Верни мне душу

       Антон держит в руках пистолет, нервно стоя напротив двери в обшарпанном зелёном подъезде. Он такие уже давно не видел, с самого Воронежа и если бы не обстоятельства, забивающее всю голову, он бы как следует поностальгировал и осмотрелся, вот только сейчас не до этого. Самое великое горе человека — это его мысли, был бы в голове хоть какой-нибудь выключатель, он бы обязательно его нажал, только бы в ней хоть на пару жалких мгновений стало пусто. Жаль, что мозг так не работает, ведь насчёт этого момента природа не позаботилась.       Под ногами покоится с миром выцветший и истоптанный маленький красный коврик, очевидно, повидавший много в своей жизни, а звонок, в который Антон беспрерывно звонит уже секунд десять, словно вот-вот отвалится, потому что из бетонной выемки уже угрожающе торчат серые провода, как какие-то червяки. На улице только-только вступает в свою силу вечер. Сиреневое небо через грязное подъездное окно очерчивает тёплым светом площадку. Во дворе отчётливо и противно пищит сигнализация, а ещё совсем рядом гремит чей-то летящий вниз мусор, который кто-то из жильцов прямо сейчас бросил в мусоропровод.       Антон резко убирает пальцы от звонка, когда слышит звук ключа в замочной скважине, открывающего темные дубовые двери. Он сразу же приосанивается, подбирается весь и пытается притупить бушующую злость и раздражение внутри себя, чтобы не нажать на спусковой крючок, как только увидит одно предательское, предательски красивое, лицо напротив. Он не знает, что сейчас может вычудить человек за дверью, однако охрану, несмотря на все свои опасения, оставил внизу. Сумасшедший? Точно. Ебанутый. Они друг друга стоят.       Здравых и адекватных мыслей в голове нет, есть только огромное сожаление и абсолютное разочарование. Сожаление, что вообще связался с этим человеком, а разочарование в себе за то, что так глупо потерял бдительность и почти доверился ему.       Идиот. — Антон?       Шастун не дает Арсению больше вставить и слова. Как только тот приоткрывает двери, тут же хватает его за белую майку, сделав шаг внутрь квартиры, и грубо пихает в коридорную стену, обклеенную розовыми обоями в цветочек. — Антон... — снова пробует Арсений, выставляя руки. Удивлённым он вовсе не выглядит, что злит ещё сильнее. Значит, зараза, понимает, из-за чего сейчас на него обрушивается вся эта ярость.       Антон, стараясь долго не смотреть в его чёртовы глаза, которые, наоборот, выискивают с ним встречи, отпихивает его грубым ударом в зал, заставляя после пятится назад, когда он тоже заходит туда следом. — Кажется, я предупреждал, что будет, если ты провернёшь что-то за моей спиной, — у Антона на лице больше ни одной эмоции. Ничего, что бы выдавало его состояние. Все ушло пару часов назад с момента звонка Зайца, который поверг в ступор своей новостью, и за то время, пока он добирался в эту глушь. Найти квартиру Арсения было не просто. Хорошо, что он занялся этим вопросом уже давно, в желании отомстить тому за розы и отправить курьером кучу плюшевых медведей, заказывая их каждый час.       Но сейчас это, конечно, уже не важно.       Антон ещё пару секунд смотрит в хмурые и темные глаза перед собой, пытаясь найти в них правду, и в жёсткие контуры чужого лица, подсвеченные одной единственной тусклой напольной лампой, а потом, сделав шаг вперёд, снова с силой толкает Арсения на стоящий позади бордовый диван, сразу же наставляя на него пистолет. В голове в всплывает строчка из песни: «Раньше рука к руке, а сейчас палец на курке», — и становится ещё противнее от всей ситуации в целом. — Антон, как бы это банально не звучало, но я могу все объяснить, — чуть агрессивно цедит Арсений, явно не оценивший его эффектное появление и такие грубые жесты в свою сторону. Он приподнимает ладони и смотрит на него почти не моргая снизу вверх.       Антон язвительно хмыкает. Как же хорошо, что в этих вечерних сумерках не видно тотального разочарования на его лице. Как он мог, вообще, позволить так тупо обвести себя вокруг пальца? Как мог поверить ему? Дать себя обмануть? Заманить в ловушку? Приблизиться? Неужели, все были правы и не нужно было связываться с ним? Его ребята предлагали, хотели поехать сами, чтобы уничтожить его, но Антон не позволил, запретил, потому что, сука, он даже сейчас не верит, стоя здесь, в этой убогой квартире. Даже после всех фактов. После всей информации. Убеждений других.       Он хочет услышать обо всём лично. От Арсения. Из его, блять, рта. — Интересно, как же так получилось, что я вчера сказал тебе устранить Ибрагимова, но он прямо сейчас приехал в офис к Белому, чтобы подписать с ним бумаги, — отвечает на просьбу Антон, бесчувственно передергивая затвор. — Как только мне позвонят и скажут, что они подписали договор, — он пристально смотрит в выцветшие глаза перед собой, — я убью тебя.       Арсений еле заметно хмыкает. Не шевелится совсем, только молча и безотрывно смотрит в ответ, а руки опустил и сжимает диван по бокам от себя. По его лицу ничего не прочитать, а хотелось бы. Очень хотелось бы найти там хоть что-то, оправдывающее его поступок.       Антон не выдерживает и опускает взгляд на его домашнюю белую майку, которая все время привлекала к себе внимание. Очерчивает глазами серебряную тонкую цепочку, лежащую на бледной шее и открытых острых ключицах, ползёт по рельефу крепких рук, обласканному и припрятанному тенями, спускается вниз к обычным черным треникам и босым ногам. И делает вывод, что, да, все-таки хорошо, что в зале горит всего одна лампа. Иначе это была бы просто ебаная пытка. По-другому не назвать. А напряжённая тишина в ожидании звонка и так пожирает нервы. Скручивает их, словно мокрое белье, выжимая до самой последней капли выдержки, потом распрямляет, встряхивает и довольствуется каждой вмятиной. Ещё и это противное молчание Арсения, как будто он, сука, все признает, как будто уже смирился. Даже не пытается объясниться. Сказал только одну фразу и что, все, сдулся шарик, прощай праздник. Где же его эта хваленая смелость? Где упертость? Где гордость в конце-то концов? Хочется его просто снова взять за грудки и трясти, трясти, трясти, пока слова не посыпятся. Хочется все ответы из него выбить криками и матами, а Антон готов ругаться так, что можно потом будет новый матерный сборник составлять к уже имеющимся.       Он так сильно зол на него.       Или все же на себя. Или на него. Он, блять, не знает даже. Он запутался в край в своём отношении к нему и не может отделить одно чувство от другого. Вот он припёрся сюда, но даже не уверен в том, сможет ли выстрелить, если все подтвердится. Не на словах, не в своих мыслях, в которых прокручивал этот момент всю дорогу, а реально. Здесь и сейчас. В него. Настоящего. Если ему позвонят и скажут, что контракт подписан, а тот предатель.       В голове висит только один вопрос:       Сможет ли он нажать на этот ебаный спусковой крючок?       И есть только один ответ на него.       И от этого страшнее всего. От этого хуевие всего. Это ввергает в непреодолимый ужас.       Не проходит и пяти минут, как в кармане черной куртки, в которой он стоит и в которой становится уже очень жарко находиться в достаточно тёплой квартире, звонит айфон. Антон почти вздрагивает, потонув одновременно и в своих мрачных мыслях и в темноте пустых глаз напротив. Сердце делает какой-то крутой кульбит в груди, трепещет, жмется к рёбрам в страхе. Он не дает себе шанса полностью поддаться в раз нахлынувшему отчаянию и, достав айфон, подносит его к уху, набирая в грудь побольше воздуха и молясь, чтобы все оказалось не так, как он думает.       Пожалуйста.       Слова, которые звучат по ту сторону, ощущаются сродни кислородной трубке, протянутой в самые лёгкие.       Дышать резко становится в разы легче.       