не звонят. Поначалу он думает, что до сих пор спит и этот мелодичный звон исходит из его головы, но когда тот прекращается на пару секунд, а потом доносится снова, сомнений в его реальности не остаётся. Что странно, ведь гостей он не ждёт, на дом ничего не заказывал и идей, кто там может быть в такую рань, нет никаких.       Шастун мычит мученически, садится на кровать, трёт лицо и с трудом открывает оба глаза, начиная потихоньку осознавать, кто он и зачем появился на свет, после чего встаёт, ерошит волосы и накидывает на себя вчерашнюю рубашку, небрежно брошенную на спинку кровати. Дабы не выглядеть совсем уж помятым (мало ли кто может быть за дверью), топает к зеркалу в коридоре и приводит себя в человекоподобный вид. Когда после всех манипуляций наконец открывает двери, ему тут же с порога приветливо улыбается их консьерж, крепкий мужчина лет пятидесяти, раньше служивший в авиации, — Виталий Иванович. Вот уж кого он точно не ожидал увидеть, проснувшись с утра. Хотя какое утро? На часах двенадцать. — Антон Андреевич, добрый день, я вас разбудил? — интересуется вежливо консьерж. — Всё в порядке, что-то случилось? — хрипит сонным голосом Антон, пытаясь изобразить заинтересованность на лице. Ведь ему так интересно, что же там такого произошло. Благо, это не те дома в Воронеже, в которых он жил раньше. Тут никто не обделается посреди бела дня в лифте и тебя не заставят платить за сломанный домофон. — Нет, не переживайте, у нас тоже всё в порядке, — уверяет его бодро Виталий в ответ, — тут просто вам курьером прислали кое-что.       В их доме вход посторонним строго запрещён, — ага, на словах, — даже пиццу доставляют только охранники либо консьержи, поэтому Виталий под уже по-настоящему заинтересованный взгляд Антона отходит, кидая кому-то громкое "Заносите!"       Заносите? Кого...       Антон чувствует, как брови сами собой ошарашенно ползут вверх, не спрашивая, когда из-за стены три человека, обхватив белоснежную корзину с разных сторон, ставят перед ним огромный, просто нереально громадный букет голубых пушистых...       Васильков. — Ебать... — Э, Антон Андреевич, с вами всё в порядке? — Виталий наклоняет голову вбок, заглядывая в шокированные и немигающие глаза.       Антон на мгновение словно в камень превращается, смотря очевидно тупым взглядом на цветы. Он прокашливается, чеша затылок в недоумении, и сипит, поперхнувшись слюной: — Вы уверены, что оно мне? — Ну, курьер назвал ваш номер квартиры и фамилию, так что да.       Пизда. — Нам... занести? — Виталий внимательно его рассматривает. — А? — Антон вообще не здесь. Он смотрит круглыми глазами на синего пушистого монстра перед собой и заторможенно понимает, чьих это может быть рук дело.       Арсений. — Нам занести букет к вам? Или куда? — переспрашивает Виталий Иванович, растерянно смотря на трех других мужчин рядом. — А... Эээ... Нет... уберите. Зачем они мне? — выдаёт Шастун, хмурясь и вводя всех в ступор. Грузчики пожимают плечами и только хватаются за края корзины, как через секунду он неожиданно, даже для самого себя, переобувается: — То есть нет, подождите, эээ, оставьте здесь, ладно, — он неловко отходит назад, освобождая дорогу в коридор. Консьерж тоже отходит, а рабочие снова хватаются за корзину, не без труда затаскивая цветы внутрь. Дверной проем оказывается маловат для таких размеров, и Виталию Ивановичу даже в какой-то момент приходится надавить на корзину с другой стороны, силой протискивая ту вперёд, как застрявшего Винни-Пуха, но в конце концов шикарный презент оставляют у ног Антона.       Ну. Нихуя. Себе.       Единственное, что появляется у него в голове, пока он смотрит на это... это нечто.       То есть, Арсений ночью не шутил?       Минута — и Антон полностью осознаёт, что у его ног сейчас реально стоят цветы, наподобие тех, что дарят богатые ухажёры девушкам, да что там далеко ходить, что он сам дарил своим пассиям. — Вот же чокнутый! — громко выносит он вердикт, как только все уходят, закрывая за собой двери. — Не, ну какой же ебанутый! — теперь чуть более возмущённо. Ему, блять, что теперь с ними делать-то?       Красота васильков его, конечно, раздражает.       Антон осторожно присаживается на корточки и наклоняется к синим, пестрящим своей яркостью цветам. То, что они очень красивые, — спору нет, но ему впервые в жизни кто-то дарит цветы, и этот кто-то оказывается, блять, Попов? Похоже на какую-то шутку, а если происходящее с ним сейчас не сон, то точно самый настоящий кошмар наяву.       Ему буквально слышится ехидный шёпот вселенной: «Поздравляем, Антон Андреевич, вы стали счастливым обладателем букета от человека, который обычно приносит только неприятности». И она вот теперь там сверху со смехом наблюдает, как её грозного авторитета выбивает из колеи какая-то охапка полевых цветочков и, как забавно однако, такая махина криминального мира превращается в морально раздавленного котёнка просто потому, что один какой-то наёмник решил похулиганить.       Антон и правда сидит на корточках и не может отвести сложный взгляд от голубых лепестков, но не потому, что ему прям сильно нравится, а потому что он в ужасе от реальности, где Арсений заказывает ему на дом цветы... Арсений. Попов. Наёмник этот пустоголовый. Они враги, они ненавидят друг друга, единственный вариант, где тот мог принести ему цветы, — так это на его могилку. Всё. — Ну какой же ебанутый, — шепчет Антон и проводит пальцами по василькам, словно всё ещё не веря, что это происходит наяву. Ему ведь никогда не дарили цветы. Он дарил - ему нет.       Он нервно отводит глаза, словно боится, что васильки сейчас заговорят и спросят, понравилось ли ему. А ему не понравилось... Ему страшно. Потому что жить в мире, где Арсений присылает цветы, значит, что вселенная официально сошла с ума.       Поджав губы, Антон позволяет себе на мгновение поддаться какому-то глупому порыву: наклоняется, прикрывает глаза и вдыхает еле ощутимый запах. Сразу же ощущает странное чувство внутри себя, новое, совершенно незнакомое, но невероятно приятное, соблазняющее всё внутри пойти навстречу этому жесту в знак извинения и дальнейшего примирения. Это странно, ведь это просто цветы, и не самые роскошные, но от них всё равно пробирает.       Антон аккуратно касается нежных лепестков, невесомо ведёт по ним ладонью. Ему становится интересно, почему именно васильки? Среди всех существующих цветов, среди всего этого обилия красоты: роз, лилий, тюльпанов, хризантем, пионов, да чего угодно, почему выбор пал на васильки? Он бы вот никогда не додумался подарить их. Хотя очень зря. Пусть они просты по своей сути, но именно поэтому и необычайно красивы, из ряда вон выходящие. Неожиданно. Неординарный выбор. В принципе, наверное, глупо было ожидать от Арсения чего-то банального. Это же Арсений.       Васильки ему подходят.       Не ядовитый плющ, и на том спасибо.       Антон не сдерживается и выдаёт смешок вместе с тяжким вздохом. Пиздец, ебанутый. Псих. Вот так вот просто взял и прислал цветы. Сумасшедший.       Он наконец встаёт, потому что ноги затекли, да и слишком долго медитировал над собственным позором, и хватает корзину за ручку, чтобы заволочь её в спальню. Это удаётся с трудом, потому что ему только казалось, что цветы такие все из себя воздушные и нежные. Он волочит эту махину в спальню, шипя под нос проклятия на тему того, что если Арсений хотел передать ему извинения, то мог бы отправить что-то более лёгкое, что-то, что хотя бы честно весит столько, сколько выглядит, а не эти чёртовы васильки, которые оказываются тяжелее, чем весь его криминальный авторитет и из-за которых он рискует надорвать себе спину.       Антон ставит свой неожиданный презент прямо напротив кровати — не хочет оставлять в коридоре на виду. Вдруг кто-то из пацанов заявится или ещё кто придёт неожиданно, — он морально не готов видеть их лица и объяснять, откуда у него эта романтика, и даже не блатная.       Ещё пару минут задумчиво и трепетно потрогав резные голубые лепестки, он выходит из спальни, направляясь в душ. У него сегодня очень много дел и очень мало времени. Ещё Позов возвращается вечером, и он обязательно должен с ним поговорить о случившемся, спросить совета, ну а сейчас ему нужно ехать в компанию, чтобы уладить дела с дубайским проектом, поэтому Антон быстро умывается, приводит себя в порядок, одевается и, наскоро засунув в рот какой-то залежалый батончик одновременно с кофе, вылетает из дома.       По дороге, на громкой связи, он обсуждает дела с Масленниковым о скорой встрече и о том, что нужно собирать людей и готовиться к предстоящему конфликту с Белым. Они должны встретиться все вместе с лидерами группировок и обсудить дальнейшие действия по устранению того. Это тоже в приоритете.       Когда он уже подъезжает к компании, ему звонит Балабанов, и Антон так и чует, что звонит тот не просто вежливо поинтересоваться самочувствием. Он хотел было даже не поднимать, нагло игнорировать, но в последний момент осекается: не было бы важно — не звонил. Артём никогда просто так не тревожит, к сожалению, поэтому Антон с грустью принимает звонок.       Балабанов по ту сторону здоровается бодро, для вежливости интересуется делами и, еле дослушав ответ, просит подъехать к шести часам в его резиденцию. Естественно. Как же иначе. Антон сначала отнекивается, ссылаясь на сильную занятость и забитый график, но Артём всё-таки уламывает, говоря о срочности и сильной необходимости его визита, но зачем и почему в итоге так и не объясняет, сказав, что он всё узнает, когда приедет. Антону ничего не остаётся, кроме как смириться со своей участью, хотя раздражение на такие выходки колет где-то внутри проглоченной иголкой. Когда он уже научится говорить твёрдое «нет»? У него дел и так много, а тут ещё непонятно зачем переться за город надо. Нельзя, что ли, было поближе где встретится?       Антон паркуется на своём привычном месте, курит пару минут на улице, подготавливая себя к работе, и поднимается в офис. Уже возле дверей кабинета его встречает ассистентка Вика, тут же подпрыгивая со своего рабочего места и приглаживая чёрное длинное платье, которое отлично облегает её стройную фигуру и подчёркивает идеальный блонд. Её красивые зелёные глаза обрамлены накрашенными тушью густыми ресницами, а на милом лице появляется доброжелательная вежливая улыбка. — Доброе утро, Антон Андреевич, совет директоров уже ожидает вас в главном конференц-зале, — отчеканивает лаконично девушка. — Уже? — удивлённо роняет Шастун. — Вы просили собрать всех сразу же, как только они придут, — чуть более растерянно отвечает Виктория, боясь, что могла что-то напутать.       Антон ей кивает, мол, ясно, и заходит в свой кабинет, быстро оставляет на вешалке куртку и сумку, после чего снова выходит в коридор, минует пару дверей и открывает нужную, ту, за которой уже собрались и ждут его человек одиннадцать. — Здравствуйте, — здоровается он громко, ловя на себе любопытные взгляды коллег. — Привет, — Стас первым встаёт из-за длинного стола для переговоров, чтобы пожать ему руку.       Антон сжимает его чуть холодную ладонь, а следом по пути к своему креслу здоровается и со всеми остальными руководителями разных отделов компании. Он усаживается в самом начале стола, вальяжно откидываясь на спинку и внимательно всех ещё раз оглядывая. — Ну, что расскажете?       Почему-то этот вопрос сразу же вызывает сильную эмоцию неловкости и покашливаний между коллегами, странные переглядки и молчание. Антон недоуменно наблюдает за этим, в конце концов останавливаясь взглядом на поджавшем губы Стасе. — Ну говори, — вздыхает он, наклоняясь и складывая по-деловому руки на столе, уже понимая, что предвидится проблема.       Стас прочищает горло и нервно поправляет галстук, оттягивая время до последней секундочки. — Эм... Как сказать-то... В общем, Белый... Ну, Руслан Белый. Он... Он, короче, каким-то образом перекупил двух наших крупных поставщиков материалов и забрал пару мелких клиентов, — Шеминов передёргивает плечами, — а ещё, кхм, он тоже подал заявку на участие в проекте «Новый Дубай», — выдыхает он пулей и сразу же опускает глаза, не выдерживая нахмурившегося взгляда напротив. Как, собственно, и все остальные за столом - смотрят куда угодно, но только не на реакцию своего босса.       Антон хмурится недолго, лишь то время, пока переваривается сказанное. Точнее, оно никак не переваривается, оно бурлит и просится наружу в виде отборного мата. Он смеётся, не веря. — Что значит, забрал наших клиентов и поставщиков, блять, это же не его профиль? — а вот он уже опять хмурится, и голос строгий-строгий. — Да мы сами в шоке, — пожимает плечами Вероника, пухловатая женщина в деловом чёрном костюме, глава их финансового отдела. У неё длинные чёрные волосы и яркие зелёные глаза на приятном лице. — Вчера узнали и так и не поняли, почему они решили этим заняться. Раньше их компания в подобном никогда не была заинтересована, и поэтому мы не были с ними конкурентами в таких делах, а сейчас... Даже не знаю, что произошло. — Антон Андреевич, — внимание перенимает Михаил, худенький блондинистый мужчина в очках, глава производственной части, — компания Руслана Белого, без сомнений, очень большая и престижная, так что если они и вправду решили заняться этим проектом, то у нас большие проблемы. Они сильные конкуренты, пожалуй, сильнейшие из всех имеющихся на данный момент. — Да, нам нужно будет придумать не просто хороший проект, а что-то невероятное, чтобы он понравился заказчикам больше, — поддерживает Стас, вертя в руках чёрную ручку, — но понятное дело, что поставщиков и других наших клиентов он забирает намеренно, — он стреляет в Антона говорящим взглядом.       Тот, сидя с нахмуренными бровями, ловит его намёк на развязанную войну и задумчиво кивает, пока остальные коллеги продолжают высказываться на эту тему. Антон слушает их, но второстепенно, больше думая о том, что вот Белый и сделал свой первый шаг. Признаться честно — неожиданный. Они никогда не пересекались в этой части их бизнеса, потому что у них совсем разные профили, а теперь вот как. Значит, Белый решил играть сразу же по-крупному. Ну что ж. Ну что ж. Посмотрим, кто в итоге потеряет больше козырей. — Значит, мы приложим все усилия, чтобы быть лучше. Это наша сфера, мы в ней профессионалы, — отвечает тем временем Ирина PR-директору Виталию. — Приложим, но кто знает, что придумали они, — отвечает ей тот. — Через час организуйте мне собрание с креативной группой, — резко перебивает Антон, снова возвращая к себе внимание и нарушая всеобщий галдёж и споры, — а после с финансовым отделом. Посмотрим, что мы имеем на данный момент, и будем отталкиваться от этого. Стас, нужно назначить встречу с Шакиром Каяси, узнать об их предпочтениях в проекте. Мы должны быть на шаг впереди.       Коллеги за столом важно кивают. Стас всё записывает и тоже кивает. — Хорошо, Антон, я всё сделаю.       Они обсуждают остальные насущные дела ещё минут тридцать, после чего каждый получает указания от Антона и расходится по своим рабочим местам. — А Белый времени не теряет, — замечает Стас, оставшись в кабинете, когда дверь за последним человеком захлопывается. Он встаёт и присаживается на край стола, скрещивая руки на груди. — Вижу, — односложно отвечает ему Шастун, потянувшись за бутылкой воды. — Пытается нас разорить, мерзавец, — продолжает подливать масло в огонь Шеминов. — Вижу, Стас, вижу, блять. Я решу, — вспыхивает Антон, дёргано открывая бутылку и жадно отпивая пару глотков. — Решу, не переживай, — он закрывает её и бросает обратно на стол, поднимаясь с места. — Ты занимайся своими делами, а об остальном не думай, — подходит к Шеминову и пару раз хлопает его ладонью по плечу, после чего удаляется прочь. Широким нервным шагом доходит до своего кабинета и скрывается за дверью, хлопая ею так сильно, что звук разносится по всему этажу, пугая работников. — Что это с ним? — интересуется всполошенно Виктория, вставая со своего рабочего места, когда Стас следом выходит из переговорной. К ней присоединяются ещё пара работников, проходящих мимо, и они с любопытством уставляются на мужчину. — Чёрная полоса, — отвечает Стас, со вздохом посмотрев на закрытые серые двери. — Вы работайте, не отвлекайтесь.       Антон, усевшись в своём кабинете и смотря в одну точку, нервно трясёт ногой. Перед ним открытый ноутбук, рядом включён ещё и компьютер, на телефоне висит открытый с кем-то рабочий диалог, а он думает только о том, как бы нанести Белому такой удар, чтоб тот протрезвел сразу лет на десять вперёд. Думает, как свести счёты, как закончить всё и остаться при этом на плаву, потому что исход совершенно не очевиден. Может произойти что угодно. Они оба сейчас начнут наращивать силы, и победа будет зависеть от того, сколько людей станет на их сторону, от того, кто из них окажется быстрее, хитрее, кто переманит больше. Да, Антон сейчас пребывает в некоторой растерянности, но он просто не думал, что Белый сделает первый шаг так скоро, да ещё и начнёт с его компании. Всё слишком быстро, но поделать нечего.       Ему нанесли удар, и он либо идёт давать сдачи, чтобы никто больше не смел его трогать, либо ползёт зализывать раны, ожидая следующего.       К пяти часам, когда Антон отрывает голову от ноутбука, чтобы провести очередное собрание, после которого возвращается обратно к делам, его ассистентка не упускает возможности и, просунув голову в дверной проем, осторожно напоминает ему о встрече с Балабановым через час, благодаря которой она отменила ещё одно совещание и перенесла пару конференций. Антон на её слова лишь тяжко вздыхает, не отрывая взгляд от ноутбука. У него ещё столько дел осталось — только пять часов ведь, и можно переделать кучу всего, а он должен переться невесть куда и невесть зачем.       Антон говорит ассистентке, что та свободна, и, откинувшись на спинку кресла, набирает Артёма. Может, получится отмазаться от встречи? В любом случае, попытка — не пытка. Гудки в телефоне сменяются знакомым голосом, который на просьбы встретиться в другой раз непреклонно настаивает на сегодняшнем визите. Снова говорит, что это очень срочно и важно, а на вопрос: «Зачем?» — отвечает всё тем же: «Узнаешь, когда приедешь, вот же ж нетерпеливый». Антон угукает в трубку и первым сбрасывает, боясь нагрубить.       Он, раздражённый до предела, закрывает все папки на ноутбуке, надевает куртку, забирает вещи и выходит из офиса, оставляя на бедного Стаса кучу распоряжений и дел, которые не успел доделать сам.       Дорога до резиденции уже становится привычной. Те же елки, те же поля, та же осенняя скучная пасмурная дорога. Минимум до весны всё останется таким же.       Антон эту дорогу потихоньку начинает недолюбливать, потому что ебал он в рот то, что она такая долгая и за это время в голове успевает накрутиться куча разных тупых мыслей. Как в ролетах крутят сахарную вату. Вот она всё крутится, становится больше и больше. Шире и шире. Только вовсе не сладкая. Чёрная как сажа, липнет к черепной коробке и не отдирается. Застывает там и жжётся.       Антон сам не замечает, как круговорот мыслей в его голове: о Белом, об их конфликте, о Гальцеве, о Балабанове, о проекте — не замечает, как это всё приводит его к Арсению. Как все дороги ведут в Рим, так и у него теперь, кажется, все мысли сходятся в одной точке. Точнее, на одном человеке. И совершенно не потому, что о нём хочется думать, а потому что тот слишком во многих сферах замешан и о чём бы ни шёл мысленный переплёт, всё в итоге всё равно ведёт к Попову. Однако тот не недостающий пазл ко всему происходящему, тот — сама картина, у которой этих самых пазлов не хватает.       Антон думает о случившемся между ними на дне рождения генерала, думает о сообщениях, но больше всего думает о васильках, стоящих у него в спальне прямо сейчас. Вот нахуй они ему впёрлись вообще? Они же враги. У них нет ничего общего. Они должны думать только о смерти друг друга, но Антон думает об Арсении и совершенно не понимает, что чувствует, потому что он его вроде и ненавидит, а вроде ему и всё равно должно быть, но ему не всё равно, ведь он злится каждый раз, когда вспоминает его выходку какую-нибудь, ещё есть отвращение после всего того, что он о нём узнал, а ещё какое-то странное чувство интереса, как будто бы и... и ещё много всего. Антон уже даже разбираться не хочет, боится, что откопает то, из-за чего потом придётся рыть яму себе.       Противный Попов.       Антон едет, и его уже даже любимая музыка не спасает, не помогает отвлечься. Как будто даже делает только хуже. Он который раз зло переключает знакомую иностранную песню, поющую о моментах из его жизни, и думает, что лучше бы вовсе не учил английский, сейчас бы беззаботно подпевал, не зная перевода. «Ты ненавидишь меня, но не настолько сильно, чтобы убить в себе. Я тебе нужен, нужен, как лёд в твоём коньяке».       Антон сердито мычит и несколько раз нервно тыкает пальцем в сенсорный экран приборной панели. «Даже в темноте твои глаза горят ярче, чем все звёзды мира, но в них столько лжи, что я просто не могу в это поверить».       Антон снова переключает трек. «Расскажи мне, почему ты в моей голове? Почему там застрял твой мелодичный голос и твои руки? Ты же не настоящий, но одновременно и моя глупая реальность».       Антон опять тыкает в экран. «Твой тугой характер меня до сих пор ломает. Детка, ты сложная. Мне непонятная. Ты невозможная. Дай разгадать тебя».       Ну нет. Издевательство. Ёбаное издевательство. Антон не выдерживает и истерично смеётся, мотая головой и кидая взгляд на пустую трассу. Это у него от нервов. Он, наверное, сходит с ума. Решает в итоге послушать русское. Может, какой-нибудь бессмысленный рэпчик про секс и бабло, но первое же, что ему попадается — песня Лазарева «Снег в океане». И это прям точечное попадание, добивка, с которой Антон решает ничего не делать, смирившись со своим поражением. Он любит эту песню, но вот только если раньше она для него ничего не значила, то сейчас её слова вызывают конкретные образы в голове, — и от этого действительно становится не по себе. «Чувства будто пар изо рта В воздух летят; маска снята. Мы не досчитали до ста. В этой любви всё изо льда».       В голове сама собой возникает их первая встреча. Взгляды, полные ненависти и холода. Ледяные пальцы по телу в драках и голос, всегда пускающий мурашки по коже. Антон это не контролирует — песня вызывает у него такие ассоциации. «И так холодно пальцам Твоих мыслей касаться. Как опять не влюбляться — В тебя не влюбляться, скажи?!»       В голове круговорот из всего, что между ними было, из всего, что они узнали друг о друге, но вот только Арсений по-прежнему закрытая книга, приоткрыть хотя бы одну страницу которой кажется невозможным. «Я в глазах твоих видел снег в океане. Мы чужие с тобой, — и другими не станем. Так пускай всё растает, течёт между пальцев; Я тебя отпускаю, — и не возвращайся!»       Антон выключает прежде, чем его покидает последняя здравомыслящая клетка, не выдерживает и выключает. Пожалуй, в тишине поедет. Только окно открывает и позволяет холодному воздуху ударить себя по лицу. Не помешало бы вообще, чтоб ему кто-то сейчас нормально так втащил. Желательно морально и физически, и прям со всей дури, чтобы как раз-таки всю эту дурь из башки и вытрясти, потому что это невозможно. Невыносимо. Ему что думать больше не о чем? В мире несколько миллиардов человек, ему подумать, что ли, не о ком больше? Голубоглазых, что ли, больше не осталось? Арсений один, что ли, такой? Нихуя. Киллиан Мерфи есть, например. Да. Киллиан Мерфи. Антон как мантру повторяет его имя про себя. Он лучше о нём подумает. Хороший актёр.       Так и проезжает оставшуюся часть пути, насильно занимая себя мыслями о разной ерунде, а через полчаса впереди уже виднеются очертания роскошной резиденции и её окна.       Антон подъезжает к чёрным железным воротам. Путь до дверей дома всегда остаётся неизменным: охрана, осмотр, парковка, тот же дворецкий, та же огромная лестница и те же странные картины — всё одинаковое. Его отводят на третий этаж в очень просторную и светлую за счёт больших панорамных окон комнату. Однако, каково его удивление, когда, зайдя туда, он встречает Тину Канделаки и Олега Мартыненко — того самого владельца нефтекомпании, с которым они уже недавно пересекались у Балабанова.       Антон своего удивления не скрывает. Наоборот, выражает его предельно явно, требуя им же разъяснений. Он думал, что встреча будет личная, только с Артёмом. Всё это ему не нравится. Сразу становится понятно, что что-то тут нечисто. Не просто так они здесь собрались такой "большой" и "дружной" компанией. — Присаживайся, Антон. Рада тебя снова видеть. Как твои дела? — Канделаки встаёт со своего места, подходит к нему ближе, улыбается радушно и приглаживает ладонями складки на строгой чёрной юбке, а ещё очевидно нервничает: все её движения резкие и несобранные. — Всё хорошо, как ваши? — галантно отвечает на вопрос Антон, кивком головы здороваясь с Олегом, оставшимся сидеть на своём месте и махнувшим ему рукой.       Зал, в котором они все находятся, очень большой и красивый, дорого обставленный, наверняка, предназначен для каких-то шумных светских посиделок. Вдоль стен расставлены пара кресел и диванчиков со столами. Все они выполнены в бело-золотых тонах. — Проходи, Антон. Есть разговор, — говорит ласково Канделаки и садится на своё прежнее место: небольшой диван около окна. Олег так же расположился на диване, но чуть подальше.       Глаза Антона цепляются за два кресла, стоящих возле стены, между ними ещё удачно расположился маленький стеклянный столик, на котором красуется горшок с голубыми орхидеями. Он устраивается на том, что ближе к выходу, и кидает косой взгляд на цветы. Голубые. В голове тут же, только и ждав удобного случая, всплывают васильки. Синие. Тонкие. Изящные. Красивые.       Очень красивые. Иногда невозможно оторвать глаз. Хочется изучать, рассматривать, узнавать, хочется разглядеть каждую мелочь. Тянет. Очень сильно тянет. Притяжение земли как будто бы ничто с этой неведомой силой, ни один магнит не сравнится с ней, и эта сила душит, как жажда в жару, как желание коснуться огня, как вечное стремление мотылька к свету. Она не поддаётся ничему. Гнев и страх становятся перед ней на колени. Они её рабы, если есть она — эта неведомая сила, разрушающая всё на своём пути — их не существует. Влечение. Что, если тебя к кому-то тянет настолько, что ты забываешь вообще обо всём? Даже о собственной ненависти?       Антону становится невыносимо жарко, когда он понимает, что думает уже совсем не о васильках. Он резко снимает пиджак, вешая его на спинку, и расстегивает пару пуговиц чёрной полупрозрачной рубашки. Ему душно, и руки сильно потеют. Может, попросить открыть окно? Фух. Невероятно жарко. — Антон Андреевич, желаете чего-нибудь?.. Антон Андреевич? — А? — Антон не сразу понимает, что обращаются к нему. Он сглатывает, еле отводит взгляд от трёхклятых орхидей и глупо смотрит на стоящего перед ним худенького молодого парня-официанта в красно-чёрном смокинге. — Вы будете что-то пить? — терпеливо повторяет тот свой вопрос, сложив руки за спиной и чуть склонившись к нему. — А... нет. Нет, спасибо, — вежливо улыбается Шастун, прокашлявшись. Собравшись и став серьёзнее, он стирает лишние тупые мысли из головы, поднимает глаза на Тину, засевшую в телефон, и спрашивает у неё громко, чтобы она услышала: — По какому, собственно, поводу мы тут собрались? И где Артём?       Олег переводит на него удивлённый взгляд и только успевает открыть рот, как Канделаки, всё так же не отрываясь от телефона, бросает хладнокровно: — Попов приедет. — Да, Арсений скоро приедет, — всё-таки говорит Мартыненко, кашлянув неловко.       Антон пару секунд смотрит на них дурачком, на полном серьёзе думая, что он просто так сходит с ума и ему везде имя одного и того же человека слышится, а потом смеётся, закидывая голову. — Да не может быть, — шепчет он отчаянно и трёт руками лицо. — Что такое? Что тебя так насмешило? — Тина откладывает айфон, непонимающе косясь на него, и ищет глазами ответ у Олега, который только пожимает плечами и опускает губы в таком же непонимании. — Ни-че-го, — громко по слогам цедит Антон, переставая смеяться, и направляет злой взгляд прямо на Тину. — Артём мне ничего не говорил про это, — он встаёт и рывком, в котором прослеживается явное недовольство, дёргает свой пиджак с кресла. — Ты куда? — Канделаки пугается и тоже встаёт. — Домой. Мне тут делать нечего, — грубо отчеканивает Антон, разворачиваясь к двери. Он не готов сейчас видеть Попова, не после всего, что произошло. Пусть называют это как хотят: бегством, трусостью, страхом, паникой - ему всё равно. Он не готов видеть его сейчас. Ещё не переварил, не устаканил в голове способность Попова так быстро меняться - от злого к хорошему и обратно за секунду. Он запутался и хочет на время абстрагироваться от него. — Подожди, Антон, — Канделаки подбегает к нему, хватая за запястье, — Стой. Артём тебе не сказал, потому что знал, что тогда ты точно не приедешь.       Шастун поворачивает к ней голову, смотря со всем имеющимся скептицизмом и хмуростью, на которую только способен. — Слушай, нам нужна твоя помощь, — продолжает умоляюще Тина, состроив брови жалостливым домиком, — мне... Мне нужна твоя помощь. Разговор будет не из лёгких. Мы попытаемся решить всё мирным путём, хоть я и сомневаюсь, что у нас получится, но всё же. Ты должен остаться, пожалуйста. Так Арсений будет видеть, с кем имеет дело. Будет знать, против кого идёт, — Канделаки заглядывает прямо в зелёные глаза. — Да, Антон, останься. Честно, мне будет спокойнее от твоего присутствия здесь. Чем нас больше, тем лучше, — поддерживает Олег, сложив ладошки вместе. — Антон, пожалуйста. Тем более... — Канделаки зажимается, опуская глаза, — ты же знаешь мою с ним историю. Если ты останешься, мне будет чуть легче пережить эту встречу. Я и так еле решилась, только ради проекта...       Антон тяжело вздыхает. — Ладно!!! Но говорить с ним я не буду!!! — сдаётся он, слыша, как в голове истошно орёт внутренняя тревожная чайка, сама бросаясь со скалы. Он подходит обратно к креслу и плюхается в него, кидая пиджак на спинку. Ох, как же он об этом пожалеет... — И не надо. Говорить с ним будет Артём. Он немного задерживается, но уже скоро придёт. Спасибо, Антон. Спасибо, что понимаешь, как это важно для... — Канделаки не договаривает, отвлекаясь на телефон, который начинает гудеть в её в руке. — Извините, я выйду на секунду. Антон, пожалуйста, никуда не уходи, — выставив палец, предупреждает она, на что Антон закатывает глаза. — Олег, а ты следи за ним, — говорит она шутливо Мартыненко, уже выходя за дверь. — Не переживай, глаз с него не спущу, — смеётся тот и подмигивает Антону.       Шастун фыркает и, неосознанно начав трясти ногой, вытирает с новой силой вспотевшие ладони о брюки. Его взгляд задумчиво застывает на хрустальном сервизе впереди, из которого пила чай Тина, пока он сам тонет в совершенно не радужных мыслях о скорой встрече с Арсением. Это ж надо... Так вляпаться... Если бы Антон тогда в сыром подвале Белого знал, что судьба будет так над ним насмехаться всё время, то пристрелил бы Попова не думая, и только ради того, чтобы не думать о нём так много сейчас. Допустим, он признает, что у него есть к нему некое странное влечение. Наверное, по большей части из-за того, что он ещё не встречал таких шизанутых людей. Возможно, оно даже сильнее обычного интереса. Вот только это «влечение» рано или поздно пройдёт, Антон уверен, и вот что уж точно — оно совершенно не помешает нажать на курок, если придётся. — И? — он отлипает от сервиза, обращаясь к Олегу, — когда там Попов приедет? — Должен был уже, — отвечает Олег растерянно, взглянув на часы, — как, собственно, и Артём. Оставил нас здесь одних, тоже мне. Я на такое вообще не подписывался, — он складывает руки на груди. — Ты боишься, что ли? — тут же смеётся не удивлённо, а скорее насмешливо Антон. — А что тут такого? Да, боюсь, и мне не стыдно, — совершенно искренне отвечает Мартыненко, съежившись на диване, — я обещал жене прийти домой пораньше. И желательно живым. Не знаю, как Артём меня уговорил, но была бы моя воля, я бы в жизни с этим монстром не стал встречаться. Слишком много наслышан. Бррр, — его аж передёргивает, — ещё когда работал в своё время секретарём у Троековского... ты его не знаешь, наверно, по офису ходили слухи, как Арсений одного из тогдашних врагов Суханова привязал к тачке, а второго заставил катать его по дороге до тех пор, пока бензин не кончился, а от человека только ноги и не остались. Конечности ещё долго по всему городу собирали. И это ещё цветочки, я таких ужасов наслышался, что уж извините, — Олег ведёт плечами и кривит лицо в отвращении. — Только между нами, но если Артём так и не решит проблему с Арсением в конечном итоге, то я пас. Мне моя жизнь дороже, чем все проекты мира. Тебе того же советую.       Шастун, не заостряя внимания на рассказанном, не разделяет его страха и задорно смеётся, на что Олег обиженно цокает, отворачиваясь. — Посмотрю я, как ты будешь смеяться, когда он сюда со своей армией таких же мутантов заявится, ага, — смешно злится Мартыненко. — Нет, нет, он придёт один, — уверенно отвечает Антон, всё ещё посмеиваясь. — Откуда ты знаешь? — бурчит Олег, косясь на него. — Потому что он никого не боится, и он сумасшедший, — говорит снисходительно Антон, улыбнувшись.       Мартыненко улыбается ему натужно и язвительно в ответ, после снова отворачиваясь.       Антон снова только смеётся с его надутого вида. — Ну не переживай, я не дам тебя ему в обиду. — Да иди ты, — Олег хватается за белую декоративную подушку, готовый её кинуть в насмехающуюся над ним рожу, но замирает, когда в эту же секунду распахиваются двери и в зал стальным тяжёлым шагом заходят пятнадцать хорошо вооружённых человек в чёрной одежде и жилетах, напичканных оружием. Они, все как один накачанные и фигуристые молодые парни, расходятся по помещению, замирая каждый на своём месте.       Улыбка исчезает с лица Антона, сменяясь серьёзностью и сосредоточенностью. Он узнаёт элитную охрану Балабанова, — не тех ребят, что обычно стоят у ворот или ходят вокруг резиденции, нет, — специальный отряд хорошо обученных людей. Понимает, почему они пришли именно сейчас. По затылку прокатывается холодок, и это что-то уже привычное при появлении одного конкретного человека. Антон, пропустив сердечный удар, медленно разворачивается корпусом к дверному проёму.

