Верни мне душу

      «Не выкинешь. Васильки же сейчас перед тобой».       Антон смотрит в окно, пьёт кофе и всё прокручивает в голове слова Арсения, не в силах понять, когда он докатился до жизни такой. На часах одиннадцать, а через десять минут ему нужно выезжать в компанию. Он уже позавтракал, оделся, а сейчас просто втыкает в окно, прикидывая, а не выкинуть ли васильки чисто назло Попову. Вот тупо, чтобы тот не оказался прав. Чтобы его самоуверенность через глаза его голубые вытекла, когда он ему фото цветов на свалке отправит.       Козёл.       Эти прекрасные создания не виноваты в том, что их купил мудак. Не справедливо, если только из-за этого они окажутся на улице. Но, чтоб его, такая самоуверенность...       Антон едет в компанию таким же заведенным и ненавидит все цветочные магазины, попадающиеся ему на пути. Он капается в своих мыслях по поводу всего происходящего между ним и Арсением весь день и в компании специально засиживается до самой ночи, чтобы максимально устать и забить глупые размышления работой. Мало того, после офиса он ещё встречается с Масленниковым, которому уже заметно стало лучше, Сашей Вашем, тоже удачно отошедшем от встречи с Поповым, и ещё парочкой лидеров-мафиозников. Они коротко раскладывают ситуацию в городе, что слышно в народе, какие шансы, кто за кого и сколько, а в конце договариваются о более масштабной встрече со всеми остальными союзниками, чтобы детальнее обговорить план по захвату территорий Белого.       В итоге дома Антон оказывается в два часа и сразу же, приняв душ и рухнув на кровать, проваливается в крепкий сон. А крепкий он потому, что свет в комнате по приходу он не включал, поэтому и васильки, символичную голубизну которых поглотила тьма, не взбудоражили только стихнувший рой мыслей в его голове.       Следующий день в точности походит на предыдущий, только в компании Антон проводит чуть меньше — суббота, все сотрудники отдыхают, и толку там засиживаться ноль. Он решает пару важных и требующих его внимания вопросов, связанных с криминальным миром, вечером ужинает в компании одной очень красивой знакомой модели, которую случайно встретил в ресторане, когда заскочил перекусить, но вот только домой уже едет без неё. Настроения нет, сил нет, желания нет, вообще ничего не хочется, кроме как лежать, не шевелясь. Вот в понедельник уже снова можно будет с ноги ворваться в работу. Там и сходку со своими ребятами устроить нужно, и с Арсением их наконец-таки познакомить. В конце концов, он же тому обещал, что позвонит.       Антон, распластавшись под воздушным одеялом в белой наволочке и уставившийся в серебристый натяжной потолок, хлопает один раз в ладоши — и комната погружается в полную темноту.       Помимо прочего, в его мыслях почему-то все ещё Арсений. Сидит там и выходить не хочет.              Антон закрывает глаза, мысленно лупя себя по щекам, и переворачивается на другую сторону, начиная считать ворон, чтобы побыстрее уснуть, но теперь даже они ассоциируется у него с конкретным человеком, так что он прекращает это гиблое дело и бессильно утыкается лицом в подушку, надеясь, что его совсем скоро как обычно отпустит и загадки о чужом прошлом наконец исчезнут из его головы.       Первое воскресение ноября неожиданно встречает солнцем, по которому люди успели соскучиться. Несмотря на уже знатно подмороженный воздух и иней на траве — предпосылки скорой зимы, большое светило все никак не сдаётся и пытается согреть хотя бы своим присутствием, щекоча носы прохожих. Да и небо сегодня необычно чистое, почти прозрачное, поэтому яркий солнечный луч украдкой пробирается сквозь бордовые занавески в комнату, укладываясь на лицо и так почти проснувшегося Антона, отчего тот щурится, отворачиваясь в другую сторону.       Дел на сегодня у него никаких нет. Точнее как, они были, пару штук, но с его лёгкой указки сплыли на другого человека. Он специально всегда старается освобождать воскресенье, чтоб хотя бы один день позволить себе ничего не делать и проспать до самого обеда, что Антон и собирается сделать. Однако его желудок с этим решением упрямо не соглашается, поэтому окончательно он просыпается уже в двенадцать под его ворчащий аккомпанемент. Настроение, к удивлению, хорошее, как никогда. И не понятно, то ли это солнце так повлияло, выползшее впервые за несколько недель, то ли всё-таки какая никакая возможность почувствовать себя нормальным обычным среднестатистическим ничем не примечательным человеком, который после трудной рабочей недели может позволить себе весь день залипать в телефоне и пить пиво. Ох уж эти примитивные земные радости.       После душа — завтрак. Антон снимает с плиты золотистый омлет, посыпает его душистыми приправами, кладёт на стол остывать и принимается за кофе. Точнее принимается его делать дорогущая немецкая кофемашина, а он просто жмёт на кнопку. Но нужно же той в конце концов отработать свои баснословные бабки.       Когда вкусная еда отправляется перевариваться в желудок, а вся задействованная посуда — в моечную машину, Антон с чувством выполненного долга перед своим организмом топает в лоджию курить. Он ничего не набрасывает наверх, а так и выходит в домашних серых спортивках, белых носках и черной обычной майке, быстро выкуривая одну сигарету и возвращаясь обратно в тепло.       Захватив с кухни пиво и пачку чипсов, предусмотрительно купленных ещё вчера по дороге домой, Антон заваливается в свою спальню, ставит все на прикроватную тумбу, берет пульт и залазит на кровать, косым взглядом замечая васильки, которые совсем уже поплохели. Не без сожаления понимает, что завтра-после завтра их придётся вынести на мусор, а он, как будто бы, уже привык к цветам в своей комнате. Во всей её этой строгой палитре и аристократической минималистичности они были единственным ярким пятном, так выбивающемуся из привычного глазу.       Ну и хер с ними. Никогда не было и не стоит начинать.       Антон гордо и самодостаточно отворачивается к телевизору, начиная рассматривать варианты фильмов. Выбор падает на недавно вышедшую новинку "Субстанция". Он в последнее время часто слышал о ней от друзей, но так и не находил время посмотреть, а сейчас вот и настроение подстать. Тоже какая-то непонятная субстанция.       Антон только успевает открыть бутылку пива и разорвать пачку чипсов, блаженно закидывая первую картофельную пластинку в рот, как раздаётся мелодичный звонок в двери. — Блять, — тихо выругивается он, замирая и жалея, что не сделал громкость телевизора на всю мощность. Так бы ему было не очень совестно пропустить визит незваного гостя мимо ушей. Сука. Ну что ж такое-то.       Первая появившееся мысль в голове — притворится, что его нет дома, нет в Москве, в России, на орбите Земля. Он даже каменеет на кровати, как будто человек за стеной может услышать малейший шорок одеяла. Однако бесящая трель не прекращается, и Антону уже чисто любопытно, кто там такой настойчивый. Он откладывает чипсы с пивом и нехотя сползает с кровати, решая, что лишь заглянет в домофон. Выйдя в коридор и мельком посмотрев на себя в зеркало, Антон подходит к бесцветному небольшому экранчику, который показывает по ту сторону двери какого-то незнакомого парня. Он задумывается о целесообразности своего последующего выбора всего на секунду и, все же решив, что он не параноик, а один хилый паренек вряд ли сможет его убить, открывает двери. — Здравствуйте! Вы Антон? — тут же с порога резво вопрошает молодой незнакомец, одетый в чёрные джинсы, черную рубашку и чёрное пальто. Глаза у него такие же угольно чёрные, как и короткие модно стриженые волосы, а идеально очерченные острые скулы придают и так безбожно красивому лицу ещё больше харизмы.       Антон, состроив хмурую мину, слегка кивает и смотрит на того подозрительно. Внешность бывает обманчива. — Для вас посылка, — харизматичный молодой человек наклоняется куда-то за двери и вытаскивает от туда, скребя по полу, огромнейшую круглую коробку с изумрудными розами. Он оставляет её на середине, прямо перед чужими ногами, и разгибается. — Пожалуйста, получите, распишитесь. — Какого... — Антон не верит своим глазам, пялясь на цветы заторможенным взглядом. — Тут какая-то ошибка.       Он даже и мысли не допускает, даже думать не хочет, что это... Нет. Господи. Не может быть... — Вам, — тем временем, веселясь с его выражения лица, уверено припечатывает незнакомец и подпихивает ногой коробку ближе к нему. — Ошибки быть не может.       Антон в ответ хочет швырнуть коробку в него со всей силы, чтобы тот вместе с цветами и своим этим странным поведением катился кувырком по лестничной клетке до самого выхода. — Проверьте ещё раз, пожалуйста, — цедит он и пытается держать себя в руках, но уже чувствует, как его накрывает неким отчаянием пополам с гневом. — Хорошо, секунду, — насмешливо смеётся незнакомец и прячет руку в карман. Он достает от туда телефон, все с таким же насмешливым выражением поднимает его к своему лицу, делая вид, будто что-то там смотрит, а на самом деле даже экран не включил, и снова уставляется на Антона, снисходительно улыбаясь: — Посмотрел, это для вас от другого человека. Подарок.       Шастун смотрит в его наглое лицо и его окончательно накрывает пониманием происходящего наравне с адской злостью. — Не нужен мне, блять, его подарок, так что можешь выкинуть в мусор, — он, взбешённый всем этим непонятным цирком, что творит Арсений, да ещё и таким наглым поведением недокурьера, ногой пихает коробку обратно к ногам того, как футбольный мяч. — Ну нет, я был бы рад, конечно, забрать их, если бы они предназначались мне, но, к моему большому сожалению, они для вас, — абсолютно спокойно реагирует парень, медленно носком пододвигая несчастные цветы обратно к Антону. — Моя работа выполнена. Если они вам не нужны, мусорка сами знаете где. До свидания! — незнакомец бесцеремонно разворачивается и, присвистывая весело, начинает спускаться вниз.       Антон дышит не огнем, а самым настоящим адом, чувствуя, как из глаз брызжут не искры, а черти. Теперь сомнений, кто отправил букет не остаётся вообще никаких. И курьер не просто обычный какой-то там курьер, а человек Попова. Да ещё и... кто знает, что у них там за отношения, раз тот кидается такими фразами.       «К сожалению, они для вас».       К сожалению, ты не боксерская груша, а то сейчас так надо выпустить пар.       Антон злится ещё сильнее и смотрит на цветы перед собой, а его ноги так и чешутся запустить в них со всего маху и устроить розовый фейерверк. Он наклоняется, обхватывая их руками, и понимает, что длинны его конечностей не хватает, чтобы обнять коробку полностью и скрепить пальцы. Он тужится до выпирающих вен на руках, пытаясь встать с этой огромной охапкой роз. — Твою мать, блять, — матерится, давясь воздухом, пыхтя и с трудом поднимая коробку, которая по ощущениям весит тонну. Кое-как захлопнув двери в квартиру ногой, он делает пару шагов к лифту и умудряется нажать локтем на кнопку вызова. Благо, долго ждать не приходится и тот приезжает почти мгновенно. Зайдя в кабинку, он опускает цветы на пол и прислоняется к перилам, переводя дыхание, но все ещё горя своей безумной идеей. Когда он в не себя от ярости, то не ведает, что творит. Вот и сейчас ему плевать, что на ногах у него только чёрные сланцы, а он сам в помятой майке и таких же мятых штанах. Сейчас, вот именно в эту данную минуту, ему поразительно наплевать. Он не даст больше Попову повода над собой насмехаться.       На тридцать втором этаже лифт останавливается и внутрь заходит Геннадий, солидно одетый мужчина средних лет. — Здравствуйте, — неловко здоровается Антон, укладывая уже отрастающий блонд ладонью, когда тот его удивлённо оглядывает, становясь рядом. — Добрый вечер, — баритонно произносит мужчина и достает телефон, залипая в нём.       Шастун прочищает горло, чувствуя, как щеки немного печёт. М-да, нечасто соседи наблюдают его в таком виде, а точнее никогда они, блять, его таким не наблюдают. Блядский, Попов!       Чтобы хоть как-то отвлечься от сквозной неловкости, скачущей в четырёх стенах, как мячик попрыгунчик, Антон опускает взгляд на цветы у своих ног, рассматривая их. Расправленные пышные изумрудные розы. Красивые до восхищения. Это уже не какие-то там простенькие деревенские васильки, нежные и кроткие. В этот раз подарок дорогой и роскошный, а чёрная матовая коробка с золотым бантом только усиливает эффект. Да и розы не банально красные, белые или розовые, как обычно дарят адекватные люди другим адекватным людям, а темно зелёные, и в этом чувствуется весь Арсений. Снова. А ещё наверняка, как и в случае васильков, в них тоже скрыта очередная загадка и символизм.       Антона на секунду кусает мысль, словно впившийся в кожу комарик, что интересно было бы узнать, почему именно зелёные розы, но раздаётся звонкий «дзынь» — и двери плавно разъезжаются в стороны, как и тупые мысли в голове, выпуская своих заложников наружу. Геннадий выходит первым, а Антон, неловко помедлив, наклоняется и, сжав все органы в один большой комок мышч, поднимает букет. Вываливается с ним в холл, игнорируя лица охранников и консьержа, а потом семенит, словно новорождённый пингвин, на улицу.       Везёт, что идти до мусорных баков не так далеко. Антон стойко и уверенно топает вперёд, немного краснея от косых удивленных взглядов проходящих мимо соседей и «елезнакомых», ведь не часто он прогуливается в потрепанной домашней одежде у всех на виду с веником зелёных роз. Пару раз ему всё-таки приходится остановиться, чтобы, поставив цветы на землю и разогнувшись, банально продышаться, но в конце концов он доковыливает до железных контейнеров, оставляя презент прямо возле них.       На улице лютый холод, а он вытирает ладонью чуть проступивший пот со лба, после чего упирается руками в колени, отдыхая и матеря злоебучего Арсения на чём свет стоит, сидит и лежит.       Чёрная люксовая коробка и розы совершено не подходят под антураж помойки, вызывая в груди даже какую-то нелепую жалость своим видом, потому что они стоят красивые, совершенно не заслужившие этой ужасной участи, а вокруг лишь мусор, грязь и холод.       Гребаные аллегории.       Антон морщится, мотнув головой, достаёт из спортивок айфон, включает камеру и делает пару фоток. Проходящая мимо девушка со своей дочкой, живущая на пару этажей ниже его и всегда приветливо с ним здоровающаяся, сейчас лишь подозрительно косится на эту странную картину, ускоряя шаг.       У каждого своя эстетика, блять!       Антон поджимает губы, стараясь на неё не смотреть, но прекрасно осознает, что уже завтра, когда она на детской площадке расскажет об увиденном другим мамочкам, а те потом своим «папочкам», весь дом будет строить теории о том, что же такого страшного произошло с некогда приличным молодым человеком.       А произошло с ним действительно что-то очень страшное. И зовут это «что-то» Попов. Невероятно страшное существо из преисподней.              Антон деловито рассматривает фото. Если так подумать, то очень даже концептуально получилось. Со смыслом. Та самая роза среди навоза.       Он отмахивается от лишних мыслей и вспоминает, зачем вообще все это затеял. Зайдя в телеграм, он открывает нужный диалог и отправляет файл. Попов

2 ноября, воскресенье

*Фото*

14:12

Ещё раз отправишь мне

цветы, я лично приеду

к тебе домой и отпизжу

тебя ими же, понял меня?!