Антон как можно незаметнее облегченно выдыхает, коротко благодарит своего человека за информацию и убирает телефон обратно в карман, поднимая глаза на Арсения, бесчувственно смотрящего в пол и ждущего приговора. — Ты должен был избавиться от него, — грубо говорит Антон и пистолет все ещё не убирает, потому что Ибрагимов, к сожалению, не вся проблема и причина его приезда сюда. — Он не плохой человек, и у него есть жена и двое детей. Одного их упоминания уже достаточно, чтобы он согласился на все мои условия. — Неужели? — едко хмыкает Антон. — Ты же понимаешь, что если не ты, то Белый его все равно прикончит за сорванную сделку? — Я сказал ему, как поступить, чтобы этого не произошло. И если он все сделал верно, то Руслан сам откажется с ним работать, — меланхолично отвечает Арсений, все так же смотря в пол и слегка сжимая край дивана одной рукой.       Руслан. Руслан. Руслан. Руслан. Блять. — Ты невероятно добр, — прячется за язвительным тоном Антон, чтобы скрыть свое поражение этим поступком. Он на его месте точно так не поступил бы, потому что криминальный мир сделал его сердце жестоким. Однако Арсений и подавно не должен был заморачиваться, ведь он наёмник. Всегда ли тот был так избирателен в своих жертвах или сейчас просто пытается добрыми поступками очистить кровавые руки? — Послушай сюда, Антон, — холодно произносит Арсений и встаёт, медленно подходя ближе и становясь грудью чуть ли не под самый ствол пистолета. В другой ситуации Антон бы не позволил ему этого сделать, зная, на что тот способен, однако сейчас даёт фору и некий смутно различимый выбор. — Я тебе не убийца. Если надо, чтобы убирали по одному твоему слову, то это не ко мне. — Ты не убийца? — Антон глухо смеётся, дыша раз через раз, потому что опасно близко блядские открытые ключицы того, из-за чего нужно прилагать все усилия, чтобы даже боковым зрением их не видеть. — Ты же понимаешь, что это даже звучит смешно? И с каких это пор для тебя стало иметь значение на кого нацелен пистолет? — Всегда имело. Я никогда не жал на спуск без разбора, — прерывисто цедит Арсений, которого, очевидно, задели его слова и все поведение в целом, однако уже через секунду он принимает безразличное выражение лица. — Урок первый, — намного спокойнее говорит он, смотря в глаза, — всегда знай в чем особенность пистолета в твоих руках. В данном случае в лёгкой защелке внизу. И урок второй, в этом случае никогда не давай противнику приблизиться к тебе настолько близко, — он в считанное мгновение ударяет по низу рукоятки, выхватывая тут же выпавший магазин с патронами и откидывая его в сторону. Антон не уступает и, в эту же секунду выкинув туда же к батарее свой опустевший пистолет, за два шага впечатывает Арсения в стену позади них, ударом ставя руку с ножом возле его щеки, а вторую таким же ударом впечатывая в его грудь и прижимая к поверхности. — Если бы мы дрались по-настоящему, то ты бы уже переваривал пулю в желудке, блять, — со всей имеющейся яростью шипит он, — ты думаешь, у меня только один пистолет, придурок? — «Если бы мы дрались по-настоящему», то тот магазин сейчас валялся бы не на полу, а торчал из твоей глотки, — с такой же интонацией возвращает пас Арсений, еле видно морщась и начиная тяжело дышать сквозь зубы. Он чуть оседает вниз и сразу же становится таким маленьким по сравнению с ним, что сердце от его вида сжимается.       Антон почему-то всегда забывает, какой он сам огромный и широкоплечий. — Ты думал, что, если сотрешь все записи с камер, никто не узнает о твоей вчерашней встрече с Белым и Ветровым? Всё им успел выложить? — он пронзительно и безотрывно смотрит в мрачно голубые глаза напротив, боясь упустить любую мелочь или малейшее изменение в них, хоть какую-то крохотную деталь.       Даже ресница не сможет упасть не замеченной.       Они стоят у самой лампы, поэтому на лице Арсения красиво стелится тёплый мягкий свет, открывая то, что скрывала все это время темнота: Антон замечает разбитую губу в уголке, тонкую ссадину на щеке и глубокую припухшую рану на шее.       Вчера, не считая синяка, ничего точно не было...

— Антон... — тем временем с красивой хрипотцой шепчет Арсений, из-за чего Шастун почти готов запретить ему произносить его имя таким голосом. Тот крепко сжимает пальцами его руку чуть ниже локтя и настойчиво пытается отстранить её от своей груди. — Отпусти, — он сглатывает тяжело, прикрыв глаза и поморщившись, — пожалуйста.       Антон опускает хмурый озадаченный взгляд на его грудь, на бледную кожу, покрытую родинками, на свою руку, лежащую поперёк. Не находит ни одной видимой причины такой просьбы, а задрать его блядскую майку, чтобы осмотреть тело там, не может себе позволить, поэтому, недолго подумав, все же убирает руку. Только нож оставляет возле его головы и сам не отходит. Весь этот потрёпанный чужой вид, конечно, наводит на некие мысли, но нужно до конца разобраться. Он не простит себе, если снова поведётся на глупую жалость.       Арсений делает глубокий вдох и открывает глаза, сразу же падая в его внимательный и чуть обеспокоенный взгляд. — Ты дурак, Шастун, — спокойно выносит он вердикт.       Антон недовольно поджимает губы, но только для вида. Так-то он согласен. Он действительно дурак. Тотальный. Потому что только такой идиот, как он, может проникнуться монстром напротив и позволить тому заглушить голос трезвого разума настолько, что даже убить его не получится. Только в глаза эти бездонно синие смотреть, смотреть и смотреть бесконечно, чтобы время от времени выхватывать там проблески собственного отражения. Или не отражения? Может, он настолько дурак, что уже отдал ему частичку себя?       Антон с тошнотворной грустью понимает, что был бы на месте Арсения кто-то другой, любой другой человек, который так облажался, он бы даже разбираться не стал.       Внутри что-то горько и нервно хохочет.       Нет, не просто «не стал бы разбираться», а даже бы сам не приехал. Не стал бы заморачиваться и отправил бы кого-то из своих людей. Но это же, блять, Арсений. С ним почему-то все по-другому, и это оказывается очень страшно. Очень страшно в какой-то неожиданный момент наконец понять «почему». — Зачем ты виделся с Белым? — с напором спрашивает Антон, которому одна лишь мысль об их встрече претит, — говори, блять. — У меня вчера была запланирована встреча с Ветровым, — тихо и монотонно отвечает Арсений, съёжившись ещё больше и пряча глаза от его этого пронизывающего взгляда, — он должен был достать кое-какую информацию для меня. Не связанную с нашим делом. Другое совсем. Из прошлого. Я понятия не имел, что он работает на Рус... — нож возле его уха с такой силой врезается в стену, что проделывает дыру в бежевых обоях и штукатурке, и Арсений прикрывает глаза, на секунду поджав губы, — с Белым. Он подставил меня, пригласив к себе в то же время, что и его. — Допустим. Что Белый хотел от тебя? — уже чуть спокойнее спрашивает Антон, теперь зачем-то больше наслаждаясь предельной близостью чужих обласканных тёплым светом ключиц и шеи, нежели интересуясь произошедшим. — Всё то же, — Арсений заебисто вздыхает и открывает глаза, смотря прямо на него, — спрашивал почему ты, а не он.       Ну естественно. Как же Белого это, блять, задело, что он до сих пор отстать не может.       Какое-то мгновение после этих слов они просто молча смотрят друг на друга, каждый о своём, после чего Арсений продолжает размеренно: — Дал мне последний шанс. Сказал, что я не получу то, за чем приехал, если сейчас же не соглашусь работать с ним. После чего он ушёл, дав указание Ветрову, чтобы от меня избавились в случае неверного решения. — Что было дальше? — А дальше уже я дал Ветрову последний шанс, — с резко откуда-то нахлынувшей грубостью и сталью в глазах отвечает Арсений, — вчера мы оба приняли неверное решение. Доволен?       Антон медленно убирает руку с ножом и отходит на шаг назад. Хоть и не очень хотелось этого делать, но ему нужен воздух, чтобы здраво осмыслить новую информацию и принять верные выводы, а на такой близости чужого тела это слишком трудно сделать качественно. В лице Арсения, ровном, как лист бумаги, к сожалению, не найти ответов. Даже если тот врет, никак не узнать, поэтому Антон, косо поглядывая на него, вытаскивает с кармана телефон и пишет Дрону с просьбой быстро разузнать, что там с Ветровым и его людьми.