      Дворецкий галантно придерживает дверь, пока Арсений неторопливо заходит внутрь. Весь из себя такой спокойный и безмятежный, как и предполагалось, пришёл один. Он делает пару шагов внутрь зала, а когда натыкается взглядом на внимательные зелёные глаза, лицо его настолько сильно меняется, что Антон чуть ли не прыскает со смеху, потому что оно такое же, каким он сам недавно отреагировал на слова Тины о его приходе.       Как круто, что их обоюдно заебало видеть друг друга.       Попов убирает со своего лица мученическое «ой, блять» и хмурость, словно сожрал говно, закусив его лимоном, и уводит взгляд на Олега, который ещё никогда в своей жизни так не хотел стать невидимкой, как в этот момент. Арсений ему сдержанно кивает, на что тот, переборов первичное оцепенение, отвечает тем же.       Антон отворачивает голову, тяжело набирая воздух носом. Кажется, кому-то тоже не сказали о том, кто здесь будет. Он застывает, вслушиваясь в чужие шаги. Они же не приближаются? Ну нет же? Нет! Нет. Нет. Нет. Нет. Только не рядом! Нет. Пожалуйста! Нет. Нет. Нет. Вокруг так много свободных мест, не смей!!!       Арсений садится в кресло рядом.       Антон поджимает страдальчески губы и вытирает вспотевшие ладони о брюки, которые такими темпами к концу вечера станут как две влажные салфетки. Но на это всё равно размером с две луны, всё, что их с Арсением разделяет сейчас — маленький хрупкий столик с голубыми орхидеями. Чудесно. Замечательно. Просто невероятно.       Попов располагается удобнее на своём кресле, кладёт ногу на ногу и вообще никак не зажат, хотя, казалось бы, встреча не то, чтоб из приятных.       Антон косится на него краем глаза, стараясь делать это как можно незаметнее, и не верит, что этот же бесчувственный чурбан, эта безжизненная статуя, этот... демон с идеальной щетиной на лице подарил ему столь нежные цветы. Блять. Нахуй он вообще об этом думает? Ёбаные васильки! Чтоб их... Обоих. — Вы желаете чего-нибудь? Кофе, чай, коньяк, виски, бренди? Может, воды или... — тот же молоденький парнишка-официант подбегает уже через минуту и, представ перед Арсением, сразу же начинает нервничать, тараторя и не зная, куда деть свои руки. — Простите... Просто будете что-то пить?       Антон на это фыркает насмешливо. Парниша явно так робеет не из-за страха. — Воды, — просит Арсений, посмотрев на того своими голубыми ледниками и улыбнувшись краешком губ. — Воды, — вторит завороженно парень, расплываясь в улыбке.       Ооооой. Ну поплыл. Ребят, а в здании есть кардиолог? Тут человечку плохо. Антон приподнимает брови, слегка поворачивая голову в любопытстве.       Арсений смотрит на парня уже более заинтересованно и усмехается. — Мне самому налить? — ровным тоном спрашивает он и прожигает безотрывным взглядом. — А? Ой, извините, нет. Конечно же, нет! Я сейчас всё принесу. Пять минут, — парень краснеет, неловко делает шаг назад, спотыкается о ковёр, чертыхается, улыбается нервно и убегает.       Антон, слегка поморщившись, косится на довольную улыбчивую рожу рядом, плюётся в неё мысленно и отворачивается в другую сторону. Он не хотел этого видеть. Не хотел видеть флирт Попова!       В помещении тем временем воцаряется очень странная, гнетущая атмосфера. Настолько странная, что становится даже немного душно. Во-первых, давит куча мужиков в чёрном, внимательно следящих за Арсением, а во-вторых, наседает тупое повисшее молчание, где каждый думает о своём, ну а в-третьих, естественно, раздражает и накаляет обстановку сам Попов, спокойно сидящий и даже бровью не шевелящий.       Антон не выдерживает и закашливается. Он уже целый час тут сидит, а развития картины всё никак не предвидится, а ещё ему невыносимо хочется курить. Вообще, ему в целом невыносимо хочется покинуть данное помещение, которое, по ощущениям, скоро взорвётся от напряжения. И где только носит Тину и Артёма? Сами кашу заварили, а есть её другим оставили.       Через минут пять, разрывая тишину, прибегает официант. Он оставляет стакан с водой на столике возле Арсения, получает от него вежливое «спасибо», из-за которого, Антон уверен, готов пасть к ногам того прямо тут, спрашивает, надо ли кому-нибудь чего ещё, и удаляется прочь, не получив заказов. Когда двери за ним захлопываются, зал снова погружается в нашпигованную напряжением, как баварские колбаски шпиком, тишину.       Арсений обхватывает хрусталь своими длинными тонкими пальцами, но не пьёт, так, просто крутит его в руке, играется с ним. Антон неосознанно замечает это боковым зрением и косит взгляд на его лицо. Всё такое же спокойное и безмятежное, только задумчивое немного. Он сам того не замечает, как залипает на его длинных чёрных ресницах, и думает, что несложно понять того паренька-официанта, потому что голубые глаза с такими ресницами — убийственное сочетание.