14:13

      Шастун, довольный собой, только успевает убрать устройство обратно в карман, как то пиликает уведомлением. И он с усмешкой понимает, что Арсений ждал от него реакции, поэтому и ответил так быстро. Попов Заманчивое предложение. Я подумаю, котёнок))) 14:14 — Да засунь ты себе в жопу своего котёнка, озабоченный, блять!!! — не выдерживает и шипит вслух Антон, но не успевает возмутиться в полной мере, как приходит ещё одно сообщение. Попов А цветочки красивые, лучше забери, тем более прошлые должны были уже завять))) 14:16       Сукаааааааа!                               Попоооооооооооооооооооов!!!!!       Антон от отчаяния чуть ли не взвывает на всю улицу. Он сжимает телефон в руках до скрежета и пинает какую-то бутылку, пытаясь выместить свою злость хоть как-то. Ебаный его этот котенок и ебаные скобки! Он прямо через них чувствует эту сраную безупречную усмешку того, и внутри все с новой силой выносит, крутит, злит. Выносит с его пропитанной лицемерием манеры речи, крутит с его этой самонадеянности непонятно на что, злят все его эти жесты странные, непонятные, необъяснимые. Вот чего добивается? Что хочет сделать? Что ему, блять, от него, черт возьми, надо?       У Антона уже нет сил сопротивляться. Нет никаких сил убеждать себя каждый раз, что это не серьёзно, что это всего лишь издевка, насмешка, по приколу, потому что в самой глубине, внутри, за кожей и рёбрами, там, куда не пробирается ненависть и жестокость, чему-то отвратительно жалкому и пропитавшемуся пылью, так сильно хочется, чтобы....       Не важно!       Антон кидает взгляд на розы, те все ещё выглядят умоляюще грустно и это, черт их подери, злит ещё больше, поэтому он, не давая себе возможности передумать, разворачивается обратно к подъезду. Широким быстрым шагом преодолевает расстояние до него и, зайдя внутрь, ударом ставит руки на небольшую стойку возле пункта охраны, отчего ребята, сидящее там, тут же обращают на него внимание, смотря встревоженно. — Ещё раз, блять, кто-то, кого я не ждал и о ком я не предупредил заранее, позвонит в мою дверь, вы все полетите отсюда нахрен охранять, блять, шаурмичные, — цедит Антон и еще раз хлопает ладонью по дереву, наблюдая перед собой побледневшие и сконфуженные лица, после чего уже было направляется к лифту, но останавливается резко, даже для самого себя, и поворачивает голову к кабинету консьержа, который таращится на него опасливо в ответ из своего окошка. — Розы, что стоят возле мусорных баков, через десять минут чтобы были у меня, — грубо, сухо и громко распоряжается он и, получив испуганный кивок, вызывает лифт.       Антон не позволяет себе думать о том, зачем попросил вернуть ему эти ебучие цветы, но и оставить их там на морозе возле вонючих железных монстров тоже не может. В любом случае Арсений будет думать, что они там, а остальное уже не имеет никакого значения.       Когда через десять минут местный грузчик приносит ему цветы, Антон оттаскивает их к себе в спальню, ставя рядом с васильками, и даже на мгновение не даёт себе уткнуться в них взглядом, только кинув плед на плечи, идёт в лоджию курить.       Он пытается не думать о том, о чём думать бесполезно, но вот только пытаться не думать о чём-то, уже значит постоянным бэкграундом думать об этом. Так что как бы Антон не старался рассматривать необычайно солнечный город, он все равно сознанием находился не здесь, а в размышлениях о том, существует ли в действительности бабки-колдуньи и смогут ли они навести порчу на человека, например, чтобы на того срали все птицы города и желательно десять раз на день.       Антон хмурится и курит, чувствуя раздражение даже на кончике сигареты. Он щурится от солнца, мерзнет, но не уходит, потому что ему необходимо выкурить из себя всю эту поеботу, воцарившуюся в груди. Он больше не маленький мальчик, с ним такие игры не прокатят. Если Арсений так хочет поиграть, то пусть играет в одиночку. Антон не сделает ни шага навстречу. На этой шахматной доске его фигуры будут неподвижны, пусть хоть каждый квадрат усыпет цветами.       Да и вообще. Лучше бы сегодня шёл дождь.       Мысли разбивает дверной звонок, приглушенно доносящийся сквозь неприкрытые двери лоджии. Антон аж вздрагивает от неожиданности и испуганно косится в коридор, недоумевая кого там ещё черти принесли. Он небрежным движением скидывает с себя плед и, хмурясь озадаченно, плетется внутрь. Если там ещё кто-то, связанный с Поповым, если там, сука, ещё цветы от него, то тому придётся готовиться к апокалипсису. Антон сделает из него чертова садового гнома и поставит возле дворовой клумбы в каком-нибудь задрыпаном районе, чтобы на того ссали все кошки и собаки или вообще спиздил местный бомж.       Он выходит в коридор и опасливо смотрит в домофон. За дверями, слава всем богам, оказывается Димка. — Привет? — удивлённо тянет Антон, открыв двери, и наблюдает, как Позов бесцеремонно заваливается внутрь квартиры. Вид у него мрачный, руки спрятаны в карманах серых штанов, а чёрная куртка распахнута, открывая белый свитер. — Час назад люди Белого перехватили Варшавину и ее ребят на «рублёвке», устроив перестрелку. Ее и ещё пару человек уже госпитализировали в тяжёлом состоянии в больницу к Родову, остальных доставили к нашим врачам, — оповещает сразу же, не размениваясь на приветствия, Дима.       У Антона по мере восприятия информации меняется лицо от первичного замешательства до тяжёлой степени гнева. Он и так был хмурым от недавней ситуации, а сейчас на него и вовсе посмотреть страшно: его взгляд приобретает бесцветные стальные ноты, губы искривлены, а пальцы рук сжимаются в кулаки. — Собери всех наших. Сейчас же. Пусть подъезжают к шести часам в «Прачечную», — цедит Антон, стараясь дышать ровно. Они должны ответить по всем законам жёсткого криминального мира. Нельзя больше ждать и секунды. — Позвони Арсению. Пусть тоже приезжает.       Дима сразу же с сосредоточенным видом кивает и берет телефон в руку. — Ты сейчас позвонишь? — моментально пугается Антон, забывая обо всем на свете на секунду, а затем тушуется, не понимая, откуда это что-то странное вылезло и заставило его так глупо себя повести. — Ну да, — пожимает плечами Позов, смотря на него удивлённо и поднося айфон к уху. — Все равно же сейчас буду всех обзванивать.       Антон рассеянно кивает, сглатывает тяжко и смотрит на того безотрывно. — Поставь на громкую, — просит он хрипло.       Позов молча убирает экран от лица и врубает громкую связь, отчего идущие гудки звонко бьют по ушам. — Слушаю, Димон, — спустя секунд тридцать слышится голос Арсения, в котором ощущаются нотки недовольства и раздражения чем-то, но вряд ли звонком, судя по такому дружелюбному «Димон».       Антон не понимает, когда те успели так подружится. Только самые близкие могут называть его друга «Димон». — Привет, Арсюх, — отвечает Дима, — ты там как? Занят? Че делаешь?       Антон приподнимает брови и комично-вопросительно уставляется на того. «Арсюх»?       Дима в ответ отмахивается от него рукой, как от доставучей мухи, и становится боком. — Да не занят. Особо, — Арсений выдаёт смешок, выдерживая какую-то загадочную паузу. — В футбол вот играю, только на воротах вратарь, — снова многозначительный смешок от него, но теперь с оттенком злости, — не особо сообразительный. Совсем не разбирается в правилах игры.       Антон фыркает тихо, прикусывая следом губу и закатывая глаза. Это он там так какого-то извращенно пиздит, что ли? — Слушай, — тянет Позов, — тут, это, у нас общий срочный сбор в часиков шесть, подъедешь? — Подъеду, если сбросишь адрес. — Оке, ждём, — отвечает Дима, а затем добавляет с подтекстом: — и попробуй сменить вратаря, если этот туговат.       В трубке слышится смазанный шумами километров между ними смех. — Это слишком просто, — хмыкает весело Арсений, а сразу же следом слышится глухой удар, видимо, по мячу, затем чей-то сдавленный скулеж. — Я научу его играть по правилам, — говорит он явно уже не только для них и отключается.       Антон только после этого начинает нормально перегонять кислород по организму, до этого дыша раз через раз, чтобы не упустить ни слова. — Ну вот, — Дима довольно смотрит на него. — Щас ещё позвоню Зайцу, он остальных подтянет. — Мг, — только выдаёт Антон и поджимает губы, раздосадованный всем в этой жизни, а особенно своим тупым поведением. — Я пойду соберусь, подождешь меня? — Естественно. Ты теперь без меня или охраны и шагу не ступишь, — строго по-отцовски говорит Дима и топает в туалет, параллельно всё ещё бухтя: — после произошедшего надо усилить все меры безопасности, так что даже не думай один куда-то переться! И это касается не только тебя, везде надо усилить охрану.       Он делает свои дела и идет в ванну мыть руки, все ещё ворча что-то про безопасность, после чего возвращается обратно в коридор и звонит Максу, давая ему поручения. — Заяц всех соберёт. Слышь, Антох? — не получив ответ на свой зов, Дима осматривается по сторонам. — Ты вообще где? Шаст? — он идёт к спальной комнате и, дернув за ручку, заглядывает внутрь. — Стой! Блять! — отчаянно вопит Антон, до этого вышедший в лоджию, чтобы ещё раз покурить и заодно забрать забытый там телефон, и подлетает к другу так испуганно и резко, что тот дёргается назад.       Только вот всё равно уже поздно.       Дима таращится на него во все глаза, шокировано смеясь с его вида. — Ты чё? — Ни чё! — шипит Антон, пытаясь встать так, чтобы не было видно цветов. Но это как соломинкой пытаться прикрыть огромный стог сена - бесполезно. — Это чё такое? — ржёт Позов, смотря на него. — Ты про что? — попытка не пытка. — Про цветочный магазин у тебя в комнате, — всплескивая руками, со смехом и сарказмом отвечает Позов.       Блядство.       Антон страдальчески мычит, отталкивая того от прохода и топая к шкафу, чтобы одеться. — У тебя появился богатый воздыхатель? Неужели, отдал роль папика кому-то другому? Я его хоть знаю? Или, погоди, в цветочном была распродажа два по цене одного и ты не удержался? — издеваются и по-доброму хохочут над ним. — Колись, какая фея тебе их принесла?       Фея, блять... скорее злобный троль.       Вместо всякого ответа в Позова летят домашние спортивки и укоризненный взгляд, полный различных вариантов, как турагентство, куда Диме стоит отправиться, варьируясь от простого пня до обычного хуя. — Шаст, я, — всё ещё смеётся Дима, ловя одежду на лету, — не осуждаю. — Да заткнись! — ворчит зло Антон, переодеваясь так агрессивно, что становится страшно за его черную рубашку, на которой он пытается застегнуть пуговицы. — Это Арсений! — Арсений? — удивляется Позов, вытянув лицо. — Да, забираю свои слова про фею. И? Кем работает? Я его знаю? Как долго вы с ним уже мутите? — Попов! — рычит Шастун громко и истерично почти, не выдерживая, — это твой любимый Арсений Попов! Он издевается так! — Чегооо? — Дима от этой информации прям выпадает ненадолго из реальности, смотря на него с открытым ртом. — Стоп. Чегооо, блять? Вы че с ним спите, что ли? Вы с ним того? — Позов! — предупреждающе шипит Шастун, накидывая на себя поверх жилетку без рукавов. — Это я сейчас тебя «того»! — Он пшикается духами, напяливает пару колец и снова уставляется на Диму. — Перестань ржать, блять. Он просто еблан, шутит так.       Дима всеми силами глушит смех, из-за этого краснея, как сочный перец чили. — Замолчи! Заткнись! Не смей даже думать, блять! — Антон угрожает ему поднятым пальцам, проходя к выходу из спальни. — Я же молчу. — Выйди, уйди! — бесится только сильнее с его говорящего без слов лица Антон, выпихивая из своей комнаты.       Дима, все также хохоча, поднимает руки вверх и выходит, а Антон в который раз за утро готов выть волком, чайкой, чайником, да и вообще, если бы все, что могло только выть на планете земля, вдруг начало бы выть хором, вой Антона был бы самым громким. Вот настолько ему плохо.       Он вместе с Димой покидает квартиру. Не садится за руль сам, а составляет компанию Позову, и всю дорогу они говорят о Белом и о том, какой же тот мудила бесповоротный. Чему Шастун несказанно рад, в смысле, не тому, что тот мудила, а тому, что благодаря случившемуся кипишу он может занять свои мысли хоть чем-то и не думать об ебаных розах, ещё более ебаном Арсении и его неподдающихся логике мотивах.       К небольшому зданию в центре города они подъезжают к пяти часам из-за вечерних пробок. На охраняемой парковке уже стоят большие машины разных цветов и марок, поблескивая в уличном свете и неоновой синей надписи «Прачечная». Чёрные, красные, белые, безумно дорогие — они даже слегка заводят своим видом.       Антон любит крутые тачки, любит гнать на них по ночному полупустому городу, обожает выжимать газ в пол, оставляя все в этих нескольких секундах, когда мир за окнами разгоняется и перемалывается в нечто безликое скоростью. Поэтому сейчас, выходя из припарковавшегося доджа Позова, он пару долгих секунд с кайфом смотрит на отполированные и переливающиеся бамперы, скучая по своим заездам.       Антон глушит в себе ностальгический порыв и трогается ко входу. Машин много, а значит, что часть его ребят уже здесь, остальные скоро тоже подтянутся. Они с Димой открывают дверь и проходят в светлое помещение прачечной, здороваются кивком головы с сидящей на входе пожилой женщиной администраторшей, которая хитро и понимающе им улыбается. Она своя. Как, вообщем-то, и все здесь. Они идут дальше через огромные моечные машины, кучи с грязным бельём и миниатюрных девушек в рабочей бежево-белой униформе, которые снуют туда-сюда, пытаясь выполнить заказы в сроки. Проходят вглубь через коридоры к ещё одной двери, её уже открывают с помощью кода, за ней — лестница вниз, ещё одна дверь с паролем и наконец роскошный зал. — Я Горбачева позвал, — делится Дима, когда они шагают внутрь. — Хорошо, — кивает Антон. Он, правда, помнит, что тот хотел полностью уйти от криминала и заняться только бизнесом, но сейчас любая помощь не помешает, а семья Горбачевых, что брат, что его сестра - профессионалы. Да и знакомы они друг с другом очень давно, так что почти как родные.       Огромный главный зал встречает свисающими, словно серебряные орхидеи, люстрами, которые ярко освещают дорого-богато обставленное помещение и всех находящихся в нем.       Небольшое двухэтажное здание целиком и полностью принадлежит Антону, и является одним из его самых важных объектов, которыми он гордится. Здесь он проводит все самые ответственные и деловые встречи, собрания с другой криминальной знатью и мафиозной элитой не только Москвы, но и всех других городов России.       Антон по очереди здоровается со всеми присутствующими. Тут собрались только свои, все самые близкие друзья, все те, кому он безоговорочно доверяет и с кем работает бок о бок уже много лет. Все они — главари, ответственные за какие-то районы и конкретные части города. Антон с Димой лично распределяли роли каждого, ещё когда только переехали в Москву, и по мере увеличения их власти, каждый смог оторвать себе в конечном итоге кусок земли, за дела проворачиваемые на которой отвечает головой. У них есть свои люди в подчинении, и они прекрасно знают, что нужно делать, чтобы у самих было много денег и к Антону доходило ещё больше, а если что-то идёт не так, то отчитываются они либо перед ним, либо, если тот занят, перед Димой. Их роли почти равнозначны. Хотя Антона все же побаиваются намного больше из-за его непрогибаемого характера и излишней твердости в решениях, когда как его лучший друг скорее дипломат, умеющий сглаживать конфликты мирно и находить решения там, где задача их вообще не подразумевала.       И вот сейчас они, все эти ребята, приехавшие сюда по первому зову — его люди. Люди Антона. Если Ваш, Дима Маслеников, Крид и Эд — просто союзники и друзья, то они — его семья. Антон за любого из них голову свернёт, как и те за него.       Последний час пролетает незаметно за разговорами. Антон, собрав около себя человек десять, бурно обсуждает с ними новости последних дней. Дима, попивая сок, так как здесь есть целая барная стойка с различными напитками и закусками, за которую отвечают девушки из прачечной, собрал вокруг себя остальных четырёх человек и тоже что-то бурно с ними обговаривает. А к шести часам потиху подъезжают и все оставшиеся. Парковка становится полностью забита машинами, а зал знакомыми голосами, шастающими туда-сюда девушками и парнями в крутых прикидах. — Внимание! — громко привлекает к себе взгляды собравшихся Дима, — топайте все в кабинет, скоро начинаем!       По залу разлетаются звонкие возгласы, но как такового шевеления в сторону массивной двери, ведущей в роскошный кабинет, не следует. — А это правда, что ты и Попова позвал? — Макс вместе со своей тройкой неразлучников, с которой вместе держит пол северной часть города, Сергеем Шевелевым, Артёмом Гаусом и Горохом Сергеем, становится рядом с Антоном. Гайдов Витя как-то незаметно подкрадывается следом за ним, а затем подтягивается ещё и Дрон, стоящий неподалёку и, видимо, захотевший поучаствовать в назревающей движухе.       Все они уставляются на Антона так любопытно, въедливо и цепко, что его аж пробирает и он поворачивает голову к Позову, смотря недовольно и матерно. Хотел ведь, чтобы это осталось втайне до самого прихода Попова, а тот всё уже разболтал. — Не знаю, — он вздыхает заебисто и смотрит на свои дорогущие часы от известного бренда, словно те что-то могут ему подсказать. По сути, за такие бабки, так-то они обязаны знать ответ на любой вопрос, но лишь показывают ему фак в виде без десяти шесть из стрелок. — Мы его позвали, он сказал, что придёт. — Ты все ещё думаешь, что это хорошая идея? — зажато и слегка хмуро спрашивает Гайдов, скрещивая руки на груди. — Мне кажется, мы и без него справились бы. Судя по вашим рассказам, он тот ещё псих. — Псих, — жёстко отвечает ему Антон, впериваясь взглядом, — и мы справились бы без него, если бы его в принципе не было в городе, но он есть, и это так-то дохуя важная переменная, если никто ещё не понял. — Только потому, что с ним Чепурченко и Цыган? — насмешливо и с презрением фыркает Гайдов, мотая головой. — Не только, — пытается как можно спокойнее говорить Антон, хотя уже чувствует, как тело пробирает злостью. Он не любит, когда с его решениями спорят. — Есть ещё много причин. Я тебе потом как-нибудь обязательно расскажу, — он тяжёлой хваткой кладёт тому руку на плечо, наклоняясь и заглядывая прямо в глаза, — идёт? — Ваше дело, — фыркает пренебрежительно Витя и, поведя плечом в сторону, сбрасывает его руку, после чего отходит к другим ребятам. — Не злись, Шаст, — бросает немного осуждающе Макс и косит глаза за его спину, — здесь половина, включая меня, в душе не ебет, зачем нам Попов. Ты же ничего не объяснил даже толком.       Антон сдавленно рычит на выдохе, прекрасно понимая, что все они правы. Он должен был сказать раньше. — Вы с ним так резко сошлись, это ладно, но, Тох, ты должен понимать, что для остальных то он все ещё ахуеть какой мерзкий тип, который чуть не завалил тебя, Ваша, Масленикова, — добавляет в защиту Макса Дрон. — Они просто не понимают твоего решения, а вы с Позом оба ничего не объясняете. Да, мы это как-то обсуждали вместе недавно, но, я думал, что он будет участвовать косвенно.       Дима ловит потерянный взгляд Антона, в котором теперь так много сомнений, и качает головой, мол, «чего?». — Может, зря я его позвал? — тихо спрашивает Шастун. — Они правы, надо было сначала нашим объяснить... Блять, — он зажмуривает глаза и поднимает голову к потолку. — Они же сейчас его съедят заживо.       Проебался. Поспешил. Не подумал. — Все нормально будет, — как-то не особо уверенно отвечает Дима, хлопая его по спине подбадривающе. — Наверное.       «Наверное» — походу единственное, что у них есть, а давать заднюю уже поздно. Арсений, наверняка, где-то поблизости.       Антон распахивает глаза, только когда звонит его айфон. Это Стас. Видимо, возникли вопросы в компании. — Надо уже начинать. Собирай всех в кабинете, — во второй раз просит он, обращаясь к Диме, и отходит к лифтам на второй этаж, чтобы спокойно поговорить по телефону. — Не, никто не пойдёт, все хотят увидеть Попова, — спокойно поясняет Дрон Позову, когда тот только уже открывает рот, чтобы попросить всех собраться. — Блять, детский сад, — шепчет Антон, потирая глаза пальцами, когда видит, что все как-то подозрительно тусуются у входа. Он отходит на пару шагов в сторону, отворачиваясь к барной стойке, чтобы покурить, и успевает решить все важные рабочие вопросы, но когда через десять минут разворачивается обратно к ребятам, потушив сигарету в мраморной черной пепельнице, то с раздражением замечает, что все по-прежнему стоят в зале. — Попов приехал, — тем временем лениво оповещает один из парней, стоящий у мониторов.       Все в зале тут же сначала взрываются насмешливыми возгласами, а затем почти полностью стихают, заинтересованно поглядывая на вход. — Твою мать, — бессильно растягивает буквы Антон, подходит к Диме и толкает его в плечо. — Эй, — возмущенно тянет тот, потирая место удара. — Ты че? — Ни че, блять! — зло бросает Антон, — нахуй ты всем рассказал, что он придёт? Как в зоопарке стоят, доволен? — Я только Максу сказал, откуда ж я знал, что он остальным так быстро распиздит, — бубнит обиженно Дима, а потом смотрит, как в зал заходит три человека.       Антон вздыхает так тяжело и глубоко, что чуть ли не закашливается, и тоже наблюдает, как в проходе появляется первой Кристина, цокая каблуками чёрных лакированных туфель. На ней дорогой бордовый костюм, белый короткий топик с красиво идущими по ключицам шлейками, на шее сверкает массивная золотая цепочка, а длинные волосы собраны в идеальный хвост, давая шанс поблестеть золотым круглым серьгам. Накрашенные яркой красной помадой губы выделяются на её серьёзном бесстрастном лице, подсвечивая выразительные глаза за светлыми стильными очками.       Ей обводят любопытными взглядами, а пара девушек, имеющихся у них в команде, смотрят цепко и с высокомерием. Кто-то из компашки ребят, стоящих у самых дверей, бросает ей что-то едкое и насмешливое, но Кристина затыкает этого человека одним лишь острым взглядом, продолжая гордо двигаться дальше.       Антон рассчитывал, что Арсений придёт один. Пускай Кристина и работает на того, но он все же не думал, что ей хватит смелости показаться после произошедшего в доме Балабанова. В воспоминания тут как тут лезет её всезнающая улыбка, хитрый взгляд и напускная вежливость, и он хмурится, складывая руки на груди и продолжая смотреть за представлением дальше.