      Арсений в это время, схватившись за правый бок живота и морщась, сползает на коричневое ретро кресло рядом с выходом из зала, обмякая в нем и закрывая глаза, а Антон, тут же обративший на него взгляд, хмуро рассматривает его в свете напольной старенькой лампы, стоящей там же. Отчётливо видит все синяки на коже и небольшие порезы на его плечах, красивых мышцах рук, пальцах. Цепляется взглядом за ту же пораненную ладонь, которую тот положил на свое колено тыльной стороной вниз и не просто так, а скорее всего из-за боли, ведь после вчерашней драки все глубокие не успевшие зажить раны заново открылись и кровоточат, покраснев, а любой контакт с поверхностью вызывает дискомфорт.       Вот перемотал и позаботился бы об этом раньше, такого бы не случилось. Идиотина. Совсем что ли на себя наплевать? — Что с ребром? — нарочито незаинтересованно спрашивает Антон, вертя в руках айфон в ожидании ответа от Андрея. Он не уверен, что проблема в ребре, может, тому вообще живот прострелили или поранили, просто тычет на угад.       Арсений комично приоткрывает один глаз и смотрит сначала на его лицо, причем удивлённо, а после на пол. — Ты хоть бы ботинки снял, — недовольно ворчит он, хмурясь. — Не у себя дома. — Ну извини, как-то не было времени, — ерничает Антон и, ещё чуть подождав и поняв, что на его вопрос ответа так и не будет, под многозначительный выжидающий взгляд топает в коридор, чтобы снять обувь и куртку, так как жарко невыносимо и он успел вспотеть, а затем там же останавливается и, чуть поразмыслив, спрашивает: — слышь, у тебя есть аптечка? — он оглядывается по сторонам, примечая повороты в две комнаты в конце коридора, а ещё ужасные цветастые обои, подраные шкафы в отделке под лепнину и почерневший ламинат. Он совершенно не понимает, почему Арсений живёт в этой съёмной халупе на краю города: с его то деньгами можно было найти что-то и получше. — Да, на кухне, — слышится с зала, а когда Антон разворачивается в предположительную сторону кухни, до него в следующую же секунду долетает громкое и отчаянное: — ой, блять... Блять! Стой! Нет! Не заходи туда! Антон!       Арсений резко вылетает из комнаты, однако Шастун уже стоит на входе в кухню и смотрит на пол с приподнятыми от абсолютного шока бровями, а через мгновение с таким же лицом поворачивается и к нему, замершему за его спиной. Вот только никаких ответов не следует. Арсений лишь вздыхает, матерясь тихо, и идёт обратно в зал.       Антон в ахуе. Нет, у него даже ахуй в ахуе. Он смотрит на раздробленное стекло на полу, кучу разбросанной мебели, хаотично валяющиеся таблетки и проходит, наверное, минут пять, прежде чем он отмирает. И то потому, что ему написал Дрон, повествуя, что, действительно, через пару часов после новости о встрече Арсения с Белым, прокатился ещё один слух о том, что вчера было подорвано одно из зданий Ветрова. Андрей все проверил: это и правда так, а тело Ветрова и его людей не нашли, но это и не удивительно, ведь там все сгорело подчистую.       Арсений, получается, сказал правду.       Вот только от этого осознания все равно не особо то и стыдно за свое собственное поведение. Тот в любом случае навлек на себя такие последствия своей неосторожностью и в итоге очень сильно влип, а реакция Антона всего лишь следствие. Любой бы на его месте засомневался, такая уж сложилась у Попова репутация.       Антон поднимает голову к серому страшному потолку кухни и вздыхает. Блядство. Вечно тот найдет проблем на свою задницу.       И вот что здесь произошло? Что за демон в того вселился, что он снёс к херам всю посуду? Это ж насколько надо было сильно разозлиться на что-то, чтобы такое сделать?       Вопросов дохуя ответов нихуя.       Шастун ещё раз тяжко вздыхает, трёт лицо и пишет Игорю, ждущему его внизу вместе с остальной охраной, сходить в аптеку неподалёку и купить бинтов, перекиси, какой-нибудь ранозаживляющей мази и пластыри размером побольше, после чего, почесав затылок и ещё раз взглянув на кашу из посуды на полу, возвращается в зал. Он решительно не хочет думать, зачем столько заботы с его стороны и почему он не может просто взять и уйти, если все вопросы уже улажены, поэтому тешит себя странной мыслью, что помогает, как помог бы любому из своих людей, а вовсе не потому что с каждым днем пропитывается все большей симпатией к этому "инопланетному" объекту.