      Неожиданно двери в комнату снова открываются, и слышится отчётливый звонкий звук женских каблуков по паркету. Клац. Клац. Клац. Клац. — Сколько лет, сколько зим.       Антон, вздрогнув и оторвав взгляд от чужих глаз, переводит его на только что вошедшую Тину. Арсений рядом с ним мелко дёргается, явно тоже ушедший в свои мысли, а его пальцы на стакане замирают. Он поднимает голову, зрачки его впиваются в стену впереди и больше не двигаются.       У Тины на лице транслируется что-то очень нехорошее, что-то, чего точно не было до её ухода. Она проходит в центр зала и смотрит на Попова с такой открытой ненавистью, что становится не по себе. Антон сглатывает и переводит обеспокоенный взгляд на Арсения, но тот сейчас больше напоминает ледяной столб. Даже не моргает. Хотя он сам под таким взглядом Тины на его месте тоже бы притворился стеной. — Ну здравствуй. Не думала я, что мы когда-нибудь ещё увидимся где-то, кроме моих ночных кошмаров, но жизнь - штука смешная, не правда ли? — голос Канделаки звучит тяжело, агрессивно. Она как будто вгрызается своими словами прямо в глотку. Садится на диван, тот же самый, который находится прямо напротив их кресел, и уставляется на Попова. — А ты даже не изменился, всё такой же.       Арсений переводит на неё взгляд, и они теперь уже оба застывают, неотрывно смотря в глаза друг другу.       Антон, внимательно наблюдающий за ними, даже чувствует себя лишним. Между этими двумя происходит что-то очень странное и страшное. Они оба словно стоят в эпицентре огромного бушующего урагана. Тишина и их нешевелящиеся тела — всего лишь обманка, на самом деле вокруг них сейчас с бешеной скоростью вертятся их общие воспоминания и прожитые моменты, сметая всё на своём пути. Между ними то, о чём знают и что способны понять только они двое, а в глазах их отражается столько ненависти и боли, что становится ясно — ничего не забыто, не перечеркнуто, ничто не стерто временем и памятью. Они здесь, и они всё помнят, а все их чувства взаимны и обоюдны. Ну... Кроме одного, того самого, что ещё насторожило Антона, когда Канделаки изливала им своё прошлое, — приглушенное, так хорошо скрытое, но всё равно мелькающее время от времени чувство страха. И оно почему-то есть в глазах только у Тины. У Арсения же вместо него затаилось в самой глубине зрачка вынужденное смирение.       Антон взволнованно переглядывается с Олегом, понимая, что они думают об одном и том же. Им обоим не по себе от развернувшегося молчаливого противостояния, непонятно чем может кончиться, и от которого они сами сидят как на ножах, но в то же время не знают, стоит ли им как-то вмешаться.       Однако, прерывая их раздумья, Тина вдруг уводит взгляд в сторону и шумно втягивает воздух носом, после расслабленно откидываясь на спинку дивана. Осознанно или нет, но она точь-в-точь зеркалит позу Арсения: закидывает ногу на ногу и укладывает руки на подлокотники. — Надо же, — говорит она тихо и ядовито, а её голос сочится неприязнью, — спустя столько лет.       Арсений не реагирует, только ставит ноги ровно, опускает взгляд и крепче сжимает стакан пальцами, находя в нём своё спасение. Больше ничего не выдаёт его чувства: лицо беспристрастное и каменное, глаза — пустые. Однако Антон видит, как глубоко и тяжело он дышит, как дёргаются его ресницы, как поджаты тонкие губы. Может, если бы сидел подальше, тоже бы ничего не заметил, но сейчас он буквально чувствует на себе напряжение Арсения, и ему кажется, что дотронься он сейчас до того, его, как в мультиках, проберёт током до самых костей, ведь в чужом теле каждый мускул подобен металлу, каждый нерв оголён и искрит, готовый вот-вот вспыхнуть. — Вот смотрю я на тебя и думаю, — Канделаки останавливаться не собирается, наоборот, распаляется всё сильнее, — какой же бессовестной мразью нужно быть, чтобы вернуться после всего сделанного. — Она злобно усмехается. — Хотя о чём я говорю? Совесть? У тебя и сердца-то нет. Ты как был бездушной тварью, так ей и остался. Сидишь тут сейчас передо мной, как будто ничего не было. Скажи честно, тебе по ночам как спится вообще? Кошмары не мучают?       Антон уводит хмурый взгляд от Тины обратно к Арсению. Ему, если честно, уже становится немного страшно сидеть рядом с ним. Такое ощущение, словно он находится рядом со взрывчаткой, у которой таймер отсчитывает не секунды, а количество сказанных Тиной слов. Он чувствует, как Арсений держится с титаническим трудом, чтобы не ответить. Видит, как белеют костяшки того на несчастном стакане с водой, и понимает, что если они сейчас же не остановят Тину, то произойдёт что-то плохое. Точно произойдёт. Артём даже прийти не успеет, как они уже тут поубивают друг друга. — Тина, — настойчивым тоном окликает Антон и стреляет говорящим взглядом.