      Вслед за Кристиной, беззаботно сложив руки в карманы мешковатых чёрных штанов, движется Матвиенко. В отличие от подруги, его лицо выражает полное спокойствие и умиротворение, и он даже улыбается паре ребят, возле которых проходит и встречает их тяжёлые взгляды.       Самым последним заходит Арсений. За ним следят почти безотрывно и внимательнее всего, в момент потеряв интерес ко всем остальным.       Попов одет в шелковую черную рубашку, которая расстегнута сразу на несколько пуговиц и красиво переливается на свету, струится лёгкой тканью по его подкаченному телу. На ногах — чёрные свободные брюки, а на как всегда открытой шее блестит тонкая двойная цепочка. Он идёт спокойным ровным шагом, но выгибает пораженно бровь, когда замечает кучу пристального внимания чужих глаз на себе, поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, и плотно сжимает губы. Он не выдавает ни одной желаемой эмоции, не отвечает на оценивающие презрительные смешки в свою сторону и держит особенно отстраненный холод в глазах. Однако, когда он почти доходит до стоящих поодаль Антона и Димы, где уже ждут его и Кристина с Серёжей, то совершенно неожиданно и резко в своём статичном движении разворачивается и делает шаг к самому большому сгустку ребят, от чего те моментально стихают, просто поразительно быстро затыкают свои рты и убирают с лиц насмешливые оскалы, напряжённо застывая на месте и цепко следя за ним обескураженными взглядами.       Это странное замешательство длится всего секунды три, за которые у Антона успевают вспотеть ладошки и появляется острое желание вмешаться, но Попов вдруг усмехается и, сделав ещё шаг вперёд к застывшим в напряжении лицам, которые, наоборот, чуть ли не дёргаются назад, бросает весело: — Бу.       После чего он возобновляет движение, пока не останавливается в паре шагов от Антона и застывает на нём взглядом, заставляя тяжко сглотнуть и отчаянно пытаться не так сильно тонуть в этих голубых, искрящихся насмешкой, глазах. — Очень тёплый приём, — с сарказмом говорит Арсений. — Надеюсь, я не сильно поломал их детскую психику своим появлением.       Антон только хочет ответить что-то такое же саркастичное на этот счёт, как вмешивается Гайдов, каким-то образом оказавшийся рядом. — Они тебя не боятся, — выплевывает тот высокомерно.       Арсений переводит на него абсолютно не заинтересованный взгляд. — Не боятся? — переспрашивает он, оглядываясь назад и усмехаясь, — но с момента моего появления каждый из них держит палец на курке.       Антон рефлекторно переводит взгляд на своих людей, после чего вздыхает и хмурится, удостоверившись в чужих словах. Действительно, руки у всех то в карманах, то за спиной, но не на виду. Хотя осуждать он их не может. Или может? У Арсения ведь на входе все оружие забрали, вплоть до его любимого кинжала с вороном. — В кабинет, — цедит он зло Гайдову, который метает в Арсения угрожающие взгляды. — Сейчас же пусть все идут в кабинет. — Начало многообещающее, — раздосадовано говорит Арсений, когда Витя оставляет его в покое, и поворачивается к Антону с Димой, пока ребята за спиной, проходя по очереди в кабинет, смеряют его враждебными взглядами. — Ты не обращай на них внимание, — пытается разрядить обстановку Позов, подходя ближе и хлопая его по плечу. — Они просто не привыкли, что ты теперь не враг. Скоро успокоятся. — Очень сомневаюсь, — как-то уныло реагирует Арсений и опять вперивается внимательным взглядом в Антона, словно требуя каких-то слов поддержки и от него тоже, но у того в голове одни лишь блядские розы, подаренные с утра и всё. Больше в мыслях ничего порядочного нет, особенно, когда он встречается с ним взглядом. Смотреть в чужие глаза так долго — странно и неловко, но отвести глаза почему-то ещё труднее.       Дима уходит к Кристине и Сергею, а Арсений протягивает ему руку. — Что бы там ни было, я рад, что ты меня позвал, — кажется, вполне искренне говорит он.       Антон заторможено кивает, смотря в голубые чистые глаза, подцепливает его руку пальцами и переворачивает ладонью к верху, после опуская взгляд и рассматривая располосованную множеством все еще красных и припухших порезов кожу. Он уверен, что Арсений о них не заботится, считая, что пройдёт и так. Даже не перемотал. Идиот.       У него просто нет сил. В который раз нет сил не понимать, почему его это так злит. Почему ему не все равно. Почему волнует то, что даже не должно касаться.       Он безмолвно отпускает чужую руку и отходит к компании Димы, оставляя Арсения стоять в смешной растерянности со все ещё вытянутой ладонью. — Мы с тобой официально не знакомы, — Антон крепким рукопожатием здоровается с Сергеем, игнорируя Кристину, которая, справедливости ради, тоже не особо горит желанием с ним контактировать и уводит взгляд в другом направлении. — Зато я о тебе уже неофициально много наслышан, — тепло улыбается Матвиенко, хохотнув.       Антон чувствует спиной, как Арсений становится позади него, и по телу бежит какой-то странный импульс, покрывая кожу липкими мурашками. Остаётся лишь надеяться, что тот не слишком близко. — Проходи, чувствуй себя, как дома, — он указывает на двери в свой кабинет, на что Сергей кивает и, положив руку Кристине на спину, подталкивает её внутрь.       Антон на мгновение замирает, давая себе пару секунд собраться с духом, и поворачивается к Попову, который и правда стоит слишком близко к нему, почти перечеркивая личное пространство. Почти пересекая запретную красную черту допустимой близости с ним. Почти — весь облегченный вздох Антона. Он недовольно смиряет того взглядом и молчаливо указывает на те же двери. — Щас, мне надо морально подготовиться, — шутит Арсений, нервно улыбаясь. — Не волнуйся, Шаст не даст тебя в обиду. Ты ему столько взятки отправил, что на всю зиму хватит, — смеётся Дима, ловя, совсем не ожидающий такой подставы, взгляд Антона, который даже дышать перестает. — Взятки? — переспрашивает Арсений, недогоняюще нахмурившись. — Да, целую оранжерею, — все ещё забавляется Позов. — Я когда сегодня зашёл к нему в гости, подумал, что он новый бизнес открыл, а это ты, оказывается, опыляешь путь к его сердцу, — и смеётся ещё сильнее, отходя на пару шагов и выставляя вперёд руки, когда Антон, сжав губы почти до их исчезновения и походя больше на приведение своим побледневшим в миг лицом, отмирает и угрожающе вскидывает руку. — Че ты, блять, несёшь... — А, ты про васильки? — скучающе озаряется Арсений. — Про васильки и про эти странные зелёные розы, — кивает Позов.       Если бы по жизни Антона снимали кино, то оно называлось бы «Сплошное блядство. Ебучий случай. Пизда и другое» или если бы, например, кто-то решил снять фильм под названием «Феерические проебы», Антон бы точно прошёл все пробы.              Дима, конечно, молодец. Настоящий друг. Дружище. И ведь даже не понимает, что сделал. Не видит, как у Антона разом отказали все органы, а сердце уже переваривается где-то в желудке, не выдержав такого фиаско. Не замечает, как он замирает тотально, без возможности шелохнуться, сдвинуться с места, хоть как-то отреагировать. Антон не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. В его силах сейчас только сдохнуть. Достать пистолет и застрелиться прямо в висок. Только бы не увидеть его выражение лица.       Дима тем временем, сконфуженный образовавшейся паузой, смотрит на них обоих, не понимая, что происходит. Один застыл на месте, побледнев и переплюнув, кажется, оттенок побелки на потолке, второй молча смотрит на него сощурившись и словно не веря в сказанное. — Розы, говоришь? — лицо Арсения настолько светлеет и проясняется, когда фортуна плюет в него озарением и великим крышесносным прозрением, что Антон уверен, тот даже во время оргазма не получал столько удовольствия, как сейчас. Ещё чуть-чуть и станет дополнительным источником освещения огромного зала, а если и дальше так продолжит светить, то там и на место солнца может претендовать.       По крайней мере ненависть Антона к нему сейчас точно претендует пересечь орбиту.       Арсений деловитой вальяжной походочкой обходит его стороной, перебрасывает руку Диме через плечи и, не переставая улыбаться ни на секунду, пытается словить увядшие, словно трава зимой, зелёные глаза на себе.       Шастун до чёртиков боится поднять голову. Только зубы от злости и досады сжимает, понимая, что проебался с потрохами. Позов своими словами буквально сейчас ткнул его в пах Арсения, а тот его жёстко трахнул. С удовольствием. По самые гланды.       И, о да, Антон прекрасно знает, какое выражение лица сейчас у того. Он, не смотря, видит эту чёртову, мать её, ухмылку. И ему хочется прямо в это мгновение облить её бензином, взять зажигалку и подпалить, выжигая её прямо с чужого лица, да так, чтоб она горела синем пламенем. А потом пепел от неё закопать под тонной земли, а сверху положить бетон такой крепкий, чтоб наверняка, а на нем дом поставить или, нет, лучше многоэтажку, или вообще целый мегаполис отстроить, только чтобы больше никогда её на лице его не видеть. Потому что сводит с ума эта его ухмылка ебучая. Сука. Как и он сам.       Антон бессильно сжимает кулаки и надеется, что покраснел не слишком отчётливо. — Знаешь, — не дождавшись никакой реакции от него, тянет с приторной нежностью в голосе Арсений и поворачивает голову к Диме, — а они ведь ему не понравились. Розы эти. Он сказал, что отшлепает меня ими. — Что? — Антон вспыхивает дополнительными красными пятнами на лице быстрее, чем такими же тремя буквами успевает среагировать на прозвучавшие слова Позов. Он забывает обо всем и вскидывает на Арсения круглые глаза, чуть ли не давясь распирающим тело возмущением. — Что ты несёшь, блять? — Да-да, — не обращая на него никакого внимания, говорит Арсений Диме и уводит его хохочущего в сторону кабинета. — Так и написал в сообщении, прикинь. — Я написал, что отпизжу тебя ими, придурок!!! Не путай свои похотливые желания с реальностью!!! — орёт, чуть ли не захлебываясь воздухом, Шастун.       Ну что за мразь голубоглазая?       Если создатель не заберёт Арсения себе сам, то Антон уверен, что скоро очень сильно посодействует их встрече. И ему совсем не стыдно и не совестно будет жить дальше. Он шумно выдыхает, стараясь успокоиться, ещё шумнее вдыхает, вытирает потные ладони о чёрные джинсы и, с трудом разместив на лице безмятежность, заходит в свой кабинет самым последним, решая, что додумает все остальное, включая план мести, позже.       Внутри все уже расселись кто куда, ожидая лишь его появления. Помещение было спроектировано специально для таких встреч, объединив в себе две комнаты. Рабочие сносили стену, чтобы в общей сумме здесь смогли без проблем поместится человек сорок. Посреди кабинета стоит большой серый стол с мягкими белыми стульями и около стены ещё один стол, такой же серый, но чуть поменьше, с удобным креслом, который принадлежит Антону. Однако он на него не садится, а подходит к низкой тумбочке и опирается на неё задницей, после чего кидает быстрый взгляд на Арсения, расположившего свою пятую точку в самом конце общего стола вместе с Кристиной и Сергеем, которые сели по бокам от него. — Стойте, без нас не начинайте! — вдруг слышится весёлый знакомый голос.       Все переводят взгляд на двери, где появляются один мужской и два женских силуэта, и тут же взрываются радушными возгласами.       В помещение первой заходит Олеся Иванченко, молодая темноволосая девушка с выразительными глазами и пухлыми губами. Стильный образ подчёркивает её дерзкий характер, и она, поздоровавшись со всеми хитрой улыбкой, направляется к Зайцу, целуя его и этим же вызывая волну новых возгласов. Следом за Олесей в проходе появляется Ирина Горбачева, тоже молодая девушка с короткими каштановыми кудрями, которые красиво ложатся на её бледноватое худое лицо с большими глазами и острыми скулами. Она, в отличие от Олеси, как и её заходящий следом брат, здоровается со всеми пожатием руки и ведёт себя более по-пацански, подшучивая в ответ на подколы в свою сторону.       Антон широко улыбается, отвлекаясь на них. Он давно не видел Иру и её старшего брата, а ведь знаком с ними очень давно, почти с самого начала криминального пути. Те два года назад уехали за границу, а теперь вот, видимо, вернулись и решили вспомнить былые времена. Сколько они дел вместе провернули, когда были ещё совсем зелёные, не сосчитать. — Антон.       За своими мыслями Шастун не успевает заметить, как Ира оказалась возле него и теперь стоит, радужно улыбаясь и протягивая тонкие руки. — Не ожидал тебя увидеть, — он поддаётся к ней навстречу, и его тут же притягивают ближе, крепко обнимая. — Я тоже рада тебя видеть, если ты об этом, — смеётся Горбачева, после чего отстраняется. — Это ты так переволновался, потому что меня увидел, — игриво сощурив глаза, намекает она на его, как всегда, потные ладони, когда сжимает одну из них в своих пальцах.       Антон ничего не отвечает, только улыбается с притворным флиртом, смотря в её внимательные карие глаза, ярко горящие озорством. А она не изменилась ничуть, такая же боевая, смелая, решительная и дерзкая девчонка, как и раньше открыто заигрывает и дразнится с ним. — А мы можем уже начать? — слышится вдруг громкий недовольный голос Арсения, в момент перерезавший все другие, — или ещё подождём пока вы там наобжимаетесь?       Антон переводит на него взгляд, как и все остальные в кабинете, а Попов спокойно встречает их внимание, дёргая плечами, мол, «что?» и крутя в руках карандаш, который взял из подставки на столе. — Начать уже можем? Мы сюда дела, кажется, пришли обсудить, — так же спокойно повторяет он, откидываясь на спинку черного кресла и закидывая ступню левой ноги на свое бедро.       Поразительно ахуевший. У Антона аж брови вверх подлетают. Если бы по жизни Арсения снимали кино, то оно бы так и называлось «Поразительно ахуевший человек». — Мы начнём, когда это решит Шаст, а если тебя что-то не устраивает, то ты не слепой вроде, дверь видишь. Или тебе все-таки показать? — бросает ему насмешливо в ответ кто-то из ребят, получая порцию одобрительных и поддерживающих выкриков следом:       «Мы так-то и без тебя обойдёмся».       «Гляньте, какая деловая цаца».       «Раз уж так спешите, то берите свои пятки в руки и валите нахуй».       «Вот именно, ты не у себя дома, так что придержи язычок, пока не оторвали». — А ты попробуй, — огрызается Кристина на последнее особо дерзкое заявление, — я тебе тогда кое-что другое оторву. — Лучше сиди, где сидишь, — слышится от Валеры, накаченного парня в черной майке. — Так-то вы втроем вообще отсюда можете не выйти. — Да ладно, проверим? — бросает самодовольно Серёжа, смотря на того с вызовом.       Антон, до этого тщетно пытающийся поймать беглый взгляд Арсения в этом беспорядочном галдеже и понять, что происходит и чего тот вдруг так резко завелся, рукой отодвигает Иру от себя и смотрит на своих людей, рявкая громко: — Заткнулись все, блять! Заебали сраться, голова от вас уже трещит! — Стой, Антон, подожди, — напористо останавливает его Зинченко, полноватый парень с пшеничными волосами и пухленьким лицом, на котором расположились маленькие хитрые глазенки. Он встаёт со своего места, прокашливаясь. — У нас у всех тут есть пара вопросиков, так давайте сначала с ними разберёмся.       Все вокруг его согласно поддерживают. — Ты его сюда позвал, — Зинченко обращается к Антону, который смотрит на него цепко и тяжело, давая сказать, но и показывая, что тот ходит по очень тонкой грани, — видимо, он чем-то заслужил твоё доверие, а вот мы ему совсем не доверяем. Откуда нам знать, что это не работа Белого? Может, он сказал ему втереться к нам в доверие? А мы тут ему все планы сейчас вывалим, как наивные бараны?       Все в кабинете снова взрываются согласными возгласами. — Если бы это действительно было так, — вмешивается Арсений и все разом затихают, прислушиваясь к его ровному строгому голосу, от которого мерзнут кончики пальцев, — то вы все уже были бы давно мертвы. Только вдумайтесь, может, нападение сегодня утром не было случайностью? — он обводить всех нечитаемым взглядом. — Может, все было специально так подстроено, чтобы я оказался здесь. В этом самом кабинете, где все, кто мешает Руслану. Может, все изначально было продумано именно так, чтобы собрать вас всех в одном месте? — Арсений выдерживает паузу, наблюдая настолько напряжённые и замеревшие лица, что в воздухе уже почти чувствуется запах пистолетов, пуль и металла, а затем добавляет почти весело: — так вот, если бы я действительно работал на Руслана, то сделал бы сейчас что-то, из-за чего никто из вас отсюда бы уже не вышел, а, как видите, вы все ещё живые.       Антон только после этих слов делает глубокий вдох, тихо прочищая окаменевшее горло. Ему даже сглотнуть удаётся не с первого раза. — Он так шутит, выдохните, — считает обязательным прояснить Кристина, стреляя в Арсения взглядом, когда видит, как ребята вокруг всё ещё продолжают сверлить их недоверчивыми взглядами. — Да, это шутка. Всего лишь глупая шутка, — подтверждает как-то тускло и раздосадовано Попов. — Ещё одна такая шутка и я, даже не задумываясь, достану тебе персональное пригласительное на тот свет, — цедит Зинченко, нервно оттягивая ворот рубашки от горла. — Шаст, и ты серьёзно вот после этого хочешь, чтоб он и дальше с нами работал? — спрашивает хмуро Макс.       Антон мысленно матерится, вдыхая поглубже. С самого начало всё пошло по наклонной, а Арсений вместо того, чтобы замедлить падение, подлил масло, и теперь все катится ещё быстрее. Вот что ему ответить? Что у того просто с чувством юмора проблемы, а так он вообще мужик нормальный? Это ведь неправда абсолютная. У того не только с чувством юмора проблемы, а ещё конкретные такие непреодолимые беды с башкой, полный сдвиг по всем имеющимся параметрам и аномально ненормальное восприятие мира. — Антох, мы тебя уважаем безмерно, правда, и никогда не стали бы спорить с твоим решением, но он... С нами? Серьёзно? Просто назови причину, может, мы чего-то не понимаем, так ты объясни. Или ты, Поз. Кто-нибудь из вас, а то у нас в башках у всех не укладывается. Не состыкуются пазлы, — вставляет слово один из ребят.       Антон только хочет открыть рот, но видит, как Дима выставляет вперёд указательный палец, смотря на него и прося дать ему слово, однако Арсений того опережает. — Послушайте, — лениво, язвительно и громко произносит он, привлекая к себе взгляды, — давайте-ка я объясню вам что да почему. Во-первых, странно, что вы вообще оспариваете решение своего босса. Если он что-то сделал, значит, так было нужно. Ни он, ни я, ни Дмитрий Темурович, не обязаны сейчас тут перед вами распинаться и тратить на это время. На то они и лидеры. Пока вы смотрите на ситуацию только под одним углом, они этот угол нагнули и осмотрели на все триста шестьдесят градусов. Так что тут дело доверия, безоговорочного, а если его нет, то нахуй вы ещё здесь, — Арсений словно гипнотизирует своим мелодичным и красивым тембром, холодным строгим взглядом, пальцами, играющимися с карандашом. По крайней мере Антон точно залипает, внимательно вслушиваясь в каждое слово и сбивчиво дыша. — Но, раз уж вы и сами не дошли до причины моего присутствия здесь, то я, так уж и быть, — он выделяет последние пару слов интонацией, — объясню вам. Я не простой человек, если кто-то ещё этого не понял. Вы в этой среде самоучки, меня же обучали годами. Я многое могу и многое умею. Например, могу хоть прямо сейчас встать и согласится на предложение Руслана работать с ним. И для меня это будет даже намного выгоднее, поверьте. Мы с ним отличная партия. Вместе пойдем по головам, и вы никогда не найдёте у нас ни одного места, куда можно было бы нажать да побольнее. А теперь посмотрите на себя. Да вы же ёбаная семья. Вы же друг за друга горой. Вы же чистая и безоговорочная слабость друг друга, — едко произносит он. — Допустим, вы бы каким-то... чудом победили, разгромили бы нас с Русланом к чертям собачьим, но, поверьте, к тому времени лично я бы сделал все, чтобы эта победа встала у каждого из вас поперёк горла, когда вы, обернувшись назад, увидили бы, какой ценой она вам далась. И все лишь потому, что вам друг на друга не похуй. В отличие от Руслана, которому плевать на всех, кроме себя и которому терять-то особо и нечего. Надеюсь, теперь вы поняли, почему я здесь, — заканчивает холодно Арсений, вальяжно откинувшись в кресло. — Ваш босс просто хочет сделать всё возможное, чтобы в конце не давиться победой.       Тишина, воцарившаяся в кабинете, почти звенящая, даже оглушающая, забирается прям в черепную коробку и давит на мозги. Антон, до этого прочно застывший взглядом на Арсении, наконец отворачивает голову в сторону, чувствуя одновременно слишком много. От раздражения на то, что тот все время говорит про себя и Белого в контексте «вместе», «мы» и «отличная партия» до желания тыкнуть каждому из своих ребят в лицо пальцем, крича: «Вот-вот», «Теперь поняли?», «Всё это ради вас, идиоты».       Браво, Арсений, хорошая речь, но тебе это все равно не поможет. — Допустим, но все ещё тогда не понятно, в чем твоя выгода, — подаёт голос Зинченко, пусть уже и не выглядя таким агрессивно настроенным.       Антона тот уже начинает потиху выбешивать, но он пока тактично молчит, с интересом уставляясь на Арсения. Они уже обсуждали этот вопрос у него в квартире, когда Попов приехал в дождь, чтобы предложить сотрудничество, но все равно любопытно, что тот ответит сейчас.       Арсений ненадолго застывает глазами где-то за головой Зинченко, словно обдумывая, что может ему сказать, а потом опускает глаза, впериваясь пустым взглядом в карандаш, который все ещё вертит в руках, и произносит негромко: — Я уже однажды заплатил за победу слишком высокую цену. Больше так не хочу, — замерев на тонком стержне ещё какие-то пару долгих секунд необъяснимо болезненным взглядом, он поднимает голову и открыто смотрит на всех присутствующих. — Если уж и выбирать между вами и людьми Руслана, то я предпочту оставить в этом мире как можно больше хороших людей. — Откуда знаешь, что мы хорошие? — фыркает Гайдов, когда Зинченко садится на свое место, замолкая. — Да вы по сравнению с ними как новорождённые котята, — выпускает смешок Арсений.       Антон, у которого между бровей пролегла озадаченная складка, видит, как Кристина секундным прикосновением сжимает чужую ладонь, и ему на мгновение становится интересно, какие между теми отношения.       С Поповым больше никто не спорит, потому что в какой-то степени все, что он сказал, правда. Каждый из присутствующих здесь живет своей жизнью. У большинства есть семьи, увлечения, они никогда не переходят границы, не прессуют обычных людей на улицах, да и вообще никак не выделяются, спокойно и тихо занимаясь своими темными делами. В отличие от наёмников Белого, рядом с которыми царит такой мрак, что лучше не соваться. Простому человеку уж точно. Если свои могут максимум выгнать пинками под зад, потому что никогда не проливают невинной крови, то людям Руслана безразлично, он — мордовороты и живым уже никогда не отпустят. — Всё, блять? — Антон отмирает, чувствуя прилив раздражения на всех присутствующих, и на своих, сидящих хмурыми болванчиками, и на чужих, задумчиво сложивших руки на груди. — Все обсудили? Может, блять, теперь к делу вернёмся. Или есть ещё умные? — рычит он, потерев висок двумя пальцами, так как голова и правда начинает болеть. — Ещё хоть одно лишнее слова услышу от кого-нибудь, вылетите нахуй. Поз, объясни, что к чему, а ты, Дрон, раздай папки. Заебали, — Антон ещё раз грозно обводит лица собравшихся и замирает на Арсении, который, стащив лист А4 с полки, увлечённо складывает из него оригами, забив огромный такой болт на происходящее вокруг, которое он сам же в какой-то степени и заварил.       Пока Позов во всех подробностях объясняет всем зачем они здесь собрались и что произошло утром, а Дрон раздаёт каждому по зелёной папке с информацией о всех союзниках Белого и их делах, Антон, сложив руки на груди и осуждающе сощурив глаза, наблюдает, как Арсений загибает углы белого листа, сосредоточенно поджав губы и чуть ли не высунув язык, ловко и аккуратно сминает пальцами бумагу, пытаясь придать ей конкретную форму, и бровью не ведёт, когда Андрей кладёт перед ним папку.       «Тебе пять?» — так и хочется уточнить Антону. Ещё только недавно тот смирял всех своим грозным холодным взглядом, а сейчас корпит над игрушкой, как какой-то ребёнок в детском саду. Ну что за существо. — Арсений, — не выдерживает и зовёт Антон с властными нотками в голосе, перебивая Диму, — что сказал только что Поз?       Попов ни на секунду не отвлекается от бумаги, которая уже начинает принимать черты какого-то зверя, и даже голову не поднимает. — Я не глухой, Антон, — уверяет он ровным спокойным тоном, — люди Руслана, — он поднимает на мгновение смеющиеся глаза, встречаясь с ним взглядом, а после снова уставляется в бумагу, — действуют быстрее, чем вы ожидали, поэтому мы собрались здесь. В папке коротко о каждом, с кем он работает, но я и так уже успел всех их изучить. Вы же не думаете, что я вслепую выбирал сторону, — сжато пересказывает он услышанное и замолкает.       Антон поджимает губы. Во-первых, после вот этого вот многозначительного взгляда, кинутого на имени «Руслан», он уже сто процентов уверен, что тот назло это делает, а во-вторых, козёл высокомерный. — Продолжай, Поз, — он снова складывает руки на груди и отворачивается в другую сторону. — А этот Арсений хорош, — шепчет ему на ухо рядом стоящая Горбачева, заставляя слегка поморщится от её горячего дыхания. — Я раньше его не видела, почему тут все так его не любят? — Долго рассказывать. Потом у Поза спросишь, если захочешь. Ты вообще давно вернулась в Москву? — Антон переводит тему, потому что говорить об этом высокомерном павлине не хочет. Достаточно того, что он и так о нём постоянно думает.       Ира быстро считывает его молчаливую просьбу по раздражённой складке между светлых бровей и охотно меняет вектор беседы. — Дня четыре назад. Потом узнала, что происходит между тобой и Белым от брата и решила тряхнуть стариной, ты же не против? Похулиганим вместе, как раньше? — она улыбается ярко и подпихивает его плечо своим. — Я только за, — фыркает тепло Шастун. — Я знала, что ты так скажешь, — уверенно заявляет Горбачева, замолкая на пару секунд и вслушиваясь в речь Димы. — Недавно выгуливала свою малышку. Скучала по ней пипетц. Хотела и тебя пригласить покататься, но не знала, как ты с этим... — она снова поворачивает голову к нему, рассматривая его лицо в мягком теплом свете люстры. — Ты же ещё катаешься? Я очень скучаю по нашим гонкам.       Антон улыбается, припоминая, как они раньше часто гоняли по ночной Москве вместе. — Катаюсь, но редко. Обычно нет настроения, чаще - времени. На мне сейчас больше ответственности, чем раньше. — Да брось, — Ира смеётся ласково и легко ударяет его кулачком в плечо, после прижимаясь своим собственным следом, — я когда вспоминаю те ощущения, у меня каждый раз мурашки бегут по коже. Мы обязаны повторить! — Ладно, — шепчет Шастун, все ещё улыбаясь, и слабо толкает её в ответ, — не отвлекайся, а то потом ничего не поймёшь. — Ладно? Ну нет уж, обещай! — не унимается подруга, тыкая пальцами ему в бок беспорядочно. — Обещаю, обещаю, — смеётся Антон и уворачивается от щекочущих касаний, перехватывая чужую кисть своей ладонью, но сразу же вздрагивает, когда до уха снова долетает тяжёлый и грубый, как наждачка, голос Арсения. — Интересно, а что думает об этом ваш босс?       Антон переводит на того взгляд, пока все остальные, наоборот, уставляются на него, ожидая ответа. Арсений на него даже не смотрит, только сидит как-то напряжённо в кресле и... он почти собрал лягушку. Сука, лягушку. — Я думаю, что Дима абсолютно прав, — с язвительным акцентом говорит Антон и отводит глаза, — нам нужно действовать точечно, через посредников Белого, но при этом скоординировано распределить силы так, чтобы в итоге все наши усилия привели к одному. Никакой хаотичности, только конкретный план.       Он продолжает говорить дальше, обосновывая слова сказанные ранее Димой и приводя ещё доводы. Если Арсений так хотел застать его врасплох, то ничего у него не получилось. Он все внимательно слушал. — В папках перед вами список людей, которых мы должны либо вообще убрать, либо любым способом отдалить от Белого, — Антон важной поступью проходит вдоль кабинета за спинами ребят. — Либо переманить на свою сторону. Это уже как получится, — подхватывает Дима, — наша основная задача сделать так, чтобы Белый лишился какой-либо поддержки. У него не должно остаться путей отхода и тех, кто в случае чего сможет его прикрыть. Нужно максимально оголить его спину, чтобы мы смогли подобраться и нанести последний удар. — Нужно лишить его поддержки Сабурова. Сейчас он самый главный и сильный союзник Белого, и если мы не уберем его с дороги, эта война будет длиться бесконечно, — говорит Шастун, складывая руки в замок за спиной и продолжая вышагивать взад-вперёд по помещению. — Но с этим я и команда Зайца уже сами разберёмся. — Он кидает многозначительный взгляд на Диму, прося его продолжать. — Вчера наши информаторы сообщили нам о том, что пару дней назад Белый стал посредником в одной крупной сделке с очень серьёзными людьми, — чётко и без лишних вводных рассказывает Позов, стоя в другом конце кабинета от стола Антона, чтоб его всем было видно. — Его задача принять некий груз от источника и обеспечивать его сохранность в течении одной недели, после чего он должен будет без помех отправить тот непосредственно заказчику за рубеж и получить свою обещенную долю, а речь там идёт об огромной сумме. Как только прибудет товар - нам сообщат и, как вы поняли, у нас будет всего неделя на то, чтобы выкрасть этот груз себе и тем самым натравить на Белого тех, кто этот товар ему доверил, а так же тех, до кого он в итоге так и не дойдёт, а я уверен, что люди там серьёзные. Согласитесь, это шикарный шанс увеличить количество врагов Белого чуть ли не втрое. — Мы уже узнали, куда его доставят и где он будет храниться, а теперь должны выбрать тех, кто точно не облажается, потому что попытка будет всего одна. Если вы провалитесь, Белый перепрячет груз и мы уже никак не успеем найти его раньше, чем он вышлет его за границу. Тем более, — Антон внимательно наблюдает за сосредоточенными лицами своих ребят, обходя стол по второму кругу, — задачу усложняет и то, что мы совершенно не знаем, что собой представляет этот груз. Как сказали нам информаторы, это какая-то сверхсекретная биоразработка, выкранная у военных в Калифорнии, — Антон медленно приближается к концу стола, спокойно наблюдая за тем, как Арсений, уже полностью сложив лягушку, играется с ней, заставляя прыгать по поверхности. В один из таких прыжков она оказывается на краю стола, и Антон моментально прихлопывает её рукой, следом интересуясь ехидно: — Интересно, а что на это счёт думает Арсений? — Эй! — тут же возмущается тот и тянет руки к его ладони, пытаясь достать свою игрушку.       Детский сад.       Антон одергивает конечность вместе с лягушкой и, удерживая её между средним и указательным пальцем, поднимает вопросительно брови, требуя ответа на заданный вопрос.       Арсений раздражённо выпускает изо рта воздух и резко откидывается на спинку, обиженно складывая руки на груди. — Сама по себе идея хороша, но мало данных и поэтому риск слишком большой, — с явным недовольством в голосе говорит он, но после сдувается, продолжая ровно и серьёзно: — допустим, вы знаете место. Допустим, доберётесь до туда живыми. Допустим, даже как-то попадёте внутрь, а дальше что? Вы не знаете, что искать, где искать, как выглядит то, что вы ищете и в чем оно хранится, а действовать придётся быстро, — Арсений смотрит в открытую перед собой папку, где на листе распечатана схема какого-то суперсекретного и, без лишней росписи понятно, супер как охраняемого комплекса, находящегося в запретной зоне рядом с Сибирью. — Судя по этому рисунку, — он ошеломленно хмыкает, — чтобы от туда выбраться живыми, придётся продать душу дьяволу, не меньше. А если учесть, что отправить внутрь можно не больше двух человек, иначе заметят быстрее, чем вы успеете сделать шаг внутрь, то вообще нереально. Ты там спрашивал моё мнение? — он поднимает глаза на Антона, — я настоятельно не советую так рисковать, — и, воспользовавшись его замешательством, резко тянется вперёд через весь стол, чтобы выхватить свою лягушку, однако Шастун тут же делает шаг назад и прячет игрушку в карман рубашки. — Понятно. — Козёл! — шепчет насупленно Арсений, садясь задницей обратно на стул. — Он прав, — Антон пару секунд задумчиво наблюдает за тем, как Попов раздосадовано поджимает губы на свой неудавшийся манёвр, после чего отворачивается к ребятам. — У нас действительно нет права на ошибку. — Так если он так много знает, может, сам тогда и поедет? — вальяжно растянувшись на стуле и закинув руку на спинку, предлогает Зинченко. — Спасибо, — наигранно галантно реагирует Арсений и язвительно щурится, — как только мне перестанет хватать острых ощущений в жизни, я обязательно воспользуюсь твоим советом. И тебя с собой захвачу. Будем вместе умываться пулями, как дождём, чтобы потом на наших мёртвых телах можно было легко вышивать крестиком. — Пффф, — Пренебрежительно реагирует Сергей, — я и не рвусь, но по крайней мере и не поджимаю хвост, как некоторые. А ещё не строю из себя невъебенно крутого спеца, когда на деле... — Заткнулись оба, блять! — прикрикивает Антон. — Поедут Горбачевы.       Ира хмыкает самодовольно, сложив руки на груди и переглянувшись со своим братом, который так же призывно улыбается.       Не согласных с этим выбором вокруг не находится, разве что Попов фыркает и еле слышно произносит: «Смешно». — Что, Арсений? — Антон обращает на него выразительный взгляд. — Ничего, — тот поднимает руки в защитном жёсте. — Но можно уточнить? Ты сказал, что в случае провала - груз перепрячут? — Да. Я в этом стопроцентно уверен. — Мг. Хорошо, — Арсений довольно хмыкает и поджимает уголки губы, не давая им растянуться в улыбку. — Что «хорошо»? — вздыхает Антон, смотря на его отчего-то слишком самодовольное и сияющее лицо, словно тот придумал план не меньше чем по спасению мира. — Пусть едут Горбачевы. Я уверен, у них всё получится, — издевательски бодро проговаривает Арсений, взмахнув кулачком. — Блять, — шепчет Антон, морщится и поворачивается к нему спиной, не желая больше тратить на этот глупый разговор время. Ира и Иван очень способные ребята, одни из лучших, особенно если учитывать, что Ваня - бывший спецназовец, а Ира уже в десять лет могла выбить все банки из травмата. Так что они справятся. Если не они, то никто.       Следующие напряженные два часа уходит на шумные споры, громкое обсуждение и распределение союзников Белого из списка в папках, а Арсений, Кристина и Серёжа за это время чуть ли не успевают снова со всеми переругаться. Однако в конце концов итоги остаются подведены, а задачи распределены для каждого. Хоть и не все остаются довольны. Матвиенко, например, всё жаловался на то, что им дали слишком простую цель, с которой они справятся за пару часов, и только когда контраргументом им предложили поехать вместо Горбачевых в Сибирь Кристина дала тому красноречивую оплеуху, и все жалобы в момент прекратились. Она вообще всё время вела себя с ним и Арсением как мать с непоседливыми детьми, и это забавляло.       На самом деле, Антон бы, может, и хотел дать им что-то по существеннее, но с этим пока вряд ли бы кто-то из ребят согласился, так что пусть вырабатывают доверие потихоньку.       Когда решаются последние вопросы и устанавливаются сроки на выполнения задач, все начинают неспеша расходиться по домам.       Антон обговаривает ещё пару моментов со своей нерушимой четверкой: Максом, двумя Артёмами и Серёжей — именно с ними он будет работать над выведением Сабурова из игры, после чего устало садится за свой рабочий стол, наслождаясь тишиной и тем, что Арсений со своей свитой, даже не попрощавшись, только Сергей ему мило салютовал рукой, покинул кабинет чуть ли не первым.       Антон как-то машинально достаёт с кармана его лягушку и кладёт её на стол, рассматривая.       Прикольная.       Тот ещё глазки бусинки и тупую улыбку ей карандашом пририсовал. Ну точно ребёнок, блять.       От странно-тёплых мыслей отвлекает зашедшая в кабинет Ирина, которая осторожно подходит ближе и садится на край стола. — Устал? — спрашивает она ласково. — Ужасно, — реагирует Антон, откидываясь на стуле и пристально наблюдая за тем, как девушка заставляет лягушку прыгать по столу. — Не хочешь поужинать? — Горбачева берет бумажную игрушку в руку и начинает её рассматривать, вертя в тонких пальцах с простеньким нейтральным маникюром. — Прости, давай не сегодня, — вздыхает виновато Шастун, внимательно наблюдая за её махинациями с рептилией. — Хочу нормально выспаться. Завтра слишком загруженный день. — Тогда в другой раз? — так же легко спрашивает Ира, находя глазами мусорку и целясь в неё чужой лягушкой.       Антон дёргается вперёд и уже только хочет сказать громкое «стой!», но в итоге лишь бессильно замирает на месте. Это ведь будет выглядеть уже совсем жалко. Даже в собственных глазах. Ира тем временем попадает лягушкой прямо в белое ведро, где уже набросана куча смявшихся бумаг и фантиков. — Увидимся? Я тебе позвоню, — улыбается она, подходя ближе и приобнимая его за плечи, после чего отходит к двери. — Ты обещал мне гонки, и я от тебя так просто не отстану, — она подмигивает ему на прощание и уходит.       Антон провожает её взглядом и ещё долго смотрит на закрытые двери. Он трёт волосы на макушке, буквально взбивает их рукой и поджимает губы, в мыслях матеря себя и прося не повторять той же ошибки, что совершил недавно с розами, однако, не смотря на противоречия в голове, все равно резко откатывается от стола и подходит к мусорке, вытягивая оттуда несчастное существо. Он вертит её в руках пару секунд задумчиво, давая себе шанс отступить и одуматься, а через минуту кладёт её в карман, убираясь из кабинета.       Он и так уже погряз в своём персональном болоте, так что ещё одна лягушка там вряд ли что-то испортит.       Они нещадно берут Белого в оборот всю следующую неделю. Атакуют его со всех сторон, прижимают и прессуют всех его людей. На что, конечно же, тот не остаётся в долгу, отвечая тем же. У Антона не выдаётся ни одной свободной минутки. Он все время где-то, с кем-то, что-то решает, с кем-то встречается, обсуждает дела, работает с командой Макса над Нурланом, придумывает новые планы, занимается своей компанией и проектами. Буквально начинает с самого утра и заканчивает поздней ночью, иногда даже под самое утро.       Под конец недели в четверг информаторы сообщают, что Белый получил груз и уже отправил его в свой сверхсекретный комплекс, поэтому Горбачевы, всё это время работающие над планом по проникновению на базу, в следующий вторник смогут выдвинуться в путь. Остальные ребята так же успешно выполняли задание за заданием, порученные им и отбивались от контратаки Белого. Быстрее всех справлялся Попов, однако это потому, что ему ещё ничего серьёзного не доверяли, поэтому он и крошил поручения как семечки, после чего приходил за новыми задачами. И Антон, начиная потиху отпускать свои страхи, отдавал ему дела, с которыми остальные слишком долго возились. Они вообще в последнее время с ним стали слишком часто видиться и даже выстраивать нормальный человеческий диалог, каким-то странным образом сойдясь во многих взглядах и с полуслова улавливая мысли друг друга, что стало тем ещё удивлением, но все равно никак не поспособствовало узнать Арсения получше. Всю неделю до Антона лишь долетали отголоски того, где пропадает эта бездушная глыба льда в свободное время: то того замечали с Чепурченко в каких-то перестрелках, то доносили слухи о драках и подрывах, встречами с какими-то тёмными личностями — вдаваться, что из этого правда, а что нет, у Антона, при всем его не здоровом интересе жизнью того, тупо не было времени, а сам Арсений в подробности своих действий не вдавался.       Из криминальной рутины Антон выбирается только в пятницу, и то благодаря Горбачевой, которая все-таки вытащила его на гонки. Ему нравится Ира. С ней прикольно и весело проводить время, а самое главное — легко, поэтому он почти сразу согласился. Тем более, нервы в голове уже скоро будут как иглы протыкать мозги, настолько они напряжены, и ему действительно не помешает отвлечься хотя бы ненадолго. Кататься он любит. Всегда любил. Особенно по спящему ночному городу, забронировав нужные трассы и все уладив с помощью связей. Возможно, разгоняясь и выжимая пределы машины, видя пролетающие по бокам огни и ощущая ток по венам, Антон только так способен почувствовать себя полностью свободным и хоть на мгновение забыть обо всем на свете.       После гонок Ира крепко обнимает его и совсем не по-дружески жарко целует в уголок губ, выплескивая весь свой запал эмоций. У Антона в груди эта поездка тоже вызывает ворох забытых ярких чувств, но они все проходят через десять минут после того, как он становится на землю и адреналин вымывается холодным воздухом из лёгких. Эдакий короткий дофамин, действующий как наркотик. Полезно время от времени, чтобы совсем не забыться, что такое та самая радость жизни. Они ещё час болтают об общем прошлом, сидя на капоте его машины, рассматривают сияющую в огнях Москву, и Ира незамысловато кладёт голову ему на плечо, прижимаясь совсем близко.       Но вот только тепло не становится ни капли.       Вечер воскресенья не радует, потому приносит плохие новости: Зинченко облажался и не смог убрать с дороги Ибрагимова, человека, который ни в коем случае не должен подписать в понедельник договор с компанией Белого. Это светит Антону кучей проблем уже в своей компании, так что, подумав с минуту, он понимает, что у него нет иного выбора, как передать это задание человеку, в котором он точно уверен. Времени у него катастрофически мало, а действовать нужно как можно быстрее, поэтому он сразу же звонит Гайдову, ведь где искать того самого человека, который как назло не отвечает на звонки, он в душе не ебет, а Витя единственный, кто способен за такое коротко время найти кого угодно и где угодно. Без преувеличений. Это, по сути, его сверхспособность. По крайней мере, Антон в него сильно верит и оказывается прав, когда уже через три часа тот достаёт координаты предположительного местонахождения нужного ему человека, предупреждая виновато, что пришлось действовать шумно и поэтому скорее всего тот будет в курсе, что его ищут. Антон на это плевал с небоскрёба, лишь бы поскорее передать нужную информацию. Он берет две машины охраны, но просто потому, что уже нигде не катается без неё, и едет по найденному адресу.       Место, куда он в итоге приезжает, его прямо-таки удивляет и он даже ещё раз сверяется с координатами, высланными Гайдовым. Может, того обвели вокруг пальца и сбили со следа? Он находится совсем далеко от центра, почти на окраине города, где стоят старые потрепанные девятиэтажки, пугая количеством бездонных окон, да и вообще весь район выглядит тёмным и устрашающим. Людей почти нет, машины по трассе проезжают редко, фонарей намного меньше чем на главных улицах города, закоулки, ведущие во двор, пугают мрачными силуэтами, а тротуар в основном освещают лишь вывески небольших продуктовых киосков и пары баров. В один из таких, судя по Витиным данным, ему и надо сейчас зайти.       Антон просит охрану покататься по периметру и разведать местность, а сам, пропустив двух молодых девчонок вперёд, заходит за ними следом в околоподвальное помещение, над дверью которого ярким красным неоном написано бар «No sadness».       К его удивлению и счастью, когда он спускается по небольшой обшарпанной лестнице вниз, внутри его встречает довольно привлекательный и яркий холл, где он оставляет молодому парню в черной обычной футболке с бейджиком «Максим» свою серую куртку. Проходя дальше в зал, Антон с интересом рассматривает небольшую огороженную и чуть приподнятую над уровнем пола сцену, где человек пять разыгрываю какой-то спектакль. Он не уверен, что в таких местах это вообще возможно, но и разбираться у него нет времени, поэтому он отрывается глазами от сцены и рассматривает остальной зал, надеясь, в сидящих за столиками лицах высмотреть то самое. Однако это оказывается труднее, чем может показаться на первый взгляд. Всё вокруг, помимо сцены, слишком тёмное, подсвечиваемое лишь неоновыми разноцветными лампами, и, пусть само помещение небольшое, столы и диванчики вдоль стен забиты людьми.       На сцене происходит что-то смешное, и зал взрывается громкими аплодисментами, а из-за приподнятых чужих рук отыскать кого-то становится почти нереальным, поэтому Антон поджимает раздосадовано губы, протискивается к бару и садится на свободный высокий стул, заказывая у подошедшего татуированного парня пиво. Он ещё раз ленивым взглядом проходится по лицам в помещении, пользуясь новым углом обзора, и вдруг замирает, наткнувшись наконец на того, кого искал.       Арсений сидит почти около самой сцены и хлопает в ладони, при этом улыбаясь так широко, что, кажется, если подойти совсем близко, то можно на мгновение ослепнуть, как при взгляде на яркую вспышку света.       Это что-то из разряда вон выходящее, и Антон почти не моргает, понимая, что никогда ещё не видел такой улыбки на чужом лице. Он забирает свой стакан с пивом и продолжает безотрывно скользить взглядом по Арсению, подмечая все новые и новые детали.       Попов сидит один и выглядит таким расслабленным и весёлым, что хочется попросить кого-то рядом ущипнуть за руку, а ещё тот так любовно и восхищенно смотрит на сцену, что кажется, будто впитывает все, что делают актёры, себе прямо под кожу. Если Антон правильно понял, там действительно идёт какая-то смешная постановка. Он переводит взгляд и видит, как два человека комично разыгрывают сцену ревности, вызывая у Арсения смешки и одиночные похлопывания в ладони на особо жизненных моментах. Одет тот в простую белую рубашку с расстегнутыми первыми тремя пуговицами и черную кепку, из под которой торчат завитушки-волнушки. Его все та же неизменная изящная цепочка красиво блестит в неоновых огнях и так же неизменно привлекает к шее слишком много внимания Антона.       Верхние пуговицы явно были придуманы не для Арсения, который из раза в раз их упорно игнорирует. Он тоже пьёт пиво, только из стеклянной бутылки, и следит за представлением настолько увлеченным, живым и сияющим взглядом, что Антону сложно поверить своим собственным глазам. Точнее он скорее готов признать, что ему это просто мерещится и зрение подводит подчистую, чем правда поверить в то, что Попов способен на какие-то эмоции кроме вечного холода и безразличия ко всему на планете. Наверное, Антон потратил всю свою годовую удачу, чтобы увидеть это редкое явление.       Эксклюзив, не иначе.       Когда к нему подходит бармен, он даже на того не смотрит, боясь упустить хотя бы малейшую деталь этой новой неожиданной стороны Арсения. Только жестом руки просит плеснуть ему ещё пива.       Когда действия на сцене заканчиваются и все актёры, держась за руки, выходят на поклон, Арсений им аплодирует громче всех, а потом берет со стула рядом букет и дарит его единственной девушке в коллективе, на что она его целует и благодарно приобнимает. Дальше выходит ведущий и объявляет, что через двадцать минут будет выступление каких-то комиков, а пока все могут обновить выпивку, сходить в туалет или покурить.