      Арсений все так же сидит на кресле с закрытыми глазами. — Зачем столько таблеток? — спрашивает Антон, подходя к батарее и забирая свой пистолет вместе с патронами, после чего присаживается на край дивана, вставляя все на свои места. — Ты чем-то болеешь? — Да. Своим прошлым, — коротко и прямо реагирует Арсений, не открывая глаз. — А с кухней что? — не унимается Антон и, подняв голову, когда долго не следует ответа, рассматривает его подрагивающие ресницы, бросающие длинные тени на щеки, волнистые волосы, пряди которых упали на лицо. Красиво. Очень красиво, черт возьми. Тот сейчас особенно красивый. Помятый весь, определённо уставший, растрепанный и побитый, но такой... домашний что ли, такой... невыносимо мягкий, спокойный, расслабленный, как будто находится совсем один. Ещё эта его ужасная белая майка. Прямо таки раздражает. Либо пусть прикрывает все, что должно быть прикрыто, либо уж пусть показывает то последнее, что скрывает. — Землетрясение.       Антон, залипнув на его запястьях и тонких венах на них, вскидывает глаза, когда слышит чужой запоздалый ответ. — Правда? — тут же хмуро уточняет он, — что-то я не слышал про такое. — А это моё маленькое личное землетрясение, — Арсений открывает глаза и выразительно смотрит на него, еле заметно улыбаясь, — в новостях про такое не рассказывают. — Понятно, — вздыхает Антон, приподнимая брови и не собираясь дальше слушать этот бред. Не хочет говорить, не надо. Он встаёт и идёт в коридор, когда слышит шум у двери, забирает у Игоря все, что у него просил, после чего заходит обратно в зал с небольшим пакетиком и присаживается возле Арсения на одно колено, перехватывая его больную руку. — Антон, мы, конечно, вчера хорошо провели время, но не настолько же, — подкалывает его Попов, однако, несмотря на насмешливый взор сверху вниз, почему-то боязно подтягивает свою пораненную руку к себе. — Да заткнись ты, — мягко отвечает Антон, перехватывает его конечность за запястье, после внимательно и сощурившись рассматривая каждый порез, каждую рану и царапину, понимая, что как-то все слишком плохо выглядит. Этот полудурок мог уже и инфекцию какую себе занести. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — отчего-то совсем поникши и тихо спрашивает Арсений, но руку все равно не убирает, позволяя делать с ней все, что угодно, и сидит смирно. Возможно, ему просто лень или больно совершать какие-либо лишние телодвижения. — То, что должен делать ты? Ну, или кто-то другой. Неужели некому? — Антон вскидывает на него глаза всего на секунду, после снова принимаясь за его руку. — Видимо, уже есть, — даже не поморщившись от болезненных махинации, хмыкает задумчиво Арсений и встречается с ним долгим взглядом.       Антон смотрит просто, ничего не скрывая, а тот как будто этого не понимает и уперто пытается найти что-то слишком сложное в этой статичной незамысловатой простоте. — Слушай, ты это... — он опускает голову и начинает аккуратно размазывать мазь по ранам, — прости, что так резко вломился... — Всё нормально, — Арсений не даёт ему договорить, перебивая твёрдо и уверенно, — в нашем случае о доверии нет речи, так что не извиняйся. Ты все правильно сделал. — И все же, — стоит на своем Антон, хватая бинт и обкручивая им его ладонь. — Просто... Это странно, но я все ещё не могу понять, какой ты. Настоящий. За эту неделю мне показалось, что я узнал тебя лучше, но я не понимаю, стоит ли этому верить, — он заканчивает с рукой, отпускает её и уставляется вопросительно на Арсения, все также сидя на одном колене. — Ты точно дурак, Шастун, — горько усмехается тот, рассматривая свою забинтованную конечность и игнорируя молчаливый вопрос. — После всего, что ты знаешь обо мне, ты помогаешь, — еле слышно произносит он.       Антон не считает нужным это как-то комментировать. Что он может ответить? У него и для себя-то особого оправдания нет, так что он просто протягивает пластырь, качая подбородком в сторону чужой шеи и раны на ней.       Арсений тянет красивую хитрую улыбку и поворачивает голову в сторону, обнажив больше места для обзора и этим как бы нагло говоря «пожалуйста, начинай».       Антон фырчит, мотает головой, слабо улыбнувшись, наносит на палец немного мази, открывает широкий длинный пластырь, снимает с него плёнку и, приняв правила незамысловатой игры, специально кладёт свободную руку на чужое бедро, перенося туда половину своего веса, когда тянется к шее Арсения, от чего тот немного сжимается, напрягаясь.       Антон замирает в пространстве, чуть ли не полностью нависнув над ним, и, мягко прикасаясь пальцами, растирает мазь вокруг глубокой опухшей раны. Второй рукой он совсем слегка сжимает его бедро и одновременно пытается подслушать дыхание, потому что сам перегоняет кислород еле еле от такой близости тёплого тела, чужого запаха и с ума сводящих изгибов, но по застывшей грудной клетке Арсения в итоге так и не может ничего понять.

— А это все правда, что говорят о тебе? — Антон, раскатав пластырь по чужой нещадно манящей его губы коже, как можно быстрее отстраняется, забивая оглушающую возбуждением тишину своим вопросом. Напоследок он словно невзначай проводит ладонью от бедра Арсения до самой его коленки и снова присаживается перед ним на корточки. — А что обо мне говорят? — прокашлявшись, все равно хрипло и тихо уточняет Попов, а его грудная клетка в этот момент вздымается так часто, словно до этого он задержал дыхание. Он убирает упавшие на лицо волнистые волосы за ухо обеими руками, после укладывая их на подлокотники. В глаза не сморит, застыл на своей ноге, где до этого лежала чужая рука. — Жестокий, — прямо и бесстрастно отвечает Антон, наоборот разглядывая его лицо и следя за реакцией на свои слова, — бездушный, — ещё одна пауза, — монстр.       Арсений всего на мгновение выжимает улыбку на своих губах, но в ней столько досады, ненависти и печали, что у Антона неосознанно между бровей пролегает сочувствующая складка. — А что думаешь ты? — осторожно интересуется тот, нервно теребя замотанную ладонь и все ещё не поднимая глаза. — А я ничего не думаю, — со вздохом врёт Шастун, убирая его руку в сторону, чтоб оставил ее в покое, — я верю фактам, а они говорят сами за себя.       Арсений молчит, напряженно застыв в кресле, а потом поднимает голову и смело ныряет в его зелёные глаза. Он улыбается, но совсем по-другому: наигранно, пусто, фальшиво, по сути просто тянет кончики губ в стороны, ничего не выражая. — Ну вот в следующий раз, как только тебе покажется, что ты «узнал меня лучше», вспомни факты и не забывай про них никогда, — он перестаёт улыбаться, снова ставит руки на подлокотники, наклоняясь ближе, так, что его блядская майка открывает слаженную грудь, и шепчет с язвительными нотками: — понял меня, котёнок?       Это что обида? Или это просто мерещится?       Антон поначалу теряется, долго смотря на него, а потом даёт себе мысленную пощёчину, принимая более строгие черты лица и понимая, что всё, что он сказал, — правильно и по-другому быть не может. Каких слов тот от него ждал? Что он скажет: «Да нормальный ты пацан, Сеня, умный, красивый, добрый, хороший и похуй, что там говорят крысы за спиной у кисы»? Возможно. Возможно он бы и хотел так сказать, только вот один вчерашний вечер и чужое адекватное поведение всю неделю, все эти добрые поступки и жесты милосердия не изменят того факта, что Арсений убил своих собственных друзей и ещё кучу невинных человек, всего навсего защищавших проект Суханова.       