— Не переживай, всё нормально, — Канделаки уверенно кивает ему. — Я столько лет не виделась со своим старым приятелем, надо же мне высказать всё, что наболело. Да, может, я наивно думала, что смогу сдержать себя в руках и не удостоить его даже своим взглядом, но вы только посмотрите на эту рожу. Ни капли раскаяния. — Она переводит взгляд на Арсения, обращаясь уже к нему: — Я искренне не понимаю, почему ты ещё до сих пор жив остался. Почему тебя никто из наших ребят тогда так и не прикончил. — Тина вдруг весело усмехается. — Хотя нет, знаю, ты же так бежал из России, что только пятки сверкали.       Антон выразительно смотрит на Олега, передавая ему слово. — Тина! Прошу тебя, пожалуйста, успокойся! — поймав чужой взгляд, тут же вмешивается Мартыненко, — вспомни, о чём мы с тобой сегодня говорили. Ты обещала. Да и мы собрались тут совсем по другому поводу. Не делай хуже, Артём будет расстроен, если ты всё испортишь. — А что я, собственно, могу испортить? — истерично и совершенно нездорово смеётся Канделаки, глядя на того. — Разве тут есть что-то, что можно испортить? — Она неожиданно встаёт с места, делая шаги к Арсению. — Да кем ты себя вообще возомнил? Таким как ты даже в аду нет места. Ты должен был всю жизнь гнить в какой-нибудь яме, мечтая поскорее сдохнуть, но что ты сделал? Приехал сюда и думаешь, что можешь снова проливать кровь невинных людей и проворачивать свои грязные дела? Какой же ты мерзкий ублюдок. Был бы у меня сейчас пистолет, я бы выстрелила в твою голову, не задумываясь, и плевать бы мне было на проект, и на Артёма, и на всё остальное. Лишь бы ты оказался там, где заслуживаешь быть. Где всегда заслуживал быть! С самого начала! — Тина! Прекрати! — зло прикрикивает Антон, поднимаясь с места. Олег тоже встаёт, а охрана Артёма крепче хватается за свои автоматы, чувствуя накаляющуюся обстановку. Однако обезумевший от боли и воспоминаний взгляд Канделаки видит и слышит только одного человека в этом помещении. — Я тебе скажу, кто ты, — она говорит все тише и шаг за шагом медленно приближается к Арсению, также неподвижно сидящему в кресле и застывшему взглядом на своих коленях. — Ты - предатель. Ты - грёбаное ничтожество. Ты - никто. Тебя нет. Ты всем обязан лишь одному человеку, — она замолкает на пару секунд, после чего на её лице расползается едкая подлая улыбка, словно она вспомнила то, благодаря чему сможет нанести финальный и самый разрушительный удар. — Вороном, — шипит она с наслаждением, подобно змее, — это ведь он его создал. И он же наделил тебя этой мнимой силой. Без него ты всего лишь жалкое убожество, — Тина усмехается победно, увидев желаемую реакцию. — Арсений бы не выжил, если бы не было Ворона, — она с громким напускным величием проговаривает его имя: — Арсений Попов бы уже давно сдох. И ты сам это прекрасно знаешь. Ты без Су... — Не смей.       Тина резко замолкает на полуслове, а Антон вздрагивает от раздавшегося рядом треска стекла и брызг, разлетевшихся в разные стороны. Он опускает ошеломлённый взгляд в стол, смотря на разводы крови, осколки, смешавшиеся с водой и чужой, зажатый до побледневших пальцев кулак, в котором недавно ещё был целый стакан, а теперь только оставшиеся от него части, наверняка, невыносимо больно впиваются в кожу, но Арсению плевать. Антон медленно переводит взгляд на его лицо. О, этот взгляд на Тину исподлобья страшнее всех кошмаров и фильмов ужасов. — Упоминать его при мне, — Арсений встаёт.       Охрана моментально с сопутствующим звуком металла поднимает автоматы. Тина сглатывает и застывает на месте. Антон следит за ними не отрываясь и, не глядя, делает знак охране ладонью не вмешиваться. Олег вжимается в кресло, ошарашенно смотря на всех по кругу.       Арсений останавливается в шаге от Канделаки, которая всеми силами пытается держать голову высоко и натягивает на лицо маску отвращения и высокомерия, но в глазах у неё то и дело мерцают блики волнения. У Попова же на лице праведная злость, неукротимая и первобытная ярость, чистая и безоговорочная в своём проявлении, и больше ничего. — Иуда, — цедит тихо Тина, смотря ему прямо в глаза, не моргая. — Я? — Арсений отвечает с такой же агрессией в голосе и ухмыляется её словам. — Ты прекрасно знаешь правду, — он наклоняется ещё ближе, шипя горько ей в лицо: — осталось только вытащить смелость из задницы, чтобы в неё поверить.       Злость в глазах Тины на мгновение сменяется каким-то детским отчаянием, ужасом от неизбежности чего-то, брови надламываются в страдании и боли. Она смотрит так всего пару секунд в замерзшие глаза напротив, а затем её лицо снова принимает суровый, безжалостный вид. — Встанешь на пути проекта, и я с удовольствием тебя прикончу, будь уверен, — шепчет она ненавистно и, со всей силы пихнув Арсения плечом, уходит прочь из комнаты.       Антон выдыхает облегчённо. Олег хватается за голову, прикрыв глаза, а Арсений разом будто весь обмякает, отмирает и, пошатнувшись, делает шаги назад. Он садится в кресло, укладывая руки на подлокотники и вновь выпадая из реальной жизни. Глаза его бессмысленно и опустошённо застревают в полу, и только скулы дёргаются время от времени.       Антон, ещё чуть-чуть постояв и переварив произошедшее, тоже присаживается в своё кресло, не понимая, что сейчас вообще в этой ситуации делать. Зашедший так вовремя дворецкий, который всего лишь хотел предупредить о том, что Артём будет через десять минут, замечает безобразие, развернувшееся на столе, и сразу же подбегает к одному из сервантов, вытягивая оттуда коробку салфеток. Одновременно нажав какую-то кнопку на устройстве в своём кармане, он просит уборщиков подняться к ним на этаж, после чего немедля подходит к Арсению, собираясь, видимо, перемотать его пораненую кисть, с которой на пол накапала уже целая лужа крови. — Позвольте мне вам помочь, — просит он вежливо, вытягивает из коробки салфетки и, откинув назад полы красного пиджака, присаживается на одно колено. — Не надо, — голос Арсения ледяной, и он уводит руку в сторону, не позволяя к себе притронуться.       Дворецкий в замешательстве почему-то смотрит на Антона, ища в нём помощи, на что тот ему моргает, мол, не лезь. Мужчина сдержанно кивает, оставляет салфетки на столике и, поднявшись с пола, подходит к Олегу, чтобы донести ему то, зачем явился.