      Антон тяжело выдыхает, отчего-то чувствуя прилив неконтролируемого волнения. Он нервно поправляет черный джемпер с длинным воротом и расстегнутой застежкой, под которой виднеется чёрная футболка и массивная цепь, оставляет бармену пару купюр, берет свой стакан с пивом и направляется прямиком к Арсению.       Только бы не получить фэйсом об тейбл за свой нежданный визит. Они вроде как и наладили отношения, но не видились целых два дня, а короткую память никто не отменял. — Привет, — говорит Антон, осторожно подсаживаясь за столик, маленький и круглый, так что выходит довольно близко. Он почти упирается коленями в чужие. — Привет, — без удивления отвечает ему Арсений, не повернув и головы, и отпивает пиво из бутылки.       Значит, заметил давно, но не подал виду. Антон хмыкает, опустив глаза на свой стакан, который немного запотел в горячих ладонях. Внутри появляется странное, неожиданное чувство. Он словно бы соскучился по нему, но едва ли это может быть так. — Спасибо, что дал спокойно досмотреть, — благодарит Арсений, повернувшись к нему и окинув медленным взором. Лицо у него совсем чуточку становится напряжённым, однако взгляд всё такой же весёлый с хмельной поволокой. — Кстати, не обязательно было меня так старательно искать и наводить столько шума на ночь глядя, у тебя же есть мой номер. — Ты не отвечал, — спокойно аргументирует Антон, откидываясь более расслабленно на спинку деревянного стула и осматриваясь. — Странное место, чтобы провести вечер воскресенья. — Я тебя сюда и не приглашал, — Арсений выразительно-язвительно смотрит прямо в его глаза и делает глоток из бутылки, через секунду уже вновь уводя взгляд.       Антон поднимает уголок губы, усмехаясь. А вот и привычный Арсений, не долго же пропадал. Хотя, может, никуда вовсе и не пропадал, а все это его «свечение» ему померещелось. Всего лишь блик от ярких ламп в глаза попал. — Есть дело. — Мне нет дела до твоего дела, — уже грубее отзывается Попов. — А мне нет дела до того, что тебе нет дела. Ты согласился работать вместе, так будь любезен хотя бы поинтересоваться для приличия, — вторит его тону Антон. Он уже и забыл, как трудно иногда бывает с ним общаться. — Вот именно, что я согласился работать «вместе», а не на тебя. Так что пока я не выйду из этого бара, всё, что происходит за ним, меня не интересует, — Арсений снова отпивает пива и с вызовом в тёмных глазах встречается с его хмурым взглядом.       Антон сглатывает, бегая по этой ночной Антарктиде, где только недавно светило как минимум пару ярких звезд, когда тот смотрел на спектакль, а сейчас лишь безмолвная и холодная пустота морозит лицо, и больше никакого северного сияния и близко нет в голубой рвдужке.