Антон может время от времени жёстко вестись на его невероятный шарм, обворожительную красоту и убийственную харизму, делая глупости и позволяя себе то, что не позволял ни с кем другим уже много лет, может забывать о его тёмном прошлом и всей грязной подноготной, однако, все эти чёртовы факты все равно вертятся в голове на заднем фоне, что бы они не делали вместе. От этого никуда не деться. Он не сможет спокойно проглотить его кровавое подлое прошлое, пока не узнает всей правды, даже если тот Арсений и нынешний — это два абсолютно разных по составляющей души человека. — Ну тогда ты тоже не забывай, что ещё одна такая выходка и в следующий раз моя рука не дрогнет, — холодно отвечает Антон и старается смотреть только в чужое лицо, чтобы ни в коем случае не опустить взгляд вниз на открытую грудь, только по высохшим в миг губам ведёт языком, — услышал меня, солнце? — Да она вроде и сейчас не дрожала, — криво усмехается Арсений и откидывается на спинку кресла, прокашливаясь. — Спасибо за заботу. Это так мило с твоей вражеской стороны. — Мы не враги, не драматизируй, — спокойно отвечает Антон на этот колкий язвительный подкол. Его даже почему-то это странное поведение Арсения умиляет. Он ещё никогда не видел его обиженного, так что сейчас сполна наслаждается зрелищем. — Я же могу узнать, — он встаёт на ноги, отряхиваясь и поправляя одежду, — ну, о том, что с тобой вообще случилось. У кого-то помимо Тины. Не сильно ей верю, на самом деле. Если тебе от этого станет легче. — Не станет. И ты можешь только попробовать. Узнать? Вряд ли, — тускло отвечает Арсений, тоже поднимается на ноги, чуть ли не кряхтя и держась за бок, и топает к столику возле дивана, где лежит его вибрирующий время от времени айфон. — Антон, — зовёт он, не отрываясь от яркого экрана, — начнёшь глубоко копать - выкопаешь себе могилу. Да и ничего нового ты не узнаешь. Я, и правда, жестокий бездушный монстр, — монотонно и совершенно бесчувственно заканчивает он.       Антон тихо смеётся, опуская голову и потирая веки. Он уже давно выкопал себе могилу, связавшись с ним и пытаясь понять хоть что-то. С этими мыслями он задумчиво залипает на фикусе, стоящем в большом горшке на полу, гладит его листики, пока не слышит чужой кашель, из-за которого поднимает глаза и натыкается на ждущий и слегка насмешливый взгляд Арсения, так и говорящий: «Ну, чем-то ещё могу помочь?». — Остаться не предложишь? — в шутку спрашивает Антон, припоминая, что тот говорил эту фразу, когда приходил к нему домой. — Оставайся, — тут же не взяв себе на раздумье даже секундочки и сев попой на подоконник около батареи, невозмутимо отвечает Арсений. Он держит перед лицом телефон, что-то там печатая, однако сейчас сморит так игриво и заинтересовано в полутьме комнаты, что становится жарко моментально. — Ты со мной флиртуешь, Попов? — насмешливо улыбнувшись краешком губ и сощурившись, предполагает Антон. — Кто знает, кто знает, — нагло вторит его улыбке Арсений, опустив руку с горящим айфоном вниз, — может и флиртую, — даёт ему пару секунд на рваный вдох, а затем добавляет протяжно и сладко: — а может тебе лишь кажется.       И одновременно тихо смеются, опустив головы. — На кухне прибери, — советует Антон. Он последнее мгновение залипает в искрящихся азартом глазах и бросает легкое, разворачиваясь к коридору: — а то вдруг я в следующий раз захочу остаться на чай.       Выходя из зала с тупой улыбкой, он слепо натягивает ботинки, забирает куртку и покидает квартиру. Вылетев на улицу, Антон останавливается под козырьком подъезда, все ещё улыбаясь как тупой идиот и дыша во все лёгкие холодный вечерний воздух, а потом подрагивающими руками тянет с не застегнутой куртки пачку сигарет.       У него внутри творится что-то странное, невероятное. Приходят в действия ржавые механизмы и шестеренки. Начинают двигаться полные пыли детальки, которые отказались работать уже очень и очень давно. Каждая клеточка в организме сейчас трепещет, дрожит, колотится нервно, всё больше воодушевляясь этим новым робким чувством. Всё его существо требует поддаться и не останавливаться, не отвергать, не бояться. Требует наполнится этим сладким ощущением. Тем, что не даёт перестать так глупо улыбаться. И, черт, какой же Антон все-таки слабак, раз не может взять себя в руки и перестать вспоминать эти растянутые в хитрой улыбке губы, эти издевающиеся над ним ключицы, бледную шею, подначивающие глаза, тонкие пальцы, тёплые бедра, кожу в россыпи родинок... От этих воспоминаний органы внутри пожирает опасный яд, от которого нет противоядия. И он такой жгучий, чувственный и горячий, что хочется раздеться до гола, не смотря на то, что на улице дикий холод и ему наоборот следует хотя бы застегнуть куртку.       Антон курит, оперевшись на перила и смотря на окна домов, где-то горящих жёлтым светом, а где-то пугающих безликой темнотой. На его лице все ещё греется слабая улыбка, припекая губы.       Пускай она побудет рядом с ним ещё совсем чуть-чуть, пока он не докурит сигарету. После она дотлеет, как и тоненькая белая палочка в пальцах, и он без сожаления выбросит её вместе с пеплом, вытряхнет из себя, отпустит. В который раз не даст остаться.       Он просто не может себе её позволить.       Ведь это как хотеть забрать кота с улицы, когда ты понимаешь, что не сможешь о нем позаботится, у тебя нет ресурсов, его просто негде оставить. Нет для него места, потому что у тебя самого дома как такового нет и ты не сможешь должным образом позаботится о нем. А тут ещё и не просто кот, тут опасный хищник. Чёрная пантера с острыми клыками и когтями. И именно поэтому он позволит всему, что было между ними, снова попасть в плен совести и здравого смысла. Однако, как бы не хотелось, чтобы навсегда, всего лишь до следующей встречи...       Антон выкидывает бычок в страшный зелёный бак неподалёку и, залезая в салон серого мэрса, пишет Серёже Матвиенко: «Навести своего друга. Мне кажется, ему нужна твоя помощь».       На восемь запланирована встреча с Балабановым. Тот забронировал вип столик в своём же ресторане. Антон подъезжает к дверям роскошного дорогого заведения почти минута в минуту. На светлом, украшенном орхидеями входе его встречает, судя по золотому тонкому бейджику, Вероника, которая стоит возле золотой стойки с небольшим журналиком. Она вежливо ему улыбается, спрашивает имя, отдаёт его куртку другой девушке, а затем провожает на второй этаж.       Антон следует за ней наверх, внимательно оглядываясь. Декор и интерьер поменяли в сторону зимней тематики. Теперь в помещении больше пушистых ветвей елок, тонких веточек деревьев, украшенных искусственным снегом и всего в таком духе. Он любопытно рассматривает молодого парня, играющего в черном смокинге на фортепиано в конце зала. Мелодия не навязчивая, льётся красивым шлейфом по залу, не мешая людям разговаривать между собой, но при желании отчётливо различимая.       Как только Антон поднимается по черной закрученной лестнице на второй этаж и подходит к нужному столу, то тут же приветливо улыбается Артёму, протягивая руку. — Вы подстриглись? Хорошо выглядите, помолодели лет на двадцать, — сыпет он вполне искренне комплиментами, хотя такое поведение в обычных случаях ему не свойственно. — Благодарю! Я вижу, у тебя сегодня хорошее настроение, — Балабанов крепко сжимает его ладонь и хлопает по плечу. — Есть такое, — Антон присаживается на противоположный темно-бордовый диванчик. — Голодный? — Артём тоже садится. — Я тут заказал на свой вкус разного. Если хочешь, можешь, сам ещё чего нибудь посмотреть. — Не нужно, здесь и так много всего, спасибо, — вежливо отказывается Антон, рассматривая вкусности на любое желание. Его желудок, словно почуяв, как много на столе аппетитного, показательно урчит, требуя внимания, и он сразу же накладывает себе в тарелку салат и стейк, решая того не злить.       