      Попов и дальше продолжает сидеть сгорбившись, в своих мрачных раздумьях и с положенными на колени руками, а кровь с одной из его ладоней всё так же стекает на пол.       Антону его не жалко ни капли, и это чистая правда — таких людей вообще не жалеют — но он сам человек плюс-минус хороший, поэтому он вздыхает мученически и тянется к своему пиджаку, доставая из кармана нагрудный бордовый платок. Ещё раз вздыхает, давая себе возможность передумать, матюкается, зная, что пожалеет, однако всё равно в итоге протягивает платок Арсению, привлекая его внимание с помощью лёгкого прикосновения к предплечью. Тот нехотя косит взгляд на его руку и... снова отворачивается.       Антон поднимает брови. Вот же противный упёртый придурок.       Он раздражённо убирает руку с платком, уже было решая не лезть, но с чужой ладони капает так много крови, что становится жаль дорогой ковёр под ногами. — Возьми, я сказал. Заляпаешь тут всё сейчас, — грубо и настойчиво приказывает Шастун, вновь протягивая свой именной платок. — Или иди в другом месте протекай, пожалей людей, которым придётся за тобой подтирать.       Арсений смиряет его холодным взглядом, на мгновение повернувшись, и больше никак не реагирует.       Антон поджимает губы. Вот же упрямый кусок айсберга.       В этот момент самая большая капля крови, скатившаяся с чужой руки на пол, становится для него последней каплей. — Блять, — он резко придвигается ближе и рывком перехватывает запястье Арсения. Тот, шокированный, сразу же вскидывает на него голову, явно такого не ожидая, и, отогнав секундное замешательство, пытается вернуть себе свою захваченную конечность, но Антон с такой силой дёргает её к себе обратно, одновременно кидая убийственный взгляд, что Арсений, так и не успев открыть рот, затыкается, боясь совсем остаться без руки. — Не. Двигайся, — Антон грозно вставляет паузу между словами, а его зелёные глаза глядят так строго, что страшно пошевелиться. Арсений в конце концов послушно замирает, лишь молча и безотрывно следя за ним своими голубыми ледниками.       Антон, силясь не залипнуть в этих холодных оттенках, с трудом опускает взгляд вниз и перехватывает чужое запястье поудобнее. Он вытягивает пару салфеток, которые оставил на столе дворецкий, и макает их в чистую, без разводов крови, воду на столе, после чего аккуратно пытается убрать с кожи прилипшие маленькие осколки. Неосознанно морщится, зачем-то представляя, как это больно, вот только сам Арсений не издаёт ни звука, и ни одна морщинка на его лице не дрогает в этот момент, даже когда салфетка осторожно касается глубоких кровоточащих ран.       Привык, небось, к боли.       Шастун заканчивает протирать раны от стекла и, убрав лишнюю влагу сухой салфеткой мягкими прикосновениями к коже, аккуратно обматывает конечность бордовым платком с собственными инициалами в самом краю. Пару секунд довольный рассматривает свою работу, а затем мысленно чертыхается, давая себе пощёчину, и неловко прочищает горло. — Можешь забирать, — нарочито безразлично говорит он, высвобождая чужое запястье из своих пальцев и тут же ощущая нехватку тепла из-за отсутствия горячей руки Арсения. Тот пару секунд внимательно рассматривает ладонь в том положении, в котором Антон её и оставил, словно проверяя, как он справился и есть ли она у него вообще, а затем притягивает её к груди, сродни драгоценности, которую ему вернули, перед этим украв. Бурчит еле различимо, уводя взгляд: — Спасибо. — Мгм, — мычит так же еле различимо Шастун, стряхивая несуществующие пылинки с брюк. Можешь засунуть его прямо в свою упрямую задницу, козёл.       В зал забегает пара домработниц, тут же принимающихся убирать оставшийся беспорядок. Дворецкий перестаёт о чём-то беседовать с Олегом и уходит.       Антону всё это начинает жутко надоедать, а ещё всё так же жутко хочется курить. Сейчас особенно. Жутко. — Да где там Артём? Сколько ещё, блять, его ждать надо? — не выдерживает и прикрикивает он, обращаясь к Олегу, откидывается на спинку дивана, положив руки на подлокотники, и наблюдает, как шустрые девчата в розовых передниках вытирают стол и пол и бесстрашно просят Попова поднять ноги. Это выглядит забавно. — Через пару минут придёт, — отвечает Мартыненко, отвлекая от уморительной картины. — Пусть идёт быстрее, — рычит больше себе Шастун, вскидывая голову вверх и шепча: — я тут с ума скоро сойду.       Ровно в тот момент, как девушки заканчивают с уборкой, вытерев всё до блеска и забрав инвентарь, направляются к двери, та распахивается и в зал широким быстрым шагом заходит Артём Денисович Балабанов собственной персоной. Он сбавляет скорость, увидев своих домработниц, после чего любопытно рассматривает всех присутствующих. — Что-то случилось? — Да, мы чуть не поседели тут, — отвечает ему вымученно Олег, вставая. — Слава небесам, вы пришли, Артём Денисович.       Балабанов непонимающе улыбается, когда тот подходит и с переполняющим чувством облегчения жмёт ему руку. — Антон? — Артём поворачивается к Шастуну, который легко кивает головой, как бы прося: «Не берите в голову». Он протягивает тому ладонь для рукопожатия и замечает ещё одного гостя. — Арсений. Добро пожаловать. Рад, что ты пришёл.       Попов в ответ кивает, только менее дружелюбно, и прячет пораненную руку за другой. — А где Тина? — Артём проходит к одному из диванчиков и присаживается. — У неё возникли срочные дела, просила передать свои извинения, — прокашлявшись неловко, отвечает Олег. — Странно, — хмыкает задумчиво Балабанов, глянув на Арсения проницательно. — Ну да ладно. Мы-то здесь, значит, обсудим всё вчетвером. Так сказать, чисто мужской компанией, а с Тиной я потом поговорю. — Только давайте побыстрее закончим с этим делом и разойдёмся, — поддакивает Шастун, садясь ровнее и расправляя плечи. — Как скажете, — хлопает звонко в ладоши Балабанов. — Так-с, в первую очередь, хочу выразить признательность нашему гостю. Арсений, спасибо, что пришёл. Надеюсь, вместе мы сможем найти взаимопонимание и решить все наши проблемы, — он уставляется на Попова, ища позитивный настрой на дальнейшую беседу в его мрачном лице. — Лааадно, — улыбается уже через пару секунд неловко, получив в ответ только молчаливый хмурый взгляд. — На самом деле, перед тем, как мы перейдём к самой сути, я бы очень хотел поблагодарить тебя, Арсений. Как бы дальше ни развивались наши отношения, но если бы не ты, то ни я, ни Олег, — Артём смотрит на того, — ни другие наши хорошие знакомые не могли бы и мечтать о такой жизни. Если бы ты не разобрался с... все мы знаем с кем, то мы бы до сих пор прятались где-то в тени. Я бы, например, так и остался на подпевках у этого психа Имширова, сидел бы в кучах бумаг и только подтирал за ним его грязные следы. — Это правда, — подтверждает кивком Олег, — я бы сейчас работал секретарём у Троековского.       Арсений поджимает губы. Все эти фамилии ему явно знакомы не понаслышке. Как стало понятно, они одни из приближенных Суханова. Избранные. Элита. Его доверенные. Задери кто-нибудь тогда голову выше них, та сразу же летела как масло по сковородке, поэтому никто и не высовывался, сидели как мыши, тише воды, ниже травы, и ждали, когда чужая рука на их глотке ослабнет. — Именно потому, что ты в своё время оказал нам большую услугу, хоть и не намеренно, но всё же, я и не стал сразу рубить с плеча, когда узнал о твоём появлении, как сделал бы, окажись на твоём месте кто-то другой, — Артём кладёт ногу на ногу и обхватывает колено руками, — но всё же у нас есть проблема, и её нужно решать. Все прекрасно знают, что я сейчас тружусь над одним очень большим проектом. Над идеей, которая не даёт мне спать вот уже много-много лет...       Арсений усмехается, опуская голову, а Антон косит на него взгляд, не понимая такой реакции, но продолжая внимательно слушать. — ...то, что я хочу на сегодняшний момент воплотить в жизнь, когда-то давно казалось мне просто невозможным. Конечно же, я не буду брать на себя всю славу. Этот проект принадлежит не мне, но я этого и так никогда не скрывал. Однако именно я стану первым, кто воплотит его в том совершенном виде и масштабе, который данному проекту и свойственен. Все это, конечно, пройдёт не без помощи моих дорогих друзей, коллег, которые поддержали меня на стадии идеи и будут поддерживать, я надеюсь, на протяжении всего моего пути, — Артём благодарно раскрывает руки ладонями в стороны, смотря поочерёдно на Антона и Олега. — Вместе, я уверен, мы сможем создать нечто прекрасное. Что-то, что поможет миллионам людей по всему миру. Что-то, что изменит понимание человеческой природы и сути в лучшую сторону. Но. Как же иначе. У каждого начинания, даже самого простого, на пути всегда возникает помеха. Преграда, которая мешает его осуществлению. Так и на пути моего проекта встал... — он выдерживает таинственную паузу, хотя и так всем понятно, о ком он. — Арсений, да-да, ты. Мы уже много чего о тебе наслышаны, а некоторые даже достаточно всего насмотрены, но сегодня я позвал тебя не для того, чтобы ссориться и вспоминать прошлые обиды. Арсений, я позвал тебя лишь с одной целью: мирным путем найти компромисс и взаимопонимание. Я не хочу войны, не хочу крови и всего прочего, но я очень сильно хочу понять причину твоей ненависти к моей самой большой и прекрасной мечте. Я хочу понять и разобраться, почему ты так настойчиво рушишь все мои планы. Да, возможно, я не отрицаю, в прошлом у проекта могли быть какие-то другие цели. Возможно, сам Сух... — Не надо! — резко и грубо перебивает Попов, после выдыхая и договаривая сдержаннее: — упоминать его при мне. — Прости, — приподнимает руки в примирительном жесте Артём, — я всего лишь хотел сказать, что прошлое в прошлом, и я - не он. Я не знаю, какие были планы у... того человека на этот проект, но, какими бы они ни были, добрыми или плохими, мои всё равно определённо отличаются от них, поверь мне. — Неужели? — не верит Арсений, хмыкая ядовито. — Знаете, я слышал эти слова за всю свою жизнь так много раз, и каждый раз происходило ровно одно и то же - ничего не менялось. — Я тебя понимаю, — улыбается мягко Артём, — твоё доверие, наверняка, подорвано. Я не из тех, кто верит слухам и чужим домыслам. Хоть Тина и твердит всё время, какой ты плохой, я всё-таки позволю себе думать, что у тебя были более благородные причины для всех твоих поступков, чем тщеславие и гордость. И я уж точно понимаю, что тебе трудно верить вот так просто кому-то, тем более когда дело касается прошлого. Я понимаю и готов тебе доказать, что у меня нет плохих намерений.       Арсений грустно смеётся, а затем начинает говорить спокойно, ровно и совсем чуточку насмешливо: — Вы меня не знаете, откуда такая уверенность? Может, я и правда такой, как обо мне говорят. — Может, — отзывается Артём, — тогда позволь мне узнать причину твоего упорства, если же это не обида на прошлого хозяина. — Артём Денисович, — Арсений говорит всё так же насмешливо и колко, не пряча прямого взгляда, — вы сильно заморочились, позвали так много людей, чтобы я начал вас бояться и понимал, кто на вашей стороне. Вы собрали здесь ваших самых лучших спецов, чтобы я уж точно сто раз подумал, прежде чем вам отказать, но, — он поджимает губы, а потом расслабляет их с соответствующим звуком притворного сожаления, — всё это, увы, для меня не имеет ни малейшего значения. Ни ваши слова, ни эти люди, ни какие-то пустые доказательства. Я пришёл сюда не для того, чтобы слушать бред про ваши «добрые намерения». Я пришёл к вам только за тем, чтобы сказать, что сделаю всё возможное и невозможное тоже, чтобы от этого проекта ничего не осталось. Когда-то в прошлом я не смог добиться его полной ликвидации, и это моё самое большое упущение. Но сейчас я доведу дело до конца во что бы то ни стало, а «причина моего упорства» останется со мной и умрёт вместе со мной. Вы можете мешать мне, можете стоять на пути, защищать проект всеми своими силами, но это не поможет, как, собственно, не помогло и его бывшему владельцу, — Арсений бросает последнее предложение, и его глаза загораются чем-то нехорошим, скорее даже нездоровым.       Артём заметно меняется в лице и скрещивает руки. — Я здесь только для того, чтобы вы меня поняли: я никогда не позволю этому чудовищу жить. Хотел сказать вам это лично, чтобы вы больше не пытались переманить меня своими жалкими убеждениями о доброте и пользе - не выйдет. Не тратьте время зря, — холодно заканчивает Арсений и встаёт, собираясь выйти, но тут же на него со всех сторон наставляют заряженные винтовки. — Не надо, Арсений, — уже не очень дружелюбно предупреждает Балабанов, беззаботно поправляя воротник пиджака. — Мы ведь ещё не договорили, а пока я не захочу, ты не выйдешь отсюда.       Попов замирает и осматривается, зло усмехаясь. Антон весь напрягается, не зная, чего ожидать от него. Он выпрямляется и на всякий случай тянет руку к пистолету за пиджаком. — Да ладно? — хмыкает язвительно Арсений, вернув надменный взгляд Артёму, после чего медленно поднимает вверх руку, замирая с открытой ладонью, и уже через секунду на той появляется куча ярко-синих точек от лазерных указателей снайперских винтовок, а ещё через одну секунду эти точки от его ладони расходятся во все стороны и ими расчерчивается абсолютно вся комната. — Глупо, Артём Денисович. Если отсюда не выйду живым я, значит, никто не выйдет.       Артём растягивает губы в подобие улыбки, щурясь. Олег еле сглатывает слюну, каменея и бледнея одновременно, и безуспешно пытается увернуться от пяти синих точек на себе, Антон же только хмурится сильнее и обхватывает пальцами пистолет. — Удивил, — опускает заинтересованно губы вниз Артём. — Ладно, Арсений, не горячись. Присядь, и мы всё спокойно уладим. — А есть что? — высокомерно спрашивает Арсений, — по-моему, я всё уже подробно разъяснил. — Но не все дослушал, — терпению Балабанова можно только позавидовать. — Пожалуйста, успокойся и дай мне ещё две минуты. Не будем заканчивать на такой плохой ноте, — он мягко улыбается, — не волнуйся, надолго я тебя не задержу. — Я не волнуюсь, — поправляет сухо и уверенно Арсений. — Волнение и страх страшнее любого зверя, — его голос вдруг становится тише и растеряннее, — именно они убивают... охотника... — он задумчиво опускает глаза, хмурясь. Складывается даже ощущение, что он сам не ожидал от себя такой фразы. Уж слишком сильно теряется, уходит в мысли, стоя с опущенной головой и мрачным лицом, а взгляд его беспомощно метается по полу.       Артём щурится заинтересованно и любопытно.       Арсений, выглядя всё таким же хмурым и витающим в своих мыслях, всё-таки опускает руку и садится обратно в кресло — синие нити в момент пропадают, словно их и не было. Олег выдыхает так шумно, что все это слышат. Антон прочищает горло и снова расслабленно откидывается на диване, выпуская из рук оружие. Ебал он в рот такие мероприятия. — Синие указатели, — хмыкает тем временем восхищёно Артём, — признаюсь, неожиданно. Если выражаться вашим молодёжным языком: я прям в ахуе. Чепурченко ведь просто так ни за что не стал бы с тобой работать, чем же ты его шантажировал? — Одна из двух ваших минут уже истекает, — грубо отчеканивает ему в ответ Попов, кидая ледяной взгляд. — Ох, Арсений, — вздыхает, смирившись, Артём, — когда-нибудь твоя же упёртость тебя и погубит. — Он вздыхает ещё раз, продолжая более серьёзным и деловым тоном: — У меня есть к тебе предложение. Давай поступим так. В скором времени я представлю полный отчёт и все дальнейшие планы по развитию проекта на небольшую избранную публику. Это будет сделано для того, чтобы привлечь больше внимания и спонсоров к моему проекту. Я отправлю приглашение на это закрытое замечательное мероприятие и тебе. Давай, ты сходишь, увидишь всё своими глазами и только после этого сделаешь какие-то выводы насчёт моего детища. Если уж у тебя всё равно останутся сомнения, что ж, так и быть, будем врагами и решать вопросы будем уже не разговорами. Однако, это-то мы всегда успеем, а пока я уверен, что смогу тебя переубедить, — Артём вопросительно уставляется на Арсения, ожидая ответа, улыбается подначивающе и подмигивает. — По-моему, отличное предложение, — нарочито бодро пытается разрядить обстановку Олег. — Соглашайся, — внезапно говорит Антон так, что слышит его только Арсений. Он опускает голову и перебирает кольца на своих тонких пальцах. — Ты ничего не теряешь, зато выигрываешь время. Тебе оно понадобится, если не хочешь проиграть в войне с Белым.       Арсений слегка поворачивает лицо к нему, а потом произносит громкое: — По рукам, — и смотрит уверенно на Балабанова. — Отлично, — Артём довольно улыбается и встаёт. — Я знал, что ты примешь верное решение. Что ж, вот мы и пришли к единому знаменателю. Стрессанули немножко, но как же без этого, зато всё решили! Спасибо всем, что пришли! — он в первую очередь подходит к Арсению и протягивает ему руку, светя радушным лицом. — Надеюсь, что в следующий раз мы пожмём руки в знак перемирия. — Конечно, — произносит безрадостно Попов, но руку всё же жмёт, вставая.       После этого Артём просит Олега остаться, потому что им нужно обсудить другие общие дела, не связанные с проектом, а Антона — проводить Арсения на улицу, шутя, что это дабы тот опять не зашёл не в те двери.