you make me feel

— Я вижу, тебя вообще ничего не интересует, — бросает Антон, уводя глаза куда-то вперёд с таким трудом, словно до этого с корнями врос в чужие. Когда-нибудь он точно доиграется и потеряется в этой мрачной пустыне чужих зрачков, становясь их пленником. Однако лучше небеса обрушатся на него с молниями и градом, чем дадут так фатально оступиться. В горле першит и он делает глоток пива. — Ты сделал то, о чём я тебя просил два дня назад? — Сергей разве не отчитался тебе? — Мы договаривались иначе, если ты забыл. Только личные встречи, без посредников, — Антон ведёт пальцем по столу, вытирая невидимые пылинки. — Вопрос конфиденциальности, а дело, которое я тебе поручил, было очень важное. — Ну прости, — язвит Арсений, смотря куда-то перед собой, — у меня не было времени зайти в гости. — Хоть на десять минут мог бы и заехать, — продолжает сетовать Антон. — Что за странная претензия? Я не понимаю, — Арсений недоуменно поворачивается к нему всем корпусом, отставив пиво в сторону, а Антон только сейчас замечает огромный синяк на его скуле и приковывает к нему взгляд. Тот это замечает и сразу же тушуется, садясь ровно и нервно поправляя кепку. — Где это тебя уже успели отпиздить? — Не смеши, — шипит Арсений, но как-то уныло, прокашливается и старается больше не поворачиваться к нему побитой щекой. — Я заезжал. В пятницу. Вечером. Но ты укатил тусить со своей Горбачевой, — признаётся он. — Мог бы позвонить и предупредить, — отвечает Антон, сдерживая улыбку от его этого надутого вида, — номер-то мой у тебя есть.       Арсений подозрительно долго молчит, приложив руку к синяку, и разглядывает трех красивых девушек, которые подготавливают сцену к следующему выступлению: выносят микрофоны, убирают старые мешающие декорации, настраивают свет. — А что бы изменилось? — неожиданно спрашивает он, и в его красивом голосе тоненькой почти незаметной ниточкой вьется укор и раздражение. На что - Антон понятия не имеет и не собирается разбираться. Себе дороже лезть в эти дебри, где лабиринт такой, что сам минотавр запутается и будет, сложив лапки, молить выпустить. — Я тогда передал всю информацию Диме и, даже если бы и позвонил, ты бы так же сказал отдать всё ему, а сам всё равно укатил бы кататься со своей Горбачевой.       «Своей Горбачёвой»? То есть её по фамилии мы называем, ничего не жмёт, а Белый у нас только Руслан, и там жмёт по самые яйца, наверное, назвать его как-то иначе. Заебал ты. — Может и не «укатил» бы, — язвительно отзывается Антон. — Ну да, — насмешливо фыркает Арсений, криво улыбаясь в почти пустую бутылку пива и глядя прямо перед собой. — Отказался бы ты, когда на кону такой увлекательный вечер. — Он выпивает залпом остатки, громко ставит её на стол и интересуется с напускным безразличием: — Всё успели обсудить, надеюсь, или было не до этого? — Чего, блять? — непонимающе морщится Антон, резко поворачиваясь к нему. — Что за странная претензия? К чему это? — возвращает он чужие слова, вглядываясь в отстранённо надменное лицо напротив.