Далее они с Артёмом полчаса просто едят и пьют, ведут непринужденные беседы, много шутят и смеются. Антон не жалеет, что приехал, потому что чувствует себя максимально расслаблено. Он еще не болтал так непринуждённо с Артёмом, а, оказывается, помимо разговоров о бизнесе и криминале, с ним очень даже весело проводить время не в рамках этих двух понятий.       Когда они заканчивают с едой, Артём, после выкуренной сигареты и недолгого разговора по телефону со своим ассистентом, начинает разговор о деле. — Я, как ты и просил, решил проблему с Савайским. Он больше не будет работать с Белым на том секторе. Тут вся информация по поводу его бизнеса и всех его махинаций, чтобы больше точно не совался, — лениво делится он и протягивает несколько листов в прозрачном файле. — Ого, вы быстро, — искренне удивляется Антон, забирая бумагу и кладя её рядом с собой на диванчик. Он два дня назад попросил того об небольшой услуге, над которой ему самому бы пришлось долго морочиться. — Спасибо. — Обращайся, — Балабанов вальяжно откидывается на спинку дивана и отпивает коктейль. Он уже достаточно пьяный и повеселевший в той же кондиции. — Если могу ещё чем-то помочь, говори. Ваш конфликт с Белым набирает обороты. Даже в моих кругах время от времени о нем говорят. Верхи немного беспокоит, чем все это кончится. В идеале, они, конечно, не хотели бы лишаться вас обоих, но, если уж на то пошло, то большинство предпочтет, чтобы в городе остался ты. Твоя компания им более выгодна. Да и ты никогда не лезешь, куда не надо, в отличие от Белого. — Это приятно слышать, но мне бы и самому знать, чем все кончится, — вздыхает Антон, положив локти на стол и бездумно разглядывая дольки лимона на фарфоровой тарелочке. — Белому нужно все больше власти и денег. Ему уже недостаточно того, что он имеет. А ещё страдает его гордость. Он не хочет делить власть с таким, как я. Думает, что я не достоин ничего из того, что имею. — Да уж, — хмыкает язвенно Артём, мешая трубочкой белую жидкость в высоком стакане. — Ох уж эта гордыня, открывающая задатки слабоумия. Такое всегда и для всех плохо кончается. Жажда большего и принижение малого в купе с завистью и алчностью ещё никого никогда не щадила, сколько я себя помню, — он делает глоток, после поднимая глаза на Антона и улыбаясь ему краешком губы, — ты молодец. Долго терпел. Другой на твоём месте развязал войну ещё года три назад, как только почувствовал бы давление.       Антон тоже в ответ слабо улыбается. Он выпрямляет спину и, взяв в руку стакан со своим ядерно-красным коктейлем и лаймом сверху, салютует ему. — Как там ваши дела с Поповым? — поморщившись от выпитого залпом напитка, интересуется Артём, — признаюсь честно, когда ты позвонил мне и сказал, что вы будете с ним работать, я сильно удивился. — Ну, у меня почти не было выбора. Он... — Антон запинается, с удивлением понимая, что не хочет произносить то, что сейчас скажет. Хотя изначально только ради этого их сотрудничество и затевалось. — Он всего лишь стратегия. Временная необходимость, скажем так. Одна из козырных карт в моем кармане. К тому же, я не мог отказаться от дружбы с Чепурченко. — Я, кстати, до сих пор в шоке от того, что они работают вместе. Абсолютно не понимаю, как у Попова это получилось. Он же когда-то убил кучу людей его отца! — Я тоже не знаю причину и, поверьте, половина города в точно таком же шоке и недопонимании, как и я с вами, но для меня было бы глупо отказаться от такого шанса. Да и, как показало время, Белого это все изрядно побесило. Он до сих пор пытается переманить Арсения на свою сторону. — Правда? — Балабанов выпускает искренний смешок, — это забавно. Хотя мне до сих пор непонятно, почему Арсений отказался с ним работать. Да, ты говорил, что он не хочет наступать на те же грабли и все дела, но... Не знаю... В его случае это слишком простое оправдание. Однако решение держать его рядом... — На этих словах Антон поджимает губы, когда с его сердцем происходит что-то странное и приливает слишком много крови к щекам. — ...и правда хорошее. Умный ход. Главное, чтобы Попов не начал параллельно вести свою игру. Что бы там ни было, не доверяй ему особо. — Я не идиот, — мрачно отзывается Антон, допив коктейль и поставив бокал на стол. С собственными словами он бы поспорил. Особенно в последнее время. — Конечно, это даже не обсуждается, — Артём тут же с серьёзным видом кивает. — Только вот Арсений тоже не дурак. Он человек опасный. Дружить с ним то же самое, что бежать по густой высокой траве. Никогда не знаешь, где она будет мягкая, а где осокой вонзится тебе прямо в пальцы. Просто хочу сказать, чтобы ты был осторожен.       Антон неоднозначно ведёт плечами. Ему действительно нужно быть более осторожным. И совсем ничего, что у него этот процент осторожности варьируется в зависимости от того, как близко и мягко смотрят голубые глаза, и насколько он сам готов совершать глупости ради ощущения воодушевления и запала в груди.       Они же ведь просто играются... Антон уверен, в его с Арсением переглядках нет ничего серьёзного и какого-то особого смысла тоже. Они лишь дразнят друг друга, испытывают, прощупывают и изучают. Они просто развлекаются, заполняя мрачные будни искрами от своего взаимодействия, как бенгальские огни разрезают темноту. — Вы верите Тине? — ни с того ни с сего задаёт вопрос Антон, вспоминая сегодняшний диалог с Арсением и понимая, что ему необходимо попытаться выяснить больше. Это не просто праздное любопытство, как было раньше. Он реально очень сильно хочет знать, что случилось.       Тогда. Там. С ним.       Артём отрывается от разглядывания красивой барышни за столиком неподалёку и смотрит на него, чуть нахмурившись. — Ну, то, что она тогда у вас рассказала, это правда? — ещё раз, но чуть более развёрнуто, интересуется Антон.       Балабанов тянет кончики губ вниз, кладя одну руку на спинку, а вторую — на свою ногу, и устремляет задумчивый взгляд на молодого парня, играющего на фортепьяно. Хотя того не сильно видно из-за свисающего, словно сосульки, хрусталя люстры, который тянется с потолка до самого пола первого этажа. — Может быть не все, — наконец собирается он с мыслями, — все-таки, когда у человека есть какая-то обида на другого человека, он склонен из-за неё приукрашивать и набрасывать лишние ярлыки. Так что, насчёт всего, что она рассказывала, я не уверен, но то, что Арсений жестоко убил кучу людей, включая Суханова и свою собственную команду, ради, грубо говоря, какого-то одного проекта, это факт неоспоримый. Да и к тому же, этому есть множество доказательств. — И вы верите, что он сделал все это ради денег? — не перестаёт любопытствовать Антон.       