      Арсений широким шагом выходит в коридор первым, а Антон, стянув лёгким движением пиджак со спинки кресла, следует за ним. Они в полном молчании проходят по коридору, а когда сворачивают к лестнице, их останавливает одна из домработниц, приходившая полчаса назад вытирать пол от крови. Она говорит, что только-только помыла ступеньки и поэтому будет очень благодарна, если они спустятся по другой лестнице, находящейся в самом конце этажа. Они не спорят и идут к запасной в конец коридора.       Попов всё так же молча шагает первым, но, дойдя до последних дверей этажа, запинается, не понимая, куда следовать дальше. Антон обходит его стороной и, дёрнув тонкую золотистую ручку на себя, открывает правую дверь, после чего снова пропускает его вперёд. Ему как-то комфортнее, когда тот у него в зоне видимости.       Арсений проходит в узенький и тёмный тамбур, первые пару ступеней минуя на ощупь, пока Шастун не включает свет и помещение не озаряется тёплым жёлтым, позволяя разглядеть обычные бетонные пролёты и непримечательные картины на тёмно-бордовых стенах. Оказывается, тут они тоже есть, пусть и не такие странные и не в таком большом количестве, как на главной лестнице дома.       Они спокойно проходят первый этаж, вслушиваясь лишь в стук собственных шагов и время от времени разглядывая картины. В один момент Антон отвлекается на зазвонивший телефон и, пытаясь откопать его в кармане пиджака, висящего на руке, не замечает, как Арсений впереди внезапно останавливается, из-за чего он со всего шага вписывается в его спину. — Сука! — выругивается Антон и, чтобы не упасть, цепляется за локоть Попова, самого пошатнувшегося вперёд от такой стычки. — Ты схуяли встал-то?       Арсений никак не реагирует ни на его возмущения, ни на толчок, из-за которого сам чуть не улетел. Его какой-то пугающе завороженный взгляд устремлен на одну из картин, висящих на стене, и больше, кроме неё, он, кажется, ничего не воспринимает.       Антон с недовольством на лице прослеживает траекторию и тоже уставляется в исписанное полотно, совсем забыв про вибрирующий телефон в руке. На картине перед ним изображён человек, покрытый белым платком с красными разводами. На его мрачную фигуру падает приглушённый тенями лунный свет, еле выделяя её силуэт. Мужчина смотрит вдаль на уходящую толпу, а на плече его сидит ворон, перья которого также испачканы чем-то красным. Атмосфера, царящая на холсте, навевает очень странные и неприятные ощущения внутри, наверняка оттого, что преобладают на ней в основном такие цвета, как красный, чёрный и синий.       Антон переводит взгляд на Арсения, зависнувшего со сложной эмоцией, будто бы неверия, на лице, а потом обратно на картину и в который раз вообще не понимает, что происходит и почему именно это полотно так заинтересовало того. Арсений даже не моргает, может, и не дышит вовсе, по крайней мере, создаётся такое впечатление, смотрит на картину так, словно воочию увидел призрака, но всё равно не верит в его существование, а ещё не шевелится и побледнел весь. — Арсений? — тихо зовёт Антон, пока по спине его ползёт холодок. Всё это поведение в совокупности с мрачной лестницей и странными картинами выглядит, если честно, жутковато, а он с детства побаивается всего мистического и паранормального, пусть об этом никто и не знает, кроме Димы. Пистолет у виска - не страшно, а вот всякая такая мрачная хуета - до свидания.       Попов на его зов не реагирует, но отмирает и тянет к холсту пальцы, касается его осторожно, после сразу же резко одергивая руку и шумно выдыхая. — Арсений? — с той же подозрительно-вопросительной интонацией зовёт Антон.       Тот не отвечает, но резко дёргается назад, из-за чего у Антона чуть ли не дёргается глаз и не идёт в ход весь хвалёный матерный запас. Арсений достаёт телефон и фотографирует картину, после чего прячет айфон обратно в карман и смотрит на Антона так хмуро и серьёзно, словно тот собственнолично нарисовал её и повесил здесь. — Ты не знаешь, откуда все эти картины? — он обводит указательным пальцем стены. — Никогда не интересовался, — пожимает плечами Антон, всё ещё настороженно разглядывая того. Оно ожило и не сожрало - это хорошо. — Они тут всегда висели? В смысле, не только тут эти, а во всем доме. У него всегда была такая большая любовь к живописи? — Нет, — Антон передёргивает плечами, задумываясь. — Наверное, только последние года два. Когда я пришёл к нему в гости в первый раз, висело только пару каких-то банальных. А что? — Да так, неважно, — поникше отвечает Арсений и, кинув ещё один пугающий своей странностью взгляд на картину, продолжает спускаться.       «Ебанутый», — всё, что думает Антон, спускаясь следом. Он вспоминает про пропущенный звонок и достаёт телефон. Дима. Видимо, уже вернулся и хочет встретиться. Антон пишет ему сообщение с указанием места и времени.       Когда они наконец-то оказываются в холле, одевают верхнюю одежду и выходят на улицу, Арсений сразу же идёт к своей машине и останавливается возле неё, вдыхая свежий воздух полной грудью. Бэха Антона стоит в паре метров, и он тоже останавливается рядом, опирается на капот и выуживает из кармана пиджака сигареты, немедля закуривая. Седой дым разлетается по ветру, а он сам ненадолго прикрывает глаза, наслаждаясь долгожданным мгновением. — Антон.       Блять.       Голос Арсения заставляет его моментально открыть веки и откатывает обратно в небытие только-только прокатившееся внутри чувство счастья и эйфории. Антон поворачивает к нему голову, смотря недовольно и тускло, и всем своим видом даёт понять, что вот вообще не упёрлось сейчас. Он выпускает изо рта пар от холода вместе с дымом от сигареты, застилая перед собой чужой силуэт. При тёплом свете ламп в ночи черты лица Арсения выглядят мягкими, более сглаженными, расслабленными и не такими напряжёнными, а глаза красиво отливают тёмно-синим, как два сапфира. Тот подходит на пару шагов ближе к нему и закидывает руки в карманы серой дутой куртки.

— Я хотел извиниться. За вчерашнее. Я всё не так понял. Прости меня. И спасибо за флешку, не знаю, как ты это сделал, но спасибо, — говорит он искренне.       Антон отворачивает голову, затягиваясь. Короткое «мгм» — всё, на что его хватает. Ну а чего тот ждал? Что они обнимутся и будут дальше существовать, как будто ничего не бывало? Уже бежит, спотыкается, встаёт и снова бежит спотыкаться, ага. — Я могу поговорить с Иршевским. Ну, — Арсений смешно запинается и мнётся, опустив голову, — кхм, насчёт Кирилла. Вы, кажется, встречались. Кхм. Кажется. — Мы не встречались. И сделанного не воротишь, — грубо отрезает Антон, выпуская дым и сразу же следом затягиваясь. — Ты меня плохо знаешь, — отвечает самонадеянно Арсений, — только скажи, и мальчишка снова будет с тобой. — Забей, — сухо бросает Антон, мысленно усмехнувшись с его этого «мальчишка», и произносит задумчиво: — Может, оно и к лучшему. Ему небезопасно было бы сейчас со мной, а сам бы он не ушёл. — Это правда, — легко соглашается Арсений, — да и он всё равно тебе не подходил.       Антон поворачивает к нему голову, смиряя насмешливо-удивлённым взглядом. — Не твой уровень, не дотягивает, — с охотой поясняет Арсений, улыбнувшись краешком губ. — В следующий раз обязательно посоветуюсь с тобой, — язвит Антон, но со стальным, обречённым спокойствием. Наверное, именно так и выглядит смирение с чужой чудаковатостью. — Аага, — как-то необычно мелодично и чуть по-сучьи растягивает буквы Арсений, опустив голову и нарисовав на асфальте ногой круг.       Антон ёжится от холода, делает последнюю затяжку и, оттолкнувшись от машины, выбрасывает окурок в пепельницу, которую принёс специально для него подбежавший пару секунд назад дворецкий. Надоело ему всё, пора домой. — Антон. — Что? — раздражённо реагирует Шастун, схватившись за ручку двери и повернувшись. — Как насчёт нас? — неуверенно спрашивает Арсений, качаясь с пятки на носок. — Ты о чём? — непонимающе хмурясь, отвечает вопросом на вопрос Антон. — Ну... коалиция там. Вместе против Руслана. — Белого. — Что? — Его все так зовут, — Антон недовольно одергивает воротник пальто. — А, — кивает Арсений, слегка улыбнувшись и опустив глаза. Его ресницы ложатся на кожу красивыми длинными тенями, и Антон уводит взгляд, чтобы не попасться в очередную ловушку. Они просто наживую отдирают у него по кусочку. — Вот уж не знаю, после всего, что ты сделал, — меняет он тему, так как чужая улыбка бесит его до зубного скрежета. — Мне правда жаль, — Арсений поднимает голову, снова становясь серьёзным. — Я подумал, как оказалось, очень плохо и не тем, чем надо было, что ты меня подставил. Прости.       Это последнее «прости» выходит у него таким тихим, хрупким и жалостливым, наравне с его печальным взглядом, что Антон сдаётся, падает последним осенним листом на землю. — Ладно, — бросает он со вздохом, — всё-таки Чепурченко - это хороший козырь, чтобы им не воспользоваться, так что тебе сильно повезло. Я свяжусь с тобой позже, чтобы обсудить все дальнейшие действия. — Прекрасно. Буду ждать, — спокойно реагирует Арсений, словно вот вообще не удивлён, что его простили, и протягивает руку, совсем забыв, что она у него поранена.       Антон смотрит на неё пару секунд, потом на его расслабленное выражение лица и осторожно, еле касаясь, обхватывает чужую кисть, даже не сжимая вовсе, а так, обвивая пальцами, после чего первым садится в свою машину и уезжает прочь.

No time to love

      По дороге он договаривается о встрече с Позовым, который вернулся из так называемой «командировки», захватив с собой Гайдова Витю или, как его ещё коротко называют, Гада — их общего давнего друга из Воронежа, который сейчас работает сам на себя и славится тем, что может достать что угодно и откуда угодно. Также Антон просит Диму позвать Макса и Дрона. Ему нужен их совет насчёт «коалиции» с Поповым.       Кстати, о нём. Арсений — чудик тот ещё. И Ворон. Антон, кажется, сращивает потихоньку все детали в одного монстра: Тина назвала Арсения Вороном, чёрное крыло на его кинжале, Свиридов со своей фразой «Вороны не всегда предвестники смерти». Вот почему он в самом начале не смог найти информацию об Арсении, вот почему о нём никто из его знакомых не знал, как и Макар, который сразу сказал, что понятия не имеет, кто тот такой, — всё это потому, что Арсения Попова как такового не было. Его не существовало. Был только Ворон. Это что-то типа мафиозной клички. Антон знаком с таким. Когда он с друзьями только-только начинал вступать в криминал, чтобы не раскрывать перед другими собственные имена, они тоже придумывали себе прозвища. Его, например, некоторые до сих пор зовут Волком, а ребят, которые с ним работают, — его волчьей стаей.       Через полтора часа, ближе к девяти, Антон заходит в одно из своих «убежищ» — тайное околоподвальное помещение, где частенько устраиваются сходки и различные пьянки-гулянки. Здесь уже все собрались и давно его ждут. Как только он делает шаг внутрь, Гайдов Витя первым подскакивает с места, летя к нему на крыльях любви навстречу. — Антохен, — он тянется на носочках и крепко-крепко его обнимает, чуть ли не душит. — Как я скучал. — Тишей ты, — Шастун строит задыхающееся лицо, пытаясь ослабить крепкую хватку. — Где тебя, чёрт возьми, носило всё это время? — Да где только не носило, — Витя отпускает его от себя, улыбаясь и рассматривая, как мать приехавшего погостить ребёнка. — Весь белый свет обошёл, Антох. — Рад тебя видеть, — Шастун счастливо хлопает его по плечу, разглядывая почти не изменившиеся черты лица: карие большие глаза, рыжие ресницы и такие же рыжие модно-молодёжно подстриженные волосы, татуировку паука на шее, проколотое ухо, пухлые губы и веснушчатый аккуратный нос. Они не виделись лет пять, а по ощущениям - все сорок. — Потом всё подробно мне расскажешь. — Естественно! — отвечает Витя, отходя и давая возможность поздороваться с остальными.       Антон первым делом тепло обнимает Диму, по которому за эти пару дней успел соскучиться. Всё-таки не зря друзья зовут их неразлучниками, ведь они и правда с самого детства как не разлей вода. Братья не по крови, но по ощущениям, и не привыкли даже на такое короткое время расставаться. Следом он жмёт руку Максу и Дрону. Им как обычно, но они и виделись вчера вечером. — Ну, чего расскажешь? — выпытывает Заяц, примостившийся на подлокотнике дивана, где удобно уселся Гайдов. — Да, что за срочное дело, которое надо обсудить? — поддерживает заинтересованный настрой Дрон, хотя наверняка догадывается, о чём пойдёт речь. Это ведь именно они с Максом запугивали остальных по поводу «неприкосновенности» Арсения в их кругах и, конечно же, понимают, что неспроста. — На днях кое-что произошло, — интригующим тоном отвечает Антон, а когда собирает на себе все выжидающие взгляды, начинает рассказывать обо всем по порядку: про то, как Арсений заявился к нему домой, о чём они с ним говорили, про день рождения генерала и то, что там случилось, про то, как он доставал доступ к спутнику для Арсения, и про то, как заставил одного из братьев Кричевских идти извиняться перед тем. Он рассказывает и про сегодняшние события: делится своим открытием клички Попова, говорит о встрече у Балабанова и реакции Тины, а потом они все вместе коротко объясняют невдупляющему Вите, кто Арсений вообще такой и откуда появился. — Ну и чё? Будем с ним работать? — Заяц прерывает минуту какой-то странной тишины, опустившейся после рассказа Антона. — Не знаю, но с ним теперь Чепурченко. Хотя в это до сих пор слабо верится, — отвечает Дрон, опершись жопой о подоконник. — Может, всё-таки пиздёж? — предполагает Дима, развалившийся в кресле. — Походу нет. Сегодня у Балабанова были его люди. Их лазерные прицелы ни с чем не спутать, — задумчиво отзывается Антон, покачиваясь из стороны в сторону на кресле. — Пиииздец, — шипит Макс, — Чепурченко, Иршевский, кто ещё? Может, сам царь-батюшка? — Ну, он вроде ещё говорил про какого-то «Цыгана», кажется, но я не ебу, кто это, — добавляет Антон. — Да ладно? Стоп, что? Цыган? Мало Чепурченко, так ещё и Цыган? — Дрон уставляется на Антона, пока все, наоборот, глазеют на него. — Ты его знаешь? — удивляется Дима. — И ты его знаешь. — Нет, — мотает головой Позов. — Уверен? Помнишь, в прошлом году Белый хотел захватить участок, что за «нейтральной полосой»? — Ну. — А помнишь, как он потом резко передумал? — Допустим, — всё ещё не вдупляет Дима. — А помнишь, как потом мы решили занять это место, раз он не захотел? Почему мы тоже передумали тогда, помнишь? — всем видом намекает на что-то Андрей. — Аааааа, — озаряется первым Антон, — ааа, блять! — Ааага, — отчаянно передразнивает Дрон. — Бляяя, — Дима поджимает губы, откидывая голову назад. — Мне объясните, кто это, — в недоумении вмешивается Макс. — Цыган. Ну, он настоящий цыган, у них там целый табор. Золотые дома, зубы и всё остальное, — Дима поворачивает к нему голову. — Помнишь, район за «нейтралкой», куда никто не суётся никогда? Там нечисти больше, чем в аду. У них там оборот ювелирки на миллионы идёт. — А, — спокойно реагирует Макс, — понял.       В комнате снова воцаряется задумчивая тишина. — Поэтому я согласился, — добавляет Шастун, поставив руки ладонями вниз на стол и отбросив ручку, с которой играл, в сторону. — Ну прекрасно, — безрадостно отвечает Макс, вставая, чтобы подойти к кулеру и набрать воды. — А что? — возмущается Антон, нервно срываясь с места и садясь на край стола. — Ты сам все слышал. Хочешь, чтобы я, блять, отдал все это Белому? — Не знаю, но и работать с этим... Хуй знает, — Заяц набирает воду в пластиковый стакан. — Тем более, как мы уже успели узнать, Арсений не то чтобы командный игрок... — колко шутит Дима.       Заяц чуть не давится водой, шокировано смотрит на него и душит смех. — Как же это плохо, — хвалит Антон, тоже сдерживаясь изо всех сил и стягивая губы в полоску. — Плохо над таким смеяться.       Дрон опускает голову, прикрывая глаза. — Вы чего? — не понимает Витя, смотря на их трескающиеся лица. — Да неважно, — Дима тянется и хлопает его по плечу. — Всё хорошо. Просто Арсений в своё время прибавил памятников на кладбищах, и там не то чтобы были только его враги. — Так! — прокашливается Шастун, откидывая веселье в сторону. — В любом случае, нам нужен не он, а его связи. Подумайте об этом.       Все как-то одновременно тяжко вздыхают, переглядываясь друг с другом, будто надеясь найти ответы в чужих лицах. — Ну хули остаётся-то, будем работать, — сдаётся первым Дима. — Поработаем, но доверять ему нельзя, — Дрон выставляет палец вперёд. — Это даже не обсуждается. Если провернёт что-то, вылетит из игры первым, — уверенно кивает Антон. — Вот и порешали. Посмотрим, такой ли этот Арсений, как про него говорят. Может, всё это вообще преувеличено, а он из себя ничего не представляет. Как говорят: "У страха глаза велики", — Макс допивает остатки воды в стакане и сжимает его в своей руке, после выкидывая в урну.       Антон приезжает домой, когда на часах уже переваливает за двенадцать ночи. Всё тело гудит, и если ещё пять минут назад он не чувствовал усталость так явно, то теперь она наваливается раскалённым металлом. Зря он так долго засиделся с пацанами, шутя и балуясь. Он скидывает одежду на ходу и плетётся в душ, потому что это сейчас кажется единственным необходимым: тёплые капли, дарующие долгожданное расслабление, пар и никаких глупых мыслей. Выйдя из ванны с одним полотенцем на бёдрах и в более приподнятом настроении, он плетётся на кухню, включает там плазму и, пока готовит себе бутерброды, краем глаза смотрит какую-то смешную передачу по СТС. Он такие любит. Сам когда-то мечтал о том, что будет выступать на подобных, но не срослось. Доделав два сочных красивых бутерброда, он плетётся в спальню, чтобы там позалипать в телефоне и окончательно отвлечься от всех дневных забот. Однако, стоит ему только открыть дверь, как он захлопывает её обратно, жмурясь. Яркий букет васильков, про которые он так успешно успел забыть, сейчас ворвался в его жизнь с ноги, стоило только глазам нарваться на его очертания в комнате.       Блядская же ты хуета.       Антон открывает глаза, а потом дверь, и осторожно проходит внутрь, словно цветы могут накинуться на него, отреагировав на любой шорох, как монстры из фильма «Птичий короб». Он садится на кровать в позу лотоса, кладёт тарелку с бутербродами рядом и уставляется на букет.       "Почему и зачем? Зачем и почему?" — вопросы философские, которые, даже если сидеть и прямо думать, ни к чему не приведут. Арсения не прочитаешь: там чёрным по чёрному и белым по белому. Вот такой он артефакт. Антону цветы в жизни не дарили, а тот взял и подарил. Просто так вот решил — и теперь целая охапка нереально красивых васильков стоит перед ним, не отпуская взгляд ни на секунду. А они синие-синие. Пушистые и мягкие, так хочется подорваться и, поддавшись зову маленького ребёнка внутри, уткнуться в них носом, чтобы тонкие лепестки щекотали кожу, а еле ощутимый запах кружил голову.       Антон в смятении. Он не может определиться в своих чувствах. Ему вроде как и приятно, и хочется тупо улыбаться, а с другой стороны, он готов прямо сейчас взять этот веник и им же прибить Попова, чтоб у того в прямом смысле васильки из глаз сыпались. Он ему что, баба какая-то? Схуяли цветы?       Антон переводит решительный взгляд на телефон в руке и, больше не думая, откусывает бутерброд и заходит в телеграм.