      Вместо всех ответов, Арсений, раздражённо махнув двумя пальцами, подзывает к себе проходящего мимо официанта и заказывает ещё пива, предпочтя все вопросы проигнорировать. — Ладно, не злись, — мягко просит Антон и ловит на себе секундный обескураженный взгляд Арсения, странно покосившегося на него. — Я не ссориться приехал. Сколько ты ещё будешь здесь сидеть? Потом ты со мной поговоришь? — Посмотри со мной «Ха-хамеди» и тогда я тебя, так уж и быть, послушаю, — отвечает ему Арсений, быстро расслабившись и даже улыбнувшись ему уголком губ. — «Ха-хамеди»? — Да, стендап шоу местного разлива. — Ладно, — соглашается Антон, вздохнув недовольно, как старый дед, у которого любимый плед отобрали и, кряхтя, усваивается на стуле удобнее. — Заценю твоё «Ха-хамеди», но тогда ты заказываешь мне ещё пива и... картошку фри!       Арсений довольно смеётся, и Антон, смотря на него, почему-то вдруг ловит себя на мысли, что почти готов утопиться в этой задорной улыбке, а голубые глаза, в которых потихоньку снова загораются искорки веселья, вообще ощущаются сродни пули засаженной в самые лёгкие, потому что как иначе объяснить тот факт, что когда они встречаются взглядами, вдохнуть категорически не получается.       Каждый раз как столкновение двух сверхновых, и привыкнуть к этому не выходит.       Еду им приносят ровно в тот момент, как начинается выступление комиков, и это оказывается действительно смешно. Двое парней, один совсем молодой, а второй чуть постарше, одетые в простые белые футболки и синие джинсы, сначала зачитывают заготовленные шутки, а потом, присев на табуретки, общаются с залом на разные темы, вставляя искрометные шутки из раза в раз и комично обсмеивая те или иные ситуации.       Неожиданно, но... Антону здесь начинает нравиться. Он смеётся. Много. Открыто и скренне. Если поначалу он был напряжен, как сыч под орлиным взором, сдерживал уголки губ и думал лишь о том, как бы побыстрее все закончилось, иногда искоса поглядывая на Арсения рядом, то уже через двадцать минут выступления окончательно расслабился, топал ногами по полу от особенно метких шуток и смеялся в голос вместе со всем баром.       Арсений сначала тоже вёл себя сдержанно, словно бы боясь снять свою маску перед ним. Он медленно посасывал пиво, лишь иногда позволяя рту растянуться в кроткой, словно первый подснежник, улыбке, но когда он впервые громко засмеялся на какой-то шутке про член, Антон аж пивом подавился, закашлявшись и уставившись на того во все глаза. Комики продолжали добивать шутками, зал почти лежал, надорвав животы, а он тупо и бессильно не мог отвести взгляд от Арсения, в этот же момент вместе со всеми так звонко и весело хохочущего, жмурящего нос и глаза, точно лесной ёжик, и хлопающего в ладоши, что в груди что-то жалостливо щемило, срывалось, падало вниз, скручивалось там комочком и отчаянно выло.       Как же, блять, он красиво смеётся.       Антон уверен, что этот звук надолго отпечатается у него на подкорке мозга, выбьется там татуировкой и будет звенеть в ушах двадцать четыре на семь. Почему Арсений вообще скрывал то, как мелодично, ярко, искренне, до мелких мурашек по телу и дурманящей вибрации внутри заводяще он может показывать свои эмоции?              Хотя лучше бы Антон не знал этого и дальше. Лучше бы не видел эту его сторону и дальше думал, что тот всего лишь безчувственная глыба льда, не способная на эмоции. Так было бы намного проще существовать с ним рядом. Ведь теперь его улыбка — новая точка невозврата.       Зал взрывается чересчур громкими аплодисментами, и Антон заторможено отвлекается на происходящее, однако все равно время от времени подолгу застывает на завораживающих северным сиянием голубых глазах. Он полностью пропитывается невероятной атмосферой этого места, его сносящей крышу волной энергии, крадущими воздух из грудной клетки эмоциями и чувствами. Рваные выдохи, скомканный запах алкоголя, смех, хлопки ладоней, свет, сцена, неон, — все такое знакомое, когда-то манящее, увлекающее за собой детскими мечтами.       Он хотел так же.       Он тоже когда-то мечтал выступать, хотел видеть улыбки на чужих лицах, хотел получать этот волной сносящий отклик и звонкие аплодисменты.       Мечта, которая до сих пор царапает внутренности так и не собранными до конца осколками.       Антон как может наслаждается шутками, весельем, задорным смехом рядом, который переливается с его, полностью отпускает себя на волю момента, неосознанно иногда касается ладонью чужого плеча, когда его совсем разматывает, задевает чужие коленки своими, забывается, отдаётся, дышит, так глубоко, как никогда прежде. Неожиданно, поддавшись этой безумно яркой волне, заставляющей даже время пугаться своих стрелок, он вставляет громко пару фраз, из-за которых люди вокруг смеются ещё сильнее.       Комики на сцене его тут же замечают и просят человека из зала передать ему микрофон. Антон сначала тушуется и краснеет, отнекиваясь, но ребята быстро сводят всю неловкость на нет своими шутками и добрыми подколками, а овации в зале только сильнее распаляют что-то давно забытое и похороненное в груди, — и Антон взрывает. Уже сам шутит, сам подкалывает, и не раз натыкается на взгляд Арсения — заинтересованный, внимательный, блестящий, с пьяной поволокой, заставляющий сердце в груди заходится в таком же пьяном вальсе, а от его смеха, такого же искристого и живого, только теперь на собственные шутки — кроет так, что Антон иногда даже забывает о чём говорил, прислушиваясь и замирая.       Под конец выступления у него так болит живот, что он с трудом поднимается с места, чтобы крепко пожать руки комикам, которые хвалят его и говорят, что ещё никогда до этого так не веселились и ему, чем бы он не занимался, следует хорошенько подумать над новым увлечением. Шастун им только тепло улыбается, стараясь спрятать оттенок жгучей боли куда подальше.       Однако, когда ты хоть раз прикасаешься к мечте, даже если совсем ненадолго, обожжённую кожу будет печь ещё очень долгое время, и Антон с горечью понимает, что вряд ли у него получится в ближайшие дни забыть это чувство внутренней эйфории. А ещё сильнее он сомневается, что у него получится забыть чужой звонкий смех, потеплевший взгляд голубых глаз, растянутые в невероятной улыбке губы, тёплые руки, касающиеся его ноги украдкой и общие смешки, шёпот, дыхание. Но всё-таки больше губы. Губы, которые, оказывается, умеют так искренне и ослепительно ярко улыбаться.       Антон действительно жалеет, что вообще сюда приехал. — Что это? — спрашивает он удивлённо, когда Арсений, стянув в холе какую-то круглую жёлтую конфету из вазочки, обматывает её в белый квадратный стикер, перед этим что-то там черканув ручкой, и кладёт ему в карман куртки. — Съешь, когда будет грустно, — весело отвечает тот и, хлопнув его ладонью по карману, первым выходит на улицу. — А ты был хорош, где юмору учился?       Антон недоуменно улыбается краешком губы с этой детской шалости и тоже выходит из бара, сразу же морщась от мороси и холода, которые после тёплого помещения заставляют тело непроизвольно сжаться и вздрогнуть. — В школе. Участвовал в КВН, а ты? — он наблюдает, как Арсений осматривается по сторонам, словно бы кого-то ища. Тот тоже был хорош сегодня, подкидывая остроумные фразочки редко, но так метко, что он чуть ли не задыхался от смеха. У Арсения оказывается очень колкий и тонкий юмор - это стало очередным открытием.

— Ты что здесь один? — вместо ответа искренне удивляется Арсений и вертит головой в разные стороны, разглядывая стоящие вдоль тротуара машины, из которых ни одна не похожа на принадлежащую охране. — Прогуляемся? — Антон закуривает и, выпустив клуб дыма, начинает идти вдоль по улице первый. Хороший вечер, и пусть совершенно наивно и глупо, но хочется продлить его как можно дольше. — Ты что реально один приехал? — не верит Арсений, стоя на месте и смотря ему в спину. — Ты идёшь? — Антон оборачивается, глядя на него с весёлой усмешкой в сощуренных глазах. Они ведут два совсем разных диалога и это смешно, но ещё смешнее шокированное лицо того. — Никогда так больше не делай, — тихо и строго говорит Арсений, ровняясь с ним. — Особенно, если собираешься встретиться со мной, — он достаёт телефон и быстро что-то печатает в нём. — Почему это? — усмехается Антон, выпустив клок пара вперемешку с дымом и пройдя через него, — боишься, что не удержишься от соблазна и застрелишь меня?       Арсений сначала фыркает, а затем смеётся, закидывая озябшие руки в карманы куртки. Они идут совсем рядом, время от времени соприкасаясь плечами и локтями. Здесь кроме них почти никого нет в такое время, но это и понятно: район довольно мрачноватый и не внушающий особого доверия. Лишь иногда мимо проезжают одиночные машины, да какие-то пьяницы в расхристанных куртках вываливаются из магазина с бутылкой пива или водки в руке. — У меня слишком много врагов. Схватишь ещё не свою пулю, — серьёзнее отвечает Арсений спустя пару минут. — Это кулак одного из них ты своим лицом встретил? — тихо посмеивается Антон, кидая на него косой взгляд.       Арсений проводит пальцами по багрово-синей щеке, слегка морщась. Судя по его пристыженной и раздражённой реакции, он и сам недоволен собой и тем, что пропустил чей-то удар. — В отличии от человека, чей кулак, как ты говоришь, встретился с моим лицом, я ещё живой, — щетинится он и прячется за язвительностью. — Ты ведь тоже один сейчас, — замечает Антон, благосклонно решая перевести тему и больше не заострять внимание на чужом промахе, раз того это так злит. Хоть и очень забавно за этим наблюдать. — Откуда ты знаешь? — Арсений хмыкает, расслабляясь, — если ты чего-то не видишь, это не значит, что этого нет. — Ну вот, — Антон кивает, глубоко затягиваясь и смотря на темнеющий переулок вдали, — в моём случае тоже самое. — Я очень сильно на это надеюсь, — с заметным упреком тянет Арсений. — Мне льстит, что ты так за меня переживаешь, но разве тебе это не на руку? — Сейчас нет. Мы на виду, камер много, да ещё и ты утверждаешь, что твои люди где-то неподалёку, так чтооо... — Козёл, — сигарета летит в ближайшую урну, а Антон, сдерживая тянущую губы улыбку, бросает на него осуждающий взгляд, на что Арсений лишь тихо смеется, откидывая голову назад.

      Начинать разговор об Ибрагимове не хочется. Даже подташнивает при мысли, что придётся разбить эту только-только проскочившую тонкую связь между ними чем-то ненужным и совершено неважным. Антон как может оттягивает момент до последнего, благодаря чему ещё пару домов они проходят беззаботно болтая о разной чепухе, подкалывая друг друга, смеясь и пихаясь плечами, как школьники, идущие домой с уроков.       Антон, повернув голову к Арсению, с тонкой улыбкой слушает, как весело тот щебечет про кино и театр, и старается не привыкать. Старается хоть на мгновение отводить взгляд, чтобы не чувствовать лёгкий трепет, как прикосновение крыльев бабочки, в груди, когда тот улыбается так открыто и красиво. Старается лишний раз не пересекаться с ним глазами, чтобы не ощущать идущие по телу разряды электричества от той внимательности, с которой на него смотрят чужие голубые глаза, когда он сам что-то рассказывает. Антон старается все время держать руки в карманах, чтобы не сталкиваться с его холодными пальцами. Старается вообще держаться от него на расстоянии, чтобы не сгореть, как мотылёк, так глупо поверивший, что сможет согреть крылья. Но а самое главное, он старается не зацикливаться на необъяснимом и пугающем чувстве лёгкости в груди, чувстве правильности, чувстве... свободы.       Он не может себе толком объяснить, с чем оно связано, но даже в те десять секунд от вжатия газа в пол до выброса адреналина в кровь, Антон никогда не чувствовал себя настолько невесомым.       Он старается держаться подальше, но у него ничего не получается.       Глупый мотылёк. — Снег, — вдруг слышит Антон и останавливается, смотря, как Арсений застыл и с улыбкой смотрит на чёрное небо, откуда и правда начинают валить белые хлопья снега.       Они падают сначала маленькими хрупкими льдинками, но с каждой секундой наращивают силу и мутируют в огромные холодные перья, захватывая все серое пространство впереди и превращая его в сказочный туман.       Антон пользуется моментом и вновь закуривает, разглядывая спокойное и безмятежное лицо Арсения в свете единственного на этом клочке асфальта жёлтого фонаря.

Sen bana uzakta

ıssız bir ada

Kapkara denizin,

dinmedi fırtınan

— Красиво, — подытоживает тот завороженно, выпуская изо рта седой пар, который летит наверх, касаясь пушистых хлопьев. — Очень, — тихо соглашается Антон, смотря на него. — Зима в этот раз рано, — Арсений всё никак не может перестать любоваться, несмотря на то, что у него уже всё лицо становится мокрым, но он лишь жмурится и облизывает губы, от чего они маняще блестят. — Он растает, — тяжело выдыхает от этого зрелища Антон, застыв с сигаретой в руке. — Поэтому вдвойне прекрасен, — шепчет Арсений и опускает голову, ловя его взгляд.       Антон даже не хочет ничего прятать. Пусть увидит в нём то, что посчитает нужным. — Иди сюда, там не так красиво, как здесь, — просит Арсений и, видя, как Антон лишь качает головой и улыбается, сам подходит и тянет его за рукав куртки. — Давай. Ну же. Посмотри наверх, туда, где фонарь. — Оно в глаза летит, — отфыркивается Шастун, мотая головой, как промокшая собака, и с напускным пренебрежением морщится. — Холодно, блин! — Да перестань! Ну посмотри, — не унимается Арсений, задорно хохоча с его вида, и замерзшими пальцами настойчиво обхватывает его подбородок, заставляя поднять голову выше.

— Мы как будто в хрустальном шаре, который потрясли, — подытоживает Антон после десятисекундного разглядывания фонаря, возле которого, отражая своими гранями блики света, вьётся плотным шлейфом снег. Это действительно оказывается чертовски красиво, настолько, что дыхание напрочь спирает. Хотя он не уверен, только ли дело в назревающей метели вокруг них или в том, как близко они оказались друг к другу. Не только сегодня и сейчас.       Две потерявшиеся в хаосе фигурки, смотрящие на снежинки во мраке окружившей их ночи. Она всегда твердила, что это неправильно и их близость опасна, но что-то внутри каждый раз утверждает совсем иное. Каждый гребаный раз, когда их притягивает, словно магнитом. — Точно, — выпускает смешок Арсений и опускает голову, перехватывая тлеющую сигарету из таких же замерзших пальцев.       Антон тоже опускает голову, наблюдая, как пар изо рта того, превращаемый холодом в седой дым, мягко ложится на его собственные губы.       Всего одно чужое дыхание и осень стала как лето.       Всё лицо Арсения оказывается в растаявших снежинках. Зря он снял перед выходом из бара кепку. Лоб, к которому прилипла чёлка, красные щеки, такой же красный нос и длинные ресницы — всё в каплях воды. — У тебя всё лицо мокрое, — Антон чуть подрагивающими пальцами перехватывает у него свою сигарету обратно и затягивается, следом поднимает другую руку и, под внимательный взгляд кристально голубых глаз, осторожно, еле ощутимо, с опаской, проводит пальцем по мокрой брови Арсения, растирая влагу и не имея никакой возможности хоть как-то удержаться от этого прикосновения, но до сбившегося сердцебиения боясь реакции на него.       Арсений не двигается, только смотрит. Глаза в глаза. Не моргая. Губы его поджаты, а лицо совсем немного становится напряжённым. И Антон смелее сдвигает руку в сторону, проходится по виску, немного вниз, вытирает щеку, мягко поглаживая большим пальцем место удара.       Арсений плавным лёгким движением вытаскивает сигарету из его губ, затягиваясь и не отрывая пронзительного взгляда. Ни тёплого, ни нежного, ни холодного, а цепкого, изучающего, как будто он хочет забраться в самую душу и вскрыть сразу все коробки, сдирая так отпугивающие других «Dangerously», как будто не верит, что Антон может быть таким, а потому даёт ему право себя обмануть.       Антон держит ладонь на его щеке уже больше неосознанно, все так же мажа большим пальцем по скуле. То ли отчаянно пытается согреть свои продрогшие конечности, то ли голубые глаза так сильно затянули его своей таинственной полночью в широких зрачках, что он просто не в состоянии шелохнуться, боясь спугнуть это хрупкое наваждение. А ещё он слишком хорошо помнит горячий чужой язык, так нагло обжегший когда-то его губы, и это воспоминание сейчас так же пламенно обжигает лёгкие, не давая морозу заковать их в свои цепи.       Есть только фонарь. Огромные хлопья снега, почти застилающие всё вокруг. Они вдвоём. Клубы дыма. Тёплое дыхание. И всего одна сигарета, блуждающая между губами.       Антон с сожалением понимает, что как только она дотлеет — это всё исчезнет.       Он сам не позволит остаться.