Он и так знает, что есть куча доказательств сделанного. Его не это интересует. Ему нужно узнать мотив. Зачем Арсений так поступил, из-за чего, почему, что им двигало в тот момент, какая у него была цель и были ли эти люди на самом деле его друзьями, раз тот так легко их убил, или, все же, там не такая простая история. Вот что он хочет знать. Ему и так всегда погано на душе от имеющихся фактов и своего поведения по отношению к Арсению, несмотря на то, что он о них знает. Так что нечего об этом снова напоминать. — Я не знаю, — Артём тяжко вздыхает и чешет макушку, снова собираясь с мыслями. Ну либо же его опьяневший мозг не позволяет быстро думать на такие серьёзные темы. — Тебе ли не знать, что власть и деньги способны делать с людьми. Это ведь оправдание почти всех плохих человеческих поступков. Однако, ммм, — он щурится, мотая головой, — я думаю, что там дело было не только в деньгах или власти. Понимаешь ли, Артём... Ну, он был не просто умным человеком. Он был самым настоящим гением. Пока все думали на два шага вперёд, он уже стоял дальше на десять и продумывал ещё двадцать. Его мозг работал иначе, не так, как у других. Как у тебя или у меня. У него всегда было какое-то свое странное видение мира, своя точка зрения на все. То, насколько быстро он раскручивался и зарабатывал авторитет в определённых кругах, просто поражало. Его таинственная засекреченная организация росла не по дням, а по часам. О том, чем он там занимался, до сих пор мало что известно. А как грамотно и безошибочно была выставлена его охрана? А? — Балабанов все больше распаляется, активно жестикулируя, и Антон делает ему знак рукой быть чуть потише. — Как умно была разработана вся его подпольная система, все его сделки и махинации? Да там не просто комарик носа не подточил бы, там под микроскопом никто ничего бы не нашёл! Как думаешь, почему я, Зайцев, Мартыненко и все остальные, кого ты знаешь, начали делать свой бизнес только после его смерти? Да потому что тогда было только два варианта: либо ты под ним, либо под землёй - все. Другого не дано. А его все эти лаборатории, эксперименты, все его изобретения и оружие, которое он лично создавал для своих людей? Да там такие технологии были, что любой признанный нобелевский учёный позавидовал бы. Я не знаю всего, Антон. Я работал на маленького человека, не настолько приближенного к Артёму, но даже те мимолетные редкие встречи с ним вгоняли меня в настоящую панику, — откровенно признается Балабанов, икнув и извинившись за это. — Хотя я не пугливый по своей натуре и в молодости сам проворачивал те ещё дела, но от человека за километр веяло опасностью, — Артем снова повышает голос, на что Антон в который раз делает ему жест быть потише. — Ладно, ладно, — махает рукой тот, — так к чему я тебе все это говорю? Не верю я, что Арсений в одиночку был способен на такое дело. Да, хорошо. Он достаточно умен. Да, его боевые навыки поражают. Да, Артём вероятно передал ему много своих знаний, но, — Балабанов выставляет палец, — Суханов был намного, намного умнее всех нас вместе взятых и как бы он ни ценил Арсения, ну не дал бы он ему попросту зайти так далеко. Просто не дал. Увидел бы его это намерение ещё в самом зародыше и пресек. А Арсений и проект украл, и команду его убил, и ещё кучу его людей, а потом и его самого. Нет, бред, — он мотает головой, — не верю я. Никто в одиночку на такое не способен. Я думаю, что там кто-то ещё был. Может, правительство задумалось о том, какой монстр рядом с ними растёт? А? Кто знает. Все может быть. Мне вот кажется, что Арсений просто стал пешкой в какой-то большой игре, а потом на него всего-навсего повесили все грехи, просто потому, что он был самым подходящим для этого человеком Суханова. Вот и все. Надо же было на ком-то отыграться в конечном итоге, а он прекрасная мишень, — Артём, чуть подохрипнув голосом, тянется к стакану с соком. — Ясно, — хмуро отвечает Антон, теребя в руках салфетку. Ему бы хотелось, чтобы это было правдой. — Ваша теория имеет место быть. Вот только он сам как-то Позову признался, что убил свою команду. — Да? И что? — Артем смотрит на него пару секунд, а потом фыркает, морщась. — Ай! Да черт его вообще знает, кого он там убил, а кого нет. И что у них там вообще произошло. — А кто-то может знать больше? — аккуратно спрашивает Антон. — Кто-то может. Но, понимаешь ли, в этом случае надо искать его близких друзей, а не у врагов спрашивать, потому что все они скажут тебе то же самое, что и Тина. Вот так вот. — Задачка не из лёгких, — больше самому себе произносит Антон. У него на уме всего пара кандидатов, которые способны внести ясность в тёмную картину прошлого Арсения: Сергей Матвиенко, на него больше всего ставок, Кристина, тут под вопросом, но все возможно, и Триптихов. Последний точно что-то да знает. Антон уверен ещё с того дня, как Петя рассказал об Арсении впервые. Да и из него вытянуть информацию будет проще всего. — Ты зря вообще всем этим интересуешься, — вдруг хмурится Артём, перебивая его мысли, — сейчас это все опасно. Верхи и так не в восторге, что он вернулся, и боятся, что все их грязные делишки, которые они проворачивали тогда с Сухановым, раскроются. А если кто-то со стороны ещё и интересоваться начнёт... Будь аккуратен с этим. — Антон в этот момент вспоминает предостережение Арсения: «Начнёшь глубоко копать, выкопаешь себе могилу», и теперь понимает, что тот имел в виду. — Они там тебе все равно ничего путного не расскажут. Суханов давал им только ту информацию, которую считал необходимым давать. Ни больше, ни меньше. Все остальное, что так всех нас интересует, оставалось за стенами и на совести их обитателей. Нам с тобой и не надо об этом думать, главное, что сейчас мой проект развивается на полную и никакой там Арсений мне не сможет помешать, пусть хоть наизнанку вывернется. Я ему не позволю. Ему осталось найти последний ключ, и я понятия не имею, чего он тянет, но если после моего показа проекта в конце месяца, он так же продолжит упорствовать, мне будет плевать, найдёт он его или нет. Я от него избавлюсь. — Конечно, — тихо соглашается Антон, делая глоток содовой. Он уже почти и забыл о конфликте этих двоих из-за своей войны с Белым. — Я рад, что ты тоже со мной. Согласился меня поддержать, — продолжает искреннюю полупьяную речь Артем, — а то когда ты сказал, что подумаешь, а потом две недели не говорил ответ, я уже было испугался, что ты откажешься. Нет, я бы не стал настаивать, если что. Это дело каждого. Но я рад, что в итоге ты с нами. Спасибо.       Антон натужно улыбается, кивая. Он согласился ещё до того, как понял, что ему это выйдет боком и Арсения в случае чего убить он уже не сможет. И что сейчас с этим фактом делать — не понятно. Разве что отойти в сторону и оставить все на волю Балабанова. Закрыть глаза и смирится с любым исходом. Ведь в любом случае, их с Арсением дороги разойдутся после устранения Белого. Это неизбежно. Они не были врагами, пока Антон не принадлежал проекту, Попов сам об этом говорил, а теперь очевидно ими станут.       И это тоже неизбежно.       Все летит к чертям, а они оба лишь замедляют падение.       Час назад казавшийся легким вечер начинает отдавать горечью во рту, и Антон жалеет, что начал этот разговор. Нового, по сути, он ничего не узнал, только настроение себе испортил осознанием неизбежности грядущих событий. — Кстати, раз уж вы с Поповым сейчас на одной волне, может, узнаешь у него, ну так, невзначай, что он там с последним ключом то тянет? Авось проблемы какие? — шутит, Антон надеется, что шутит Артём. — Ну да, мы же с ним лучшие друзья. — Ну а вдруг — шутливо отвечает Балабанов. — Ладно, — Антон мотает головой, выжав полуулыбку и не сильно хлопает ладонями по столу, — думаю, что мне уже пора домой. Завтра слишком много дел. — Да! — Балабанов начинает суетиться, — да, конечно. Я уже тоже в нужной кондиции, и правда что-то засиделись, — он прикладывает пальцы к шее, смеясь и вставая для прощального рукопожатия. — Спасибо, что выделил время и пришёл. Отлично поболтали. — Антон реагирует все той же выжатой усталой полуулыбкой и кивками. — Ближе к концу месяца я разошлю всем приглашения, так что не планируй ничего на вечер тридцать первого. — Я постараюсь, доброй ночи, — Шастун последнюю секунду сжимает своими двумя руками тёплую чужую и, схватив файл с бумагами, разворачивается к выходу. — Если что-то понадобится, обращайся. Ты же знаешь, я всегда помогу, — кричит ему вдогонку Артем, следом прося своего человека подозвать официанта.       