°°°

      В тишине небольшой, минималистично обставленной комнаты, где из мебели только необходимое, Слава переглядывается с Сергеем. Тот в ответ пожимает плечами и переводит взгляд на Кристину, но подруга также строит на своём лице выражение полного непонимания. Они стоят так уже минут десять с самого прихода, и никто за это время даже слова не обронил. — Арс, что происходит? — не выдерживает и спрашивает Матвиенко, смотря сверху вниз на то, как Арсений, сидя на своей кровати, неотрывно пялится в экран айфона, никак не реагируя на их вопросительные и взволнованные взгляды. — Слава позвонил нам с Крис и сказал, что с тобой что-то произошло после того, как ты вышел из дома Балабанова, но ты не рассказываешь. Ты ахуел? Мы вообще-то переживаем.       Арсений шумно вздыхает, набирая воздух полной грудью и тяжело его выпуская, и вместо всяких слов переворачивает экран своего телефона. Ребята тут же почти одновременно наклоняются ближе, вглядываясь в изображение перед ними. — Ну и? Какая-то странная картина, — бормочет Кристина, хмурясь и снова выпрямляясь.       Серёжа и Слава продолжают её внимательно рассматривать. — Не просто картина, — Арсений поворачивает экран к себе, снова уставляясь в него, — послание.       Сергей и Слава, разогнувшись, переглядываются между собой. — Послание? — скептично переспрашивает Матвиенко. — Да. — Да, — кивает Кристина, — мгм. Арсений, дорогой, а можно побольше буковок, а то мы пока ничего не понимаем. — У Артёма в доме много таких картин висит, с чего вдруг ты решил, что именно эта - послание для тебя? — спокойно спрашивает Слава, скрестив руки на груди. — Эта переделанная реплика на картину Николая Ге «Совесть. Иуда», — тихо произносит Арсений, всё так же не отрывая какого-то больного взгляда от телефона. — Почерк, смысл, задумка. Всё... Словно... Словно... — он запинается, боясь произнести свои мысли вслух. — Подожди, — Слава чешет голову, — хорошо, совесть, Иуда, Ге, реплика, но при чём тут ты? Или это я чего-то не знаю?       В комнате тишина. Ответа не следует. Чепурченко поворачивает голову к Сергею, ища в нём спасение, но натыкается на бессильный взгляд медленного понимания чего-то нехорошего, потом смотрит на Кристину, но у той лицо ещё более тревожное. — Вы расскажете? Это связано с С... — Не говори только, но да, — затыкает его резко и вовремя Кристина. — А при чём тут картина? — Да при том, — вздыхает нервно Серёжа, с необъяснимой печалью смотря на Арсения, будто только что узнал, что тот неизлечимо болен, — потому что Иуда... Он... — Он тоже предал Бога, — тихо договаривает за него Арсений. — Ого. А Бог имеется в виду... Ясно, — Слава смотрит на их ещё более перекосившиеся лица. — Так, я всё равно не особо понимаю, что происходит, но, видимо, и не должен. Это какие-то ваши прошлые разборки. Тогда, если я вам больше не нужен, я пойду. У меня ещё дела есть.       Чепурченко пару секунд ждёт хоть какой-то реакции на свои слова, но, так её и не получив, разворачивается и выходит из комнаты. — Ты думаешь, Балабанов специально для тебя её там повесил? Чтобы ты увидел? — уже с полной серьёзностью в голосе спрашивает Сергей, когда слышится звук захлопывающейся двери. — Не знаю, может, не он, — пуская мурашки по коже своим стальным голосом, отвечает Арсений. — Ворон с кровавыми крыльями на плече, плащ весь в крови и... — Мазки, — таким же мрачным тоном продолжает Кристина, — резкие, смешанные, один на одном, перекрывая тона, такие же как... — Придите в себя! — повышает голос Матвиенко. — Вы оба бредите, это невозможно. Того, о ком вы говорите, больше нет в живых. Ты сам его убил, помнишь? — обращается он к Арсению, который поднимает на него обречённый взгляд. — Так что даже не думай об этом. Это просто совпадение. Случайность, так совпало, понятно вам? — Тина тоже не случайно меня так назвала в порыве злости, — шепчет Арсений, вновь уставляясь в экран, — ты не видел. У него там все картины такие. Словно их... — Арс! Прекрати, — затыкает его Сергей, взмахнув руками. — Это не-во-з-мо-ж-но. Ты хоть сам веришь в то, что сейчас говоришь?       Арсений неопределённо мотает головой. — Я не уверен... Что тогда... — Ну нет, — мотает головой Матвиенко, — ты убил его. Он мёртв. Прекрати об этом думать. Никто из «Нулевых» не выжил - и он тоже. Дай это сюда, — он буквально вырывает телефон из рук Арсения и удаляет фото. — Вот так. Не думай больше об этом, слышишь меня? Не смей! — протягивает устройство обратно.       Арсений неуверенно забирает айфон и кладёт его рядом с собой на кровать. В комнате опять на пару долгих минут воцаряется тишина, пока Кристина, тяжко вздохнув, не треплет его по волосам. — Проводишь нас? Уже поздно, и тебе надо отдохнуть, — говорит она ласково. — Как будто он будет, — себе под нос бурчит Сергей, но, получив укоризненный взгляд подруги, топчет к выходу. — Хочешь, я останусь? — оборачивается он к Арсению.       Тот мотает головой и почти выпихивает его из комнаты. — Не нужно, я устал и хочу отдыхать в гордом одиночестве. — Арсений провожает их до самых дверей, получает поцелуй от Кристины в щёку и мягкое поглаживание с сочувствующим взглядом по ней же следом, а Серёжа хлопает его по плечу, снова прося не думать о том, о чём он думает. Арсений ему притворно уверенно кивает.

See the shadows

rising all around

      Когда друзья уходят, он возвращается в комнату и садится на край кровати, зарываясь руками в отросшие пряди волос и закрывая глаза. Голова раскалывается, а сердце сжимается, перегоняя вновь и вновь запрещённые воспоминания по венам. Уехав от Балабанова, он держался из последних сил, чтобы никого не пугать своим состоянием, но сейчас его натурально потряхивает. Руки трясутся, в горле — сухо, мысли не останавливаются на чём-то конкретном. Они носятся как бешеные кошки по черепной коробке и царапают, царапают, царапают всё своими острыми когтями. Страх, что всё может оказаться так, как он думает, сковывает глотку до тошноты.       Арсений открывает глаза и смотрит на лежащий рядом телефон. Секунда — и он возвращает удалённое Серёжей фото из корзины галереи, вновь уставившись на него. Как же похоже на послание, только вот пазл всё никак не складывается. Его теория и правда имеет место быть, если бы не одно но — трактовка картины.       В своё время Суханов был помешан на искусстве, так как в молодости работал историком, а добившись успеха в бизнесе, не забыл про свою истинную страсть. У него в доме всегда стояли какие-то древние вазы, выкупленные музейные экспонаты и целая огромная комната, посвящённая картинам художников разных эпох. Чего там только не было, начиная репликами Тициана Вечеллио и заканчивая современными дарованиями. Именно из-за этого всем, кто работал на Суханова, включая Арсения, приходилось учить очень много из истории живописи, дабы заслужить уважение в глазах того. Именно с тех времён Арсений и помнит эту картину, а ещё точно помнит, что Николай Ге никогда не порицал Иуду, — он его понимал. Он пытался показать и донести, что своим поступком тот стремился спасти человечество, а не был банальным предателем, коим его все считают.       И вот в этом-то вся несостыковка. В этой реплике Иуда в коконе плаща, облитый холодным лунным светом, словно превратившийся в соляной столб, – метафора больной совести. Он застыл, прикованный взглядом к Христу, ведомому стражниками на муки, а на плече его сидит ворон, чьи крылья залиты кровью, как и плащ его самого. Если эту картину действительно нарисовал тот, о ком думает Арсений, то этот человек никогда бы не стал приписывать её смысл ему. Этого просто не может быть. Поэтому да, наверное, Серёжа прав — всего лишь смешное стечение обстоятельств. Издевательство судьбы. Пририсованный ворон — просто совпадение. То, что лестницу начали мыть именно в тот момент — тоже. То, что Антона попросили его проводить, чтобы тот потом мог подтвердить, что картину он увидел — ещё одно смешное совпадение.       «А бывают ли совпадения такими точными?»       Арсений прислушивается к закравшемуся сомнению и, ещё на пару секунд залипнув в экран, отправляет фото обратно в корзину. Пожалуй, вероятность он исключать всё же не будет. Не может себе позволить. Даже если реплика — просто реплика, ему нужно проверить, убедиться, достоверно знать, что когда-то давно тот, кто должен был умереть, — умер. Гальцев сто раз может и убеждал его, что это так, но он всё равно хочет убедиться сам. Иначе просто не сможет спокойно спать. Не сможет закрыть глаза, если есть хотя бы крошечная возможность обратного.       Арсений решает, что с завтрашнего дня он плотнее займётся этим вопросом. Будет ли это сложно? Узнать что-то спустя больше десяти лет об объекте, о котором никто толком ничего и не знал? Да. Он бы даже сказал: почти невозможно, но надежда умирает последней. По крайней мере, он знает, откуда начнёт, и это уже что-то. Ему будет достаточно крупицы информации, маленькой детальки, а остальное он уже сам сопоставит.       К сожалению, легче от этого не становится.       И дело не только в картине. Ему с каждым днём пребывания в России становится только хуже. Он предполагал, что так и будет, но не думал, что настолько скоро. Арсений хватает телефон и шлёпает босыми ногами на кухню. Из кучи блистеров, валяющихся в хаотичном порядке на бежевом деревянном столе, он вытягивает сначала один, выдавливает две таблетки на руку, следом берёт другой — ещё одна таблетка оказывается на ладони, третья пластинка — плюс две маленькие вытянутые белые таблетки, четвёртая — одна, пятая — половинка. Арсений закидывает все это внутрь себя, запивая стаканом воды, не допитой ещё с утра, когда он принимал утреннюю порцию лекарств. Морщится, берет айфон и открывает диалог, в котором так и осталось висеть чужое «Ну что, я оказался прав?» просмотренным, но без ответа. Арсений находит в себе силы признать, а позже и напечатать это только сейчас. Короткое, но говорящее больше, чем может показаться на первый взгляд: «Да, ты был прав. Мне становится хуже» отправляется собеседнику, а он выключает телефон, кладёт его в карман домашних серых спортивок и берет бутылку водки из старенького советского серванта.       Арсений отдаёт себе отчёт в том, что делает, и от этого ещё ужаснее, но сейчас ему нужна помощь, и ему всё равно, что таблеткам может не понравиться её компания. Его всё ещё трясёт от переполняющих эмоций, мыслей, воспоминаний, с которыми он не может справиться сам.              Арсений топает к балкону, открывает двери и ступает на замерзший кафель — и лучше за этот день он ничего не чувствовал. Мурашки бегут по всему телу, и становится ощутимее легче, но этого совсем не достаточно. Чертовски мало. Ничто по сравнению с бушующей внутри бурей. Стихию должна укротить другая стихия или чувство намного мощнее, чем вся та горючая примесь в его груди. В прошлый раз, когда его настигло прошлое, он спасался от самого себя, сидя в ванной голым под ледяной водой, сейчас нужно что-то намного... опаснее. Ведь страх боится только одного — адреналина.