Ты разобьешь мне

сердце, как стекло,

а я думал

оно камень.

И даже не

оставишь осколка

на память.

      Он убирает руку с щеки Арсения, перетягивает у него сигарету и делает последнюю самую глубокую и отчаянную затяжку, после чего топчет её ногой, но всё ещё продолжает смотреть в молчаливые глаза напротив.       Расскажи, почему тёплый летний бриз превратился в жгучий ледяной ветер? Расскажи, откуда в твоих глазах беспросветный ядерный апокалипсис? Я прячу сердце во мраке мести, а ты во льдах боли. Расскажи же, что заставило тебя опустится на самое дно Северного Ледовитого океана и больше никогда не тянуться наверх?       Люди монстрами не вырастают — их такими делают другие. Расскажи, кто же стал твоим живодером, так безжалостно стершим эту лучистую улыбку с твоего лица?       В чужом кармане раздаётся тихо пиликнувший уведомлением телефон, и, возможно, никто из них не обратил бы на него никакого внимания, зачарованный интимным моментом этой странной близости между ними, если бы тот не пиликнул ещё раз, а следом ещё и ещё.

      Арсений медленно, чуть заторможенно опускает глаза вниз и выуживает из своего пальто айфон, смотря на светящийся экран блокировки. Антон не отходит от него, а лишь застывает глазами на его подрагивающих длинных ресницах, и только когда тот хмурится, не удерживает любопытство и тоже опускает взгляд вниз. Единственное, что он успевает прочесть это чьё-то «мне жаль, но это тупик». Арсений гасит экран и небрежно бросает телефон обратно в карман, где тот снова продолжает пиликать уведомлениями. — Не прочитаешь? — тихо подаёт голос Антон, — вдруг что-то важное.       Попов вздрагивает так ощутимо, словно забыл про него, и сразу же делает шаг назад.       Огромный шаг назад.       Для Антона он кажется непреодолимой пропастью, из-за которой внутри все выстроенное недавно между ними ломается с таким хрустом, что в ушах звенит, и он тоже в ответ делает один шаг назад, чтобы уж наверняка. Чтобы больше никогда. Чтобы не повторилось. Чтобы и мысли не возникало. — Важное. Потом, — растерянно отвечает Арсений и поднимает голову. В его моментально потемневших глазах больше ничего от прежней мягкости и безмятежности, ничего от яркого смеха, искренней улыбки, озорного взгляда, тёплых касаний, ничего от того света, который он излучал ещё совсем недавно в баре. Лишь снова кромешный мрак. Снова лютый холод. Снова непреступная собранность и хмурость. Снова безразличие. И. Пустота. Она проглотила всё, заставляя Антона смотреть в её победные и усмехающиеся бездонные чёрные дыры и еле заметно морщиться. — Там тебя твои ребята заждались. Уже второй круг наворачивают.       Антон переводит заторможенный взгляд на дорогу, где на перекрёстке стоят две чёрные ауди, и кивает. — Что за дело, по поводу которого ты сюда приехал? — безлико и холодно, и Антону нужно пару секунд, чтобы опять свыкнуться с ним таким. Арсений, оглядев дорогу позади него, достаёт телефон и что-то печатает. — Надо, чтобы завтра он не подписал кое-какие бумаги с Белым. Тут вся информация, — Антон протягивает ему конверт, смотря куда угодно лишь бы не на него, и морщится от раздражающего снега, который усилился и нещадно задувается ветром за ворот куртки, в глаза, шею. Это бесит, и хочется поскорее спрятаться хоть куда-нибудь, лишь бы было не так холодно и зябко. — Завтра? — Арсений на мгновение вскидывает на него удивлённый хмурый взгляд. — Не говори только, что это нужно сделать до утра. — Скорее до вечера. Мои облажались. — Не удивительно. Это всё? — он забирает конверт, пряча его за пазуху. — Это всё.       Всё до самой последней капли.       Арсений кивает и сразу же разворачивается, широким шагом направляясь к дороге. Где-то совсем рядом слышится рев мотора, а уже через секунду чёрная с оранжевыми полосами Bugatti Veyron со свистом колёс притормаживает у обочины, подбирая его и так же быстро исчезая в ночи.       Антон, подождав, пока к нему подъедет его охрана, залезает в машину, сразу же жмётся к окну почти беспомощно и ежится, прося включить обогрев на полную. Он наблюдает, как за стеклом падает ненавистный снег и неосознанно хмурится, коря себя за... всё.       Всего за два часа с Арсением он смеялся и чувствовал больше, чем за весь год, если не за всю свою жизнь. Но это ведь уже совсем смешно звучит, верно? Вот только он ни капли не улыбается.       Эти два часа были похожи на яркую вспышку, озарившую и показавшую что-то очень важное, но совершенно недоступное, как для бедняка, мечтающего о ламборгини, с парой копеек в кармане. Такое же происходит, когда долго смотришь на фонарик в телефоне или лампочку в комнате. В глазах на какое-то время остаётся яркое пятно, но со временем оно пропадает и все становится на свои места.       Только Антон не уверен, что в его случае все будет так просто.       Проходясь ещё раз по моментам в баре, он вспоминает про конфету и хлопает себя рукой по карману куртки, после залазя внутрь и вытягивая пальцами скрученную с двух сторон бумажку.       «Съешь, когда будет грустно».       Антон без промедления разворачивает обертку и, рефлекторно засунув жёлтую круглую карамельку в рот, тут же морщится. Конфета оказывается просто невероятно кислой, настолько, что лицо сводит в сморщенную гримасу и появляется резкое желание выплюнуть эту гадость в руку. Он запоздало замечает надпись на листочке и распрямляет тот, читая.       «Такая же, как и твоё лицо».       Блять.       Антон откидывается на сидение и, прикрыв глаза, хрипло смеётся.       Он дожует её, чего бы ему это не стоило.

°°°

Я разбитое стекло,

но был когда-то целым.

      Арсений возвращается домой, чувствуя, как его потряхивает от переполняющих эмоций. Хорошо, что он живёт в двадцати минутах езды от того бара, иначе бы просто не выдержал и задохнулся.       Слишком много. Слишком ярко.       Такое ощущение, что его кто-то с ноги пихнул в воду, а он не успел сделать глубокий вдох и теперь давится, беспомощно открывая рот и падая камнем все глубже.       Арсений проклинает тот момент, когда решил зайти в этот чёртов бар, потому что именно тогда все и пошло по наклонной, дальше лишь собираясь, как снежный ком, а сейчас обрушиваясь на него ледяной лавиной.       Чувств, мыслей, воспоминаний, ощущений, взглядов, фантомных касаний — всего так много, что хочется, как сумасшедший, схватиться за голову и кричать, кричать, кричать, кричать до охрипнувшего голоса, до сорвавшихся связок, до потери сознания, лишь бы снова ничего не чувствовать, потому что это невыносимо.       Арсений не знает, виноват ли в его припадке Антон со своей этой гребаной откуда-то взявшейся и нахуй никому не нужной теплотой, те пугающие сообщения, в которых он уже заранее знает, что не будет ничего хорошего или просто так сказываются не выпитые с утра таблетки.       Похуй.

      Арсений сбрасывает куртку прямо на пол, потому что одежда его почти физически душит. Он ехал с открытым окном в машине, а теперь открывает окна и в квартире, также на ходу снимая с себя все лишнее, а потом идёт на кухню и мечется взад-вперёд, вертя в руках телефон и не осмеливаясь зайти в телеграм.       После того дня, когда он увидел картину с вороном, он сразу же связался со своим старым знакомым из органов, который много лет назад лично был на знаменательном месте битвы с последней тенью Суханова. Тот со своими коллегами тогда зачищал последствия этой самой битвы, и единственный вопрос, который задал ему Арсений при недавней встрече: «Было ли на заднем дворе тело мужчины, единственного, кто умер не от пулевого ранения?» Конечно же, Виталий, так зовут друга, не помнил почти ничего связанного с тем днем, — оно и понятно, столько времени утекло, — однако пообещал, что разузнает. Хоть и будет не просто, ведь все связанное с Сухановым верхи хорошо промыли и даже в архиве ничего не осталось, но уверил, что способ узнать есть, тем более, он уже не просто рядовой сотрудник, а занимает достаточно высокую должность.       И вот сейчас от него пришёл ответ. Но судя по тому, что Арсений уже успел прочитать, он ему вряд ли понравится. «Мне жаль, но это тупик» — это может значить что угодно. Абсолютно. Что тот так и не нашёл нужную информацию, что упёрся в стену, что всё стерли, что он все-таки ничем не может помочь.       Сука. Так не пойдёт. Ему нужно собраться.       Арсений замирает на месте, сжав одну руку в кулак, а второй схватив телефон почти до хруста металла. Сердце так сильно бьёт в грудную клетку, что он почти начинает верить, что на очередном ударе оно сможет вывалиться к его ногам. Однако он по-воинственному поджимает губы, делает глубокий вдох и включает телефон, снимая блокировку.       Минута — он скользит взглядом по диалогу. Секунда — рваный тяжёлый выдох. Ещё секунда — шаг назад, словно под ногами ничего нет. Следующая — Арсений сползает по кухонной стене вниз, впериваясь взглядом в темнеющее окно впереди, открытое нараспашку.       «Арсений, я по поводу твоего вопроса».       «Кажется, дело дрянь».       «Но ошибки быть не может. Я все по сто раз и из разных источников проверил».       «В доме тогда мы нашли много тел, но на заднем дворе действительно было только одно не получившее ни единого пулевого ранения».       «Мужчина, сильно изуродованный, его сразу повезли на вскрытие и опознание, вот только, как бы так сказать».       «Не довезли, короче».       «Арсений, наши криминалисты его так и не получили. Он исчез вместе с машиной и водителем, который его перевозил».       «Я пытался разузнать что-то ещё, но следов нет никаких».       «Мне жаль, но это тупик».       «Прости».       «Скажи, если могу помочь чем-то ещё».        Телефон выпадает на пол из ослабших пальцев, а Арсений, сглотнув, подползает к столешнице. Руки трясутся, как в паническом припадке, взгляд мутный и он, роняя все вокруг и шумно переворачивая лекарства, пытается отыскать нужную ему баночку таблеток. Когда она оказывается в руках, он почти истерично дёргает крышку и, раскрывая ладонь, отчаянно замирает, понимая, что она пустая.       Смешно. Нет, правда. Арсений смеётся.       Как оно так получается-то всегда? Добивает часто ведь не самое страшное событие, верно? После него ты ещё кое-как полезешь, собираешь органы по частям, поломанный, истекающий кровью, но полезешь. А потом они: маленькие, почти незначительные, но действующие на и так сломанную психику как нескончаемая пулеметная дробь. Ломают. Ломают. Ломают. Ломают. Ломают. Ломают. Ломают. Ломают тебя безжалостно. И не останавливаются, пока не почувствуют твой раздробленный позвоночник. И ты больше не встанешь, даже ползти уже не сможешь. Только лежать, уткнувшись носом в пол.       Говорят, что человек привыкает ко всему, даже самому страшному. Дайте себе пять дней, чтобы привыкнуть и то, что раньше казалось адом, станет лишь огнём, который опаляет руки.       Прошло уже одиннадцать лет, а он так и не смог привыкнуть.       Арсений смеётся в голос, прижимаясь лбом к дверце, а в следующую секунду он резко поднимается на ноги и, с искаженным болью и гневом лицом, сметает все со столешницы взмахом рук. Следом в стену летит с оглушительным грохотом стеклянный кувшин с водой, за ним — бьётся взмахом кулака сервант, скидываются все кружки, стул с треском рушится об пол, один, второй, переворачивается ногой стол, пинается небольшая напольная полочка с бокалами, застилая весь пол стеклом окончательно, и только лишь тогда Арсений останавливается, застывая посреди всего этого кошмара, рвано и тяжело дыша.       Говорят, беспомощность и смирение одни из самых страшных чувств на свете. Но есть ещё одно. Пустота. Люди иногда, когда сердце сильно болит, просят, глупые, ничего не чувствовать, а потом, когда она наконец проглатывает их, как чёрная дыра, тут же молятся и плачут, чтобы только опять почувствовать хоть что-то.       Боль можно заглушить, из боли можно создать искусство, боль может стать толчком вперёд, боль открывает глаза, боль отрезвляет, из боли можно выкарабкаться. В пустоте же тонет все. Даже боль преклоняется перед ней, не смея переступить её тёмную безликую черту.       Один раз шагнув в бездну, ты уже никогда из неё не выберешься, пока кто-то не включит фонарик или не протянет тебе руку.       Ботинки не дают порезаться ногам и Арсений, пошатываясь, выходит в коридор, оседая там побледневшим отражением себя же напротив огромного зеркала в пол.       Все его недавние опасения окутывают голову железным венком, не давая нормально думать. Всё его неверие и все его «случайности» вгрызаются в плоть, как дикие голодные звери. Все его отговорки, аргументы и факты пали в тех сообщениях, заставляя тело колотиться в приступе паники. Все его страхи в один момент стали реальностью, заставляя его все дальше отступать в угол своей ледяной клетки, чтобы там скрыться от них.       Ведь когда страшно, люди всегда за чем-то прячутся. За улыбкой, за злостью, за слезами, за мускулами, он же — за льдом, с каждым разом заходя все дальше и рискуя больше не вернуться.       А он ведь, глупый, наивный, идиот, недавно только прикасался к свету. Решил, что сможет, что справится, что, совсем немного откинув вечный плащ мерзлоты, выдержит, всего лишь погреет продрогшие насквозь конечности, так давно покрытые инеем боли. Осторожно нащупал этот свет кончиками пальцев в чужих зелёных глазах, отчего-то таких мягких и внимательных к нему — и чуть ли не сгорел заживо, когда чужая ладонь в ответ коснулась его щеки.

I'll go back to black

      Арсений больше не позволит. Не подпустит. В следующий раз потушит одним лишь своим ледяным выдохом, лишь бы больше не обжечься. Лишь бы не дать сломить свои ледяные хрупкие кости чему-то такому... Теплому и ненужному. Такому... Лишь причиняющему боль.       Никогда больше он не допустит в себе такой слабости. Никому больше не позволит тронуть его ледяные ребра, наступая ногой и ломая их с хрустом, словно спички, а после беспрепятственно вытаскивая сердце и сжимая его в руке до тех пор, пока оно не посыплется через пальцы. Никто больше не заставит его бежать так быстро, что собственная тень потеряется вдали. Он больше никогда не будет стоять каждый вечер на краю, в постоянной попытке найти хотя бы одну причину, чтобы жить дальше.       В его животе больше никогда не будет порхать бабочек, потому что там уже давно летают одни лишь чёрные вороны.