      Арсений открывает настежь старые скрипучие окна, окидывая взглядом непримечательный вид из старенькой одиннадцатиэтажки на краю города. Он снимает простенькую квартиру на самом последнем этаже, и в этом есть много плюсов. Внизу темно, и еле горят жёлтые фонари, то и дело перегорая. Впереди только тёмный лес, тянущийся бесконечно вдаль, и луна. Полная. Яркая. Одинокая. Хочется оказаться ближе к ней.       Арсений перехватывает бутылку удобнее и, приподнявшись на руках, ловко перекидывает через тонкий обод подоконника сначала одну ногу, а следом, уцепившись руками за рамы, вторую. Он садится удобнее, свешивая обе ноги вниз и держась за деревянный край.       Луна прекрасна, но даже она, хозяйка тьмы, отвернулась бы от него, узнав, что он сделал. Она, покровительница грехов и предвестница кошмаров, увидела бы в его глазах нечто темнее любой ночи, свой самый страшный кошмар, и предпочла бы больше никогда не светить для него. Арсений знает. Ему себя не жалко и никогда не было. Он помнит всё, что сделал своими же руками, и знает, что заслужил её презрение. Всё заслужил.       Вот только время назад не воротишь. Ничего не исправишь. Никого не вернешь. И прощение...       Арсений от волной прокатившейся по сердцу боли сжимает руками деревянный подоконник, не обращая внимания на физическую боль пораненной ладони, всё ещё обёрнутой в чужой именной платок, на который он переводит задумчивый беглый взгляд.       Удивительно, как человек, который должен был проигнорировать его боль, попытался её унять.       На улице морозный холодный воздух тоже его не жалеет: кусает разъярённым голодным зверем и вгрызается в голые участки кожи особенно сильно, беспощадно, так, как Арсению сейчас и надо. Он открывает бутылку и жадно припадает к ней губами. Делает всего три больших глотка, но сразу же ощущает контраст обманчивого жгучего внутреннего жара, катящегося по горлу, и внешнего лютого холода — захлёбывается в нём, дурнеет, растворяется, отдаётся целиком. Не выдерживает и закрывает глаза, а под веками — картинки, картинки, картинки, страшные воспоминания прошлого, и он в них беспомощно падает, не способный больше сопротивляться. Сердце отчаянно отстукивает где-то в глотке, крича, моля остановиться, а он осторожно отпускает край балкона, расставляя руки в стороны. Ему нужен адреналин.

— Из него ничего не выйдет. Зря вы так стараетесь. Он слишком слабый. У вас ведь уже есть пара неплохих кандидатов, к чему это?

— Помолчи, Иван, — бросает строго высокий, солидно одетый мужчина и садится на корточки, вздыхая и обращаясь уже не к тому: — Ты меня разочаровываешь.

Арсений пытается поднять голову, потому что щеку невыносимо печёт, но та словно весит тонну. В ушах протяжный свист, из-за которого голос почти неразличим, а в глазах плывёт серый пол, тянется, превращаясь в одно большое месиво грязи. Он пытается что-то сказать, но изо рта вылетает лишь дерущий глотку хрип с послевкусием металла, из-за чего он кашляет и почти сразу же жалеет об этом, — грудную клетку как током прошибает. Больно. Как же ему больно. Арсений вздрагивает, когда неожиданно на голову ложится чужая широкая рука, нежно поглаживая его по волосам, будто бы утешая, и он полностью концентрируется на этих касаниях, как на единственном источнике облегчения боли.

— Ты боишься, поэтому проиграл, — чужой мягкий голос звучит почти возле самого уха, словно к нему специально наклонились, чтобы это сказать. Тёплая рука продолжает плавно гладить мальчишескую голову, а всё, что чувствует Арсений, - это страх. Он до ужаса боится, что если та исчезнет, он снова утонет в боли. — Что я тебе всегда говорю, Арсений, мальчик мой? Волнение и страх страшнее любого зверя, именно они убивают охотника. Не важно, насколько силён и страшен твой противник, ты должен всегда держать свои страхи под контролем и ни в коем случае не давать им завладеть собой. Запомни это и никогда не забывай. Только когда в твоей голове не будет бесполезных мыслей, ты сможешь во всю мощь почувствовать свою силу.

Чужая рука всё-таки перестаёт ощущаться на юношеской голове, и Арсений болезненно морщится, зная, что за этим последует.

— Пожалуйста... — шепчет он, начиная шмыгать носом.

Тёплый большой палец вытирает слёзы с его лица, после оказываясь на его подбородке и заставляя поднять глаза вверх. Арсений слушается, не может не.

— Послушай, тебе предстоит пережить ещё так много падений, и некоторые из них будут намного хуже этого, но если сможешь подняться сейчас, то ни одно из них уже не будет тебе страшно, понял меня? Поэтому сейчас ты встанешь и докажешь, что никто не имеет права сомневаться в тебе, — рука резко пропадает, после чего слышатся отдаляющиеся шаги. — Давай. Ты сможешь. Я в тебя верю. Я верю, Арсений.

Арсений всхлипывает и прижимается лбом к полу. Его детский мозг смутно, но понимает, что даже если он и встанет, то всё равно проиграет, хотя это и не важно. Он пройдёт проверку на стойкость, а если не встанет — разочарует и будет проходить этот же урок снова и снова, пока не пройдёт или пока не... Арсений сжимает зубы и решительно открывает глаза, после чего с воем приподнимается на одном локте, чувствуя, как в глазах мутнеет от боли, и смотря во всё такой же серый, теперь уже с пятнами его крови, грязный пол.

— Давай! — слышится полное надежды.

Звонкий детский вскрик — и Арсений, поставив обе руки на пол, становится на колени. Его всего трясёт, но в противовес боли в груди щемит от наивной радости, что он почти смог, осталось совсем чуть-чуть, и он оправдает чужие надежды. Он наслаждается этой маленькой победой, готовый сделать последний рывок.

— Запомни раз и навсегда: никто и никогда не будет ждать, пока ты поднимешься на ноги, твоё состояние - это только твои проблемы, а бить всегда будут всё также сильно.

Арсений только успевает до конца понять смысл сказанного мужчиной, как в следующее же мгновение в живот прилетает беспощадный удар ногой от его оппонента. Он бесполезно хватает ртом воздух и откатывается в сторону, беспомощно скулит, сворачивается комочком и выкашливает из себя кровавую массу. Пытается отчаянно делать глубокие вдохи, но не может, лишь хватает его крупицами, как рыба, выброшенная на сушу. Вся боль смешивается, и становится совсем не понятно, где она сильнее и от чего.

Снова шаги. Они отдаются глухим эхом по полу, останавливаются совсем рядом, и чужое лицо, появившееся перед ним, как будто бы даже полно сочувствия.

— Спасибо, Иван, ты свободен.

Арсений слышит, как громко захлопывается дверь, когда его противник выходит. У него внутри так горячо, что глаза прожигает слезами. Он впивается взглядом в чёрные носки ботинок перед собой и чувствует, как щёки тоже начинает печь. Ему хочется попросить о помощи, умолять помочь ему, сказать, как сильно ему больно, как невыносимо плохо, сказать, что он сам не справится, но вот только этот урок он уже давно усвоил. Он уже так много раз просил помочь ему за эти два года пребывания здесь и знает, что это бессмысленно, будет только хуже, поэтому в этот раз молчит. Впервые.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Арсений плачет сильнее, отчаянно, почти навзрыд, задыхаясь от этого ещё больше, однако твёрдо мотает головой.

— Молодец, горжусь тобой, — слышится сверху удивлённый, но довольный голос, — приведи себя в порядок, завтра с утра жду тебя на площадке. Алиса скоро придёт и принесёт тебе всё необходимое, чтобы ты смог помочь себе и облегчить свою боль. И, Арсений, несмотря на твой возраст, ты можешь намного больше, чем все о тебе думают и даже ты сам. Я знаю, что ты будешь лучшим из моих ребят. Люди всё время любят недооценивать и унижать, но только тех, кого сами подсознательно боятся и считают сильнее. Их слова никогда не должны сбивать тебя с ног, потому что если даже они будут способны вызвать у тебя сомнения, их удары будут для тебя ещё сокрушительнее. — Шаги скрываются за дверью.

В комнате воцаряется тишина. Оглушительная, но такая необходимая.

Арсений наконец вдыхает полной грудью и с трудом переворачивается на спину. По его щеке скатывается горячая слеза, прожигая каждую рану на своём пути, и он закрывает глаза, надеясь, что в этот раз больше никогда их не откроет.

      Тишину двора внезапно разрезает машина, взорвавшаяся оглушительной сигнализацией. Арсений вздрагивает, выныривая из воспоминаний, и, пошатнувшись вперёд, в последний момент успевает зацепиться ледяными руками за край рамы — бутылка летит вниз, разбиваясь тысячей осколков об асфальт. Он смотрит на неё, и из его открытого рта выходит седой пар вместе с облегчённым выдохом, а сердце всё так же отчаянно бьётся в глотке.

      В этот же момент телефон в кармане вибрирует пришедшим сообщением, сначала одним, а затем ещё и ещё — это немного отрезвляет и возвращает в реальность. Арсений судорожно вдыхает, сглатывает скопившуюся во рту слюну и слезает с подоконника, еле управляя своими онемевшими конечностями и ещё находясь под каким-то аффектом. Он падает в обветшалый стул, стоящий рядом со шкафчиком для всякого ненужного хлама, и непослушными замерзшими пальцами достает из кармана айфон. Делает все неосознанно, на автомате, подчиняясь рефлексам, и невидящим взглядом открывает телеграм.       Антон.       Пару секунд он ничего не чувствует. Промаргивается. Заставляет произошедшее осесть на дно души окончательно и наконец осознает: Антон. Антон Шастун. Тот самый.       Неожиданно.       От кого-кого, но сообщения от Антона он точно не ожидал увидеть. Да ещё и целых три. Арсений вздрагивает от холода, поджимает озябшие в край пальцы ног, которых почти не чувствует, но всё равно не уходит, заставляя себя подождать ещё немного. Ему надо промёрзнуть настолько, чтобы потом залезть в кровать и, согреваясь, с приятной хмельной дымкой в голове сразу заснуть. Он только так сможет.       Арсений открывает диалог. Антон Ш.

31 октября

Почему васильки? 00.53 То есть, из всех цветов, почему они? 00.54 Не подумай, что мне понравилось. Мне они нахер не сдались, но мне интересно, с чего вдруг именно они. Странный выбор, я к тому 00.56       Арсений, не замечая за собой улыбку, печатает ответ. Антон Ш.

Васильки — символ

чистоты и искренности,

а это именно то,

что я хотел передать

в своём послании.

Хотел, чтобы ты понял,

что в моём предложении

сотрудничать нет

подводных камней,

вот и всё. Ты хотел розы?

Ну, прости(((

01.05

      Арсений шаловливо хмыкает и добавляет следом ещё одно сообщение. Антон Ш.

В следующий раз отправлю

01.07

      Вполне ожидаемый ответ приходит почти сразу, на что Арсений снова весело хмыкает. Антон Ш. Это по какому такому поводу интересно? Есть ещё что-то, за что ты хочешь попросить прощения? 01.09       Арсений улыбается. Вот же козёл вонючий. Он откидывается на спинку, но тут же резко чертыхается вперёд, так как она оказывается поломана, и он чуть ли не делает сальто назад. Антон Ш.

Без повода, котёнок. Он не нужен)

01.10

Только попробуй, солнце моё, выкину! 01.11       Арсений смеётся в голос с этой неприкрытой лжи и колкого флирта. Он определённо чувствует, что между ними витают какие-то необычные искорки. При каждой встрече ощущает это дурманящее лёгкое влечение, взаимный азарт. Также, помимо грозного мафиози, держащего в руках половину города, он видит в Антоне светлую душу. И этот чёртов платок на его ладони — прямое доказательство этому. Арсений всегда таких узнавал, за какими бы слоями чёрного пепла они ни прятались, поэтому он думает, нет, уверен, что тот не выкинул цветы. У Антона в душе солнце, пусть и спрятанное за дождевыми тучами, и он это видит. Антон прекрасно умеет отличать плохое от хорошего, даже если сам боится себе в этом признаться. Арсений плохой, и он подарил ему цветы, но Антон из-за этого не назовёт их такими же плохими, потому что знает, что они ни в чём не виноваты. Тот оставит цветы, даже если это будет просто из жалости. Антон Ш.

Не выкинешь.

Васильки же сейчас

перед тобой)))

01.12

      Пишет Арсений и, прекрасно понимая, что ответа не придёт, с тёплой усмешкой выключает телефон. Как ни странно, но ему вдруг отчего-то резко становится легче. Буря отступает за горизонт, а на душе утихают последние волны и воцаряется штиль. Он, возвращаясь обратно в комнату, думает, что водка.       Точно водка.

Des centaines d'étoiles

Pour combler le vide

Qu'on m'a laissé là

Et pardon si j'te perds.