I died a hundred times

      На кухне звонит телефон, и Арсений возвращается туда, чтобы, приняв вызов, бросить холодное «Еду», а после, накинув пальто, покинуть квартиру.       К небольшому трехэтажному зданию он подъезжает через час, неровно и резко паркуясь за его боком. Место здесь такое же плохо освещаемое и заброшенное, как и район, в котором он живёт. На входе его встречает охрана, забирая все оружие и дополнительно проходясь ручным металлодетектором. Далее Арсения ведут к лифту и он, оглядываясь по сторонам, в уме подсчитывает количество людей в униформе. Число, превышающее двадцатку, уже его настораживает, а это только первый этаж.       Геннадий Ветров — последний человек, к которому бы Арсений обратился в своей жизни за помощью, но если кто-то ещё и сможет дать ему информацию по «теням из прошлого», то только он. Арсений попросил его об услуге в тот же день после встречи с Виталием, надеясь узнать как можно больше информации если не с официального источника, то хотя бы от того, кто знаком с киберпреступностью и высокими технологиями не понаслышке. Может, на рынок когда-то поступали необычные детали.       Гена, назвав определённую сумму, согласился помочь, а сейчас Арсений заходит к нему в кабинет, чтобы отдать деньги взамен на хоть какую-то крупицу информации, потому что после сообщения Виталия все стало только хуже и запутаннее в сто тысяч раз. — Ты вовремя. — Геннадий сидит за глянцевым черным столом напротив окна и считает деньги, рядом с ним стоят два человека в строгих дорогих костюмах, а на фиолетовом бархатном диванчике распластался какой-то молодой блондин, так же позади на входе останавливаются те же два амбала, которые и привели Арсения. — Подожди секундочку, дорогой.       Арсений морщится от этого обращения, но ничего не говорит. Непринуждённо рассматривает мебель, предметы интерьера, людей в комнате, натыкается на пронзительно долгий взгляд блондинчика на диване и сканирует того глазами в ответ, отмечая, как ловко тот вертит в руках складной золотой нож, как розовая футболка очерчивает рельеф его рук, как с правой стороны, в кобуре, виднеется немецкий Sig-Sauer P226. Такой трудно достать. Обычно пистолеты настолько высокого класса используют в элитных военных подразделениях и спецотрядах.       Арсений хмыкает и уводит взгляд на Гену, который, связав толстые пачки денег резинкой, передаёт их двух мужчинам рядом. Видимо, это их предусмотренная доля. Те сдержанно кивают и удаляются прочь, а ровно в тот момент, как они покидают кабинет, в него, придержав двери, заходят другие три человека.       Арсений выдыхает сквозь зубы и всего на мгновение прикрывает глаза, не сдержавшись.       Твою мать. — Ты же понимаешь, как сильно меня сейчас подставил? — ровным тоном спрашивает он, игнорируя вошедших. — Успокойся, — пренебрежительно бросает ему Гена, подходя к гостям. — Они тут не ради тебя. У нас была встреча ещё до того, как ты приехал.       Арсений стоит спиной к неожиданным лицам и вот совсем не горит желанием поворачиваться. Он и так уже жалеет, что приехал, а уж тем более прекрасно понимает, какими последствиями эта незапланированная встреча будет чревата для него, если кто-то узнает, с кем он пересекся здесь. Даже если это и правда вышло случайно, ему вряд ли поверят. Так что злость уже накатывает волнами, заставляя скулы сжиматься. У него и так нет никакого настроения, а теперь он ещё и начинает бояться, что придётся слишком сильно замарать руки кровью. — Не поздороваешься, Арсений? — Руслан вальяжной широкой поступью подходит к столу перед ним и, оперевшись задницей на тот, смотрит прямо в глаза. За его спиной останавливается Кирилл, у которого простреленная в их первую встречу нога, видимо, прекрасно зажила, а Геннадий обходит стол и садится в свое кресло. — Добрый вечер, Руслан, — натужно здоровается Арсений, а затем обращается к Ветрову: — не знал, что ты работаешь на него. — Да, мы вот недавно только начали сотрудничать, — невинно соглашается Геннадий, закинув ноги на стол по-хозяйски. — Что и тебе советую. — Ты же за этим сюда пришёл? — Руслан достаёт из кармана черного бомбера небольшую карту памяти. — Ищешь информацию про своего друга из прошлого.       Арсений сохраняет каменное лицо. — Я так до конца и не разобрался, кто он вообще такой и зачем тебе нужен, но, благодаря моим славным ребятам, нашёл пару действительно интересных вещей. Они все тут, в этой карте, — интригующе и с хитринкой в глазах говорит Геннадий, а наткнувшись на недовольно поджатые губы, добавляет: — обещаю, тебе понравится. — Я тебе деньги, ты мне информацию, кажется, мы так договаривались, — спокойно произносит Арсений, в глянцевом отражении шкафа наблюдая за охраной Белого и Ветрова позади. Всего три человека, не считая блондина на диване. — Ммм, — Гена всасывает губы, — условия изменились, Арс.       Ну кто бы сомневался. Арсений чуть было не выпускает смешок, но сдерживается.       Он будет до последнего пытаться уйти с чистыми руками, но, судя по количеству собранной охраны, ему вряд ли дадут это сделать. Никакого чувства самосохранения, только глупая людская самонадеянность. Как и всегда. — Если честно, я не узнаю тебя, — продолжает Ветров, смахнув со своих струящихся шёлковых штанов пылинки и закатав выше рукава белого джемпера, — и даже не знаю, хорошо это или плохо. Ты стал слабее, действуешь не логично, выбираешь не ту сторону, переходишь дорогу ни тем людям, что с тобой, друг? — Мы не друзья, — все таким же ровным тоном поправляет Арсений, смотря тому прямо в его узкие карие глаза, — и насчёт неправильной стороны я бы поспорил. — Да ладно, Арсений, — вмешивается Белый, перенимая на себя уверенный взгляд голубых глаз и делая шаг вперёд, — я ведь все узнал. Ты вернулся в Россию, чтобы уничтожить какой-то новый проект Балабанова, но в итоге почему-то работаешь с тем, кто этот же проект и спонсирует. Или ты думаешь, что когда вы с Шастуном уберете меня, то станете лучшими подружками? — он делает ещё шаг. — Ты ведь умный мальчик, Арсений, я в этом уверен, но логики твоей все равно не понимаю.       Арсений даже бровью не ведёт. На его лице ни одной эмоции, хотя, стоит признать, тот прав во всём, но у него теперь свои правила. — Работай с нами, Арсений. Мы быстро вместе уберем Антона, ты это и сам знаешь, а ты расчистишь себе путь к своей цели, — Геннадий садится ровнее, поставив ноги на пол, и ладонью приглаживает и так зализанные назад чёрные пряди. — Ведь, Шастун, по сути, твоя единственная большая преграда на пути к её достижению. У Балабанова больше не будет таких сильных союзников, а даже если и останутся, мы тебе поможем. Да, Рус? Ещё и информацию всю про своего кибер дружка получишь без проблем.       Белый кивает, и они вдвоём выжидательно уставляются в холодное и меланхоличное лицо Арсения, который замирает в своих мыслях, опустив голову вниз и рассматривая красный старомодный ковер, расписанный узорами и на какое-то жалкое мгновение вспарывающий грудь обрывком памяти.

— Мам, мама, — пищит Арсений, прыгая по кровати на упругих пружинах, как на батуте, и размахивая самодельной картонной игрушкой. — Мария Васильевна вчера сказала, что у меня самый красивый самолёт среди всех.

— Да ты что! — Худенькая темноволосая девушка валит его на кровать и начинает щекотать, от чего Арсений заливисто хохочет, уворачиваясь от её тонких пальцев и утыкаясь носом в немного жёсткий ворс настенного ковра в красно-чёрный узор. — А ну-ка беги чистить зубки и завтракать, а то на уроки опоздаешь. — Татьяна перестаёт баловаться и ласково гладит своего сына по волосам, перебирая мягкие детские прядки. — Давай, папе тоже скоро на работу нужно.

Арсений кивает, широко улыбаясь, целует озорно маму в щеку и сломя голову бежит в ванну вместе со своим самолётом.

— Арсений, послушай, — Руслан разрывает затянувшуюся тишину, и Попов медленно поднимает на него постепенно темнеющий хмурый взгляд, — я уже давал тебе последний шанс. В тот день, помнишь, когда Шастун собирал всех в своём логове. Ты мог легко избавиться от них всех разом. Всего-то нужно было установить взрывчатку на дистанционном управлении, которую я тебе отправил, выйти от туда под каким-нибудь предлогом и все. Пуф, — он недовольно сверкает глазами, приподняв горделиво подбородок, — но ты не захотел все закончить. Глупо. Очень. Однако, я даю тебе самый последний шанс. Подумай сейчас хорошенько, что тебе важнее и зачем ты здесь, а затем скажи ответ Гене, — Руслан делает небольшой шаг вперёд, пересекая личное пространство Арсения, который стоит, не шевелясь, с пустым выражением лица и, как бы ему не хотелось, ни на миллиметр не отстраняется, даже когда тот наклоняется к его уху, шепча последние слова: — очень, Арс, очень сильно надеюсь, что ты примешь верное решение, ведь я так не хочу тебя убивать.       Белый отходит, метая в него острым взглядом, после чего разворачивается к Гене, отдавая ему карту с информацией и явно на что-то молчаливо намекая глазами.       Арсений тихо хмыкает, прекрасно понимая, на что именно. — Прощай, киса, — Руслан снова приближается и нагло хватает его за подбородок в желании почесать, но Арсений резко дёргает головой в бок, слегка поморщившись в отвращении. — Уходим, — Руслан ядовито скалится и аккуратно обходит его.       Кирилл, выходя следом за своим боссом, жёстко вписывается в Арсения плечом, от чего того ведёт в сторону к огромному шкафу, где он, воспользовавшись моментом и незаметно схватив с полки серебряную ручку, стоящую на подставке, засовывает её под рукав рубашки и снова становится ровно. — Ну что Арсений? Что надумал? — хитро интересуется Геннадий и встаёт из-за стола, разминая затекшие плечи. — Вообще не понимаю, зачем тебе дался этот Шастун. Ну серьезно. Назови мне хотя бы одну причину, почему он, а не Белый? Теперь, когда его нет. — Дай мне пять минут и я назову тебе хоть десять. — Арсений боковым зрением видит, как лениво блондин встаёт со своего нагретого на диване места и, играясь с ножом, становится где-то позади него. Внизу ещё человек двадцать, здесь пять, на других этажах наверняка тоже кто-то есть. Он берет себе время подумать, можно ли как-то избежать назревающей бойни.       Генадий ничего ему не отвечает, только разводит руки в стороны, как бы говоря «пожалуйста», после чего отворачивается к окну, закуривая.       Арсений прикидывает шансы выйти отсюда живым и степень подготовки противников.       Сука.       Он устало трёт пальцами закрытые глаза, и под веками непроизвольно всплывает картинка, где Антон, взорвавшись смехом над удачной шуткой выступавших сегодня комиков, чуть ли не уткнулся головой ему в грудь, сжав тёплой рукой запястье.       Арсений вспоминает это и резко дёргается, распахивая глаза и чуть ли не мотая головой в попытке выбросить все эти ненужные моменты из своей памяти. Однако ничего не выходит, они все равно лезут, сверлят на живую вместе с моментами из прошлого, режут, не дают нормально думать.       Он вспоминает сегодняшних актеров, отыгрывающих «Гамлета» в своей какой-то импровизированной версии, и ещё сильнее мрачнеет, понимая, что сам же наступил на свое горло, напоминая себе обо всем наболевшем визитом в этот бар.       Ещё один ножевой, только он нанёс его себе сам. Сам расковырял рану и проткнул её острым лезвием, скуля от боли, но продолжая смотреть на яркую сцену впереди.

Арсений бежит сломя голову по лестнице огромного, словно какой-то дворец из прошлого века, Омского театра драмы. У него только-только закончились уроки и он, забросив портфель домой, тут же понёсся сюда, чтобы точно успеть. Чтобы точно увидеть очередную репетицию новой постановки.

Под ногами скрепит снег, шапка с огромным помпоном съехала куда-то на бок, щеки красные от мороза, а глаза блестят детским неподдельным восторгом каждый раз, как он видит это здание.

Забежав внутрь, он уже знает, куда идти. Юрко прошмыгивает мимо роскошно одетых дам и мужчин в элегантных смокингах в нужные двери в самом конце зала, пробегает по длинному коридору, сворачивает налево, там по лестнице наверх, через гримёрки актёров, опять по коридору и направо, наконец замирая перед знакомым силуэтом и переводя дыхание.

— Как по часам, — пухлая тётка преклонного возраста, Аглая Васильевна, очень важная особа в этом здании, мягко треплет его по волосам и хрипло смеется, пропуская вперед. Она, добрая душа, разрешает ему смотреть, как актёры репетируют, а он, зная, что родители потом будут его ругать, все равно сбегает сюда время от времени. Потому что по другому просто не может. Тут его мечта.

Арсений открывает широкие деревянные двери и оказывается в полутёмном роскошном зале, незаметно прошмыгивает на задние сидения и с открытым ртом наблюдает за актёрами. Почти не моргает и дышит раз через раз, пытаясь впитать в себя как можно больше, вторит некоторым репликам, поглощает все с такой жадностью и рвением, что Аглая Васильевна, спустившаяся к сцене, но иногда кидающая на него взгляды, не сдерживает тёплой улыбки.

— Я тоже когда вырасту так смогу! — делится с ней впечатлениями Арсений, когда репетиция заканчивается и актёры покидают сцену.

— В этом я даже не сомневаюсь. Наступит день и я буду гордиться тем, что первая разглядела в тебе этот талант, а он у тебя огромный, прямо здесь, — Аглая наклоняется и тыкает пухлым пальцем ему в грудь, а затем смеётся и щелкает его по чудному носу. — А теперь беги домой, а то уже совсем поздно.

Выходя из театра, Арсений широко улыбается и пробует повторить заученные сегодня сцены. На улице уже начало смеркаться и надо бы побыстрее ехать домой, чтобы успеть до прихода отца и не получить нагоняй, ведь тот совершенно не одобряет его мечту и сказал, что если он ещё раз пойдёт в театр, то никогда больше не выйдет из дома один.

А Арсений не может этого допустить. Он без театра никак.

      Идя к своей остановке, он все мечтательно вспоминает красивых девушек актрис, их белоснежную припудренную кожу, мелодичный голос и яркую мимику, думает о молодых стройных парнях, отыгрывающих так, что аж дух захватывает. Он останавливается и пробует повторить запомнящуюся сценку, где худой парнишка, играющий бедняка, чувственно признавался миниатюрной девочке, изображающей богатую знать, в любви, и не сразу замечает вдалеке свой автобус. Арсений, прижав к голове шапку, тут же срывается со всех ног к остановке. Его не застегнутая куртка развевается на ветру, а в глаза летит колючий снег, заставляя морщится, но он отчаянно надеется, что успеет. Однако, в какой-то момент застывает один посреди темной вмиг опустевшей улицы, смотря вслед нагло уходящему транспорту. Он дышит часто часто, почти задыхается, садится на лавку и поджимает ноги к груди, с отчаянием понимая, что до следующего автобуса придётся просидеть как минимум минут двадцать.

Но поделать нечего, поэтому Арсений достаёт из кармана батончик, так любезно всунутый Аглаей Васильевной на прощание, и уныло пожевывает его, понимая, что нагоняй от родителей все же не избежать. Ну и ладно. Он все равно ни капельки не жалеет. Это того стоило. И будет стоить всегда. А выход из дома Арсений как-нибудь найдет, в конце концов, он может сбегать с уроков.

У Арсения есть огромная, просто невероятно большая мечта стать всемирно известным актёром и ему все равно на преграды. Он хочет получать цветы, кучу цветов, чтобы вся сцена была ими заброшена, а ещё слышать после каждого выступления громкие овации и видеть гордость в глазах родителей.

Он настолько пропадает в своих мыслях, что не сразу замечает, как рядом с остановкой притормаживает красивая, видно, что очень дорогая машина. Арсений в городе такие ни разу не видел, хотя у его отца тоже крутая по меркам их времен тачка. Он любопытно засматривается, откусывая ломтик молочного батончика.

— Нравится? — молодой красивый мужчина, пару секунд назад вышедший из пассажирского, сильнее укутывается в свое чёрное пальто с мехом вокруг ворота, снимает очки и становится прямо перед ним, ярко улыбаясь. — Хочешь, подвезу тебя до дома на ней? Представь, как друзья обзавидуются.

Арсений осторожничает недолго, его убеждает уже одна только мысль о том, что он может успеть быстрее родителей и его вылазка останется незамеченной, а значит, он сможет и дальше бегать в театр, поэтому бросает фантик в карман куртки и, решительно встав со скамейки, кладёт свою маленькую ручку в протянутую чужую.

      Кто же знал, что он в тот момент протягивал руку самому дьяволу.       Откуда он мог знать, что точкой невозврата между прошлым и будущим станет один лишь ушедший автобус.       Арсений вздрагивает и болезненно морщится, сжимая руки в кулаки так сильно, что только затянувшиеся раны на порезанной ладони вновь начинают кровоточить. Он пытается отделаться от пролетающих кометами воспоминаний, но они кроют злостью и адской болью настолько ощутимо, что хочется заорать, лишь бы не чувствовать этот горючий коктейль внутри себя. Он запретил себе вспоминать прошлое, но сегодня очевидно все идёт не по плану.       Геннадий докуривает сигарету и разворачивается, когда Арсений поднимает на него решительный, горящий чем-то очень не хорошим взгляд.       Он не станет работать с Русланом, потому что никогда больше не встанет на одну сторону с дьяволом, но может показать ему, кого непосредственно тот создал. Может показать, каково это расти под крылом демона. — Ты просил назвать меня хоть одну причину, почему Антон, а не Белый, — спокойно и почти нежно произносит Арсений, выжидая, пока Ветров заинтересовано поднимет бровь, и продолжая: — так вот, просто в конце, если и умирать от чей-то руки, то я предпочту его. Видишь ли, они у него очень теплые. — Он ухмыляется высокомерно, когда видит нахмурившееся в недоумении лицо напротив, и вытаскивает из рукава серебряную ручку. — Даю тебе последний шанс передумать.       Геннадий, смотря на предмет письма, громко и насмешливо смеется. — Ты серьёзно? — он резко замолкает, а уже в следующую секунду приказывает грубо: — убейте его.       Арсений тянет уголок губы, а затем его глаза леденеют, а лицо приобретает профессиональные стальные черты. — До встречи в аду.       Снег на улице превращается в грязь, лежит плешивым покрывалом на выцветшей траве и медленно разлагается, питая продрогшую землю водой. Время почти два часа ночи, машин вокруг нет, как и людей. Оглушающая и такая необходимая сейчас тишина. Ну... Почти.       Арсений неспеша идёт к парковке, уже слыша вдалеке сигналки полицейских и пожарных машин. Он, еще раз взглянув на карту памяти в своих пальцах, усмехается горько и прячет её в карман.       Неужели, она того стоила для них?       Позади него раздаётся треск разлетающегося стекла, а из окон то и дело лезут языки пламени, угрожая дотянуться и укусить. Горящее здание, наверняка, заметили быстро. Да и звуки взрывов были слишком громкие, потому силовые структуры и отреагировали так быстро. Молодцы. Однако, там вряд ли кому-то нужна их помощь.       Вообще, он, конечно, сам не ожидал, что та взрывчатка, которую дал Белый для того, чтобы он избавился от команды Антона, окажется настолько шумной и мощной. Он такое не любит. Его сверхкодированные мини бомбы, привезенные из Америки, намного лучше.       Арсений, совершенно опустошенный и вымотанный, залазит на водительское сидение своего новенького спорткара, заводит мотор и с рычащим звуком даёт по газам, параллельно звоня Кристине, чтобы попросить её почистить все доступные камеры наблюдения в паре кварталов от здания.       Но если эти следы замести можно легко, то вот чужую кровь придётся ещё долго отмывать от скручивающихся внутренностей алкоголем. Арсений ненавидит себя за то, что ему все равно. Что его все устраивает. Он... как будто бы даже скучал, и от этого понимания так мерзко, что в который раз хочется блевануть от себя же.       Ведь все эти навыки принадлежат не ему. Тина тогда была совершенно права. Это он его создал. Человек, чьё имя Арсений запрещает себе произносить просто потому, что тот не достоин ни одного упоминания им в этом мире.       Но что, если чёрные перья уже давно срослись с кожей намертво?       Арсений знает, что это далеко не конец. Знает, что впереди его ждет расплата, когда Белый узнает, что он смог выбраться, но ему все равно.       Он не жалеет о сделанном выборе.       Арсений знает, что Белый рано или поздно захочет присвоить его себе. Его силы, его знания, его людей, ворона. Будет контролировать каждый шаг, заставит работать на себя, а если он не согласится, то станет очередным врагом.       С Антоном же немного по другому. Антон, он... он не горит бредовыми идеями о том, чтобы поработить весь мир, заработать миллиарды на чужой боли, напичкать всех людей наркотой или стать самым могущественным авторитетом. Арсений вообще плохо понимает его мотивы и что тот забыл по эту тёмную сторону жизни, потому что он... такой... не как все. Слишком живой. Слишком другой. Слишком светлый. А сегодняшний вечер только в очередной раз это доказал: щека до сих пор пылает от одного лишь воспоминания его ладони. Горячей, мягкой и такой нежной, что он в тот момент чуть ли не захлебнулся в этом неожиданном касании.       К таким людям, как Антон, хочется тянуться всем нутром, но Арсений только презирает его за то, что тот показал ему этот свой яркий свет.       Потому что теперь он уверен в одном — наставить на него пистолет, а тем более выстрелить, он вряд ли когда-нибудь сможет.