Антон приезжает домой совсем без сил. Все, на что его хватает, это помыться и выкурить одну сигарету в лоджии, прощаясь с ярким городом до рассвета. Все, на что его хватает в плане мыслей, поразиться тому, как привычная и размеренная жизнь, где каждый шаг — это один из пунктов в кристально белой бумаге, поменялась за пару недель. Закрутилась и подмяла под себя, не давая никакого выбора. Относительное спокойствие сменилось хаосом. Штиль — бушующим штормом. И много много заложников в его эпицентре не знают, смогут ли выбраться живыми. Возможно, нужно просто сдаться и не сопротивляться. Просто сделать шаг назад, позволяя унести себя бурному развитию событий.       Но это всего лишь то, что находится вокруг, внутри же этого шторма Антон чувствует себя стоящим посреди огромной бескрайней пустыни, где пыльный ветер закручивает песчаные бури и ураганы, а он пытается в это время найти что-то значимое, пропуская через свои пальцы жменьку за жменькой жёлтого горячего песка. Все вокруг твердят, что это бесполезно. Пустыня названа пустыней, потому что она пуста от краёв до краёв. В ней нет никаких драгоценных камней, кладов с золотыми монетами и ничего прочего, кроме песка. Вот только Антон им не верит. Он повидал кучу разных людей на своём нелегком тёмном пути и знает, когда песок это просто песок, а когда способ скрыть что-то важное, запутывая нежданных путников миражами...       Весь завтрашний день Антона забит делами под завязку так, что получается только вдохнуть с утра горячий запах кофе и выдохнуть сигаретный дым поздно ночью.       Горбачевы отправляются в путь на базу Белого и остаётся только надеяться, что все пройдёт гладко. План разрабатывался и продумывался до мелочей днями напролёт совместными усилиями и должен сработать безукоризненно, если сделать все грамотно и быстро.       В середине дня Антону по видеосвязи звонит мама, и, так как он в дороге на следующую запланированную встречу, приходится остановиться у обочины, чтобы с ней нормально поговорить. Варианта перезвонить позже он даже не допускает. Его мама для него самое святое.       Мария Олеговна поначалу, как обычно, интересуется его самочувствием, делами на работе, — она знает только о его компании и о том, что он там великий начальник, все остальное Антон тщательно от неё скрывает, — сетует на то, что он в последнее время слишком много работает. Она ругается на его синяки под глазами и бледный вид, на что Антон только и может, что врать: «Ну мам, нормально я ем, сплю, живу, все хорошо» — и прочее в таком духе, потому что его мама точно не переживёт, если услышит правду. Жизнь со вкусом металла, как у него, уже забрала одного её близкого человека когда-то, ещё одна потеря станет для неё последней. И, пожалуй, только это понимание всегда останавливает Антона от необдуманных действий и излишнего героизма. Заставляет сто раз подумать, прежде чем решиться на какой-нибудь рискованный поступок, угрожающий его бренному существованию.       Мария Олеговна на вопросы Антона о своих делах лишь отшучивается, отвечая, что у неё всё, как обычно. А потом, как бы невзначай, сообщает, что скоро приедет из Риги в Москву на день рождения своей дальней родственницы, но больше, конечно, потому что по нему уж сильно соскучилась за три месяца, что они не виделись вживую. Антон белеет от этой информации, словно хамелеон, наступивший на лист бумаги. Он проглатывает ком, моментально образовавшийся в горле, и запрещает ей это делать категорически, придумывая со скоростью света разные отговорки, начиная от нелетной погоды до мифической запланированной командировки. Да и вообще, лучше он сам к ней прилетит на пару деньков, так уж и быть. Однако Мария Олеговна, самый мягкий человек по натуре, но упертый в той же степени, ни в какую его не слушает. Только смеется на все отговорки и цокает строго, говоря, что решение не изменит, иначе он совсем там себя со своей работой угробит. Антону остаётся лишь тяжело вздохнуть и попросить хотя бы сообщить ему, когда она приедет, чтобы он смог её встретить. А когда они тепло прощаются, начинает рассчитывать в голове, сколько нужно нанять охраны, как ее грамотно выставить, чтобы не было даже малейшей угрозы для её жизни, и что такое придумать, чтобы мама приехала и сразу же уехала, не задерживаясь в Москве надолго.       Стоит признать, её приезд становится очень сильной дополнительной мотивацией уничтожить Белого как можно скорее.       Далее проходит запланированная встреча с Маслениковым, Вашем, Выграновским и другими значимыми людьми в одной из закрытых баз Антона за городом. Они вместе подводят итоги первых двух недель разразившегося конфликта, обговаривают возможные варианты развития событий и последовательность своих действий в абсолютно любом исходе. Прикидывают дальнейший план, продумывают, как можно закончить все это быстрее с наименьшими потерями, ведь никто из присутствующих не остался в стороне и им достаётся от союзников Белого по полной программе, так же как и Антону.       Совсем к вечеру, после очередной успешной встречи, только уже с людьми Цыгана, — Арсений дал его контакт Позову недавно, — Антону неожиданно пишет Кирилл с просьбой встретиться. Он сначала хочет отказаться от такой затеи, потому что, во-первых, у него ещё есть дела, а во-вторых, тому лучше забыть о его существовании, особенно сейчас, когда вокруг него летают одни лишь пули. Однако в итоге, чуть поразмыслив, он поддаётся очнувшемуся и заигравшему всеми цветами радуги чувству совести и соглашается. Все-таки, если уж и заканчивать, то не на такой паршивой ноте, какая сложилась в их истории. В последнюю их встречу им даже попрощаться нормально не дали.       Место встречи, которое выслал Кирилл в сообщении, удивляет — это оказывается аэропорт. Сам Кирилл уже ждал его в чьем-то кабинете, куда Антона отводит охранник, предупреждённый заранее об его приходе.       Оказывается, его позвали попрощаться.       Кирилл с грустью в голосе рассказал, что отец отправляет его далеко за границу. Он и сам толком не знает куда, но точно уверен, что это связано с накаляющейся обстановкой в их кругах, с постоянными конфликтами элит разного уровня, проектом Артёма и приездом Арсения в том числе. В общем, отец перестраховывается и ссылает его в безопасное место.       Антон посчитал бессмысленным врать и поэтому прямо сказал, что это правильное решение и так действительно будет лучше. Видно, как в глазах Кирилла в тот момент погасли оставшиеся огоньки надежды на что-то, но он ничего так и не сказал, только улыбнулся подавлено и кивнул, а затем обнял и на прощание поцеловал его в губы, позволяя себе делать это долго, глубоко и раскрепощенно, как в самый последний раз. Антон, разорвав поцелуй, но лишь потому, что им обоим нужен был воздух, искренне извинился, что не смог дать ему всего, чего тот по-настоящему заслужил, на что Кирилл только улыбнулся и прошептал, что и так всегда знал, чем их история закончится и все равно никогда бы не захотел что либо в ней изменить.       Антон ему больше ничего не сказал. Он знает, что они наверняка ещё увидятся, но, как только самолёт взлетел в чёрное бездонное небо, внутри все равно стало очень грустно и погано.       Дома он напился, заснув прямо на диване.       С утра Антона будит звонок в двери. Он никого не ждёт, ещё и голова раскалывается после выпитого, а противный звонок бесит до жути, так что он, бросив все силы на то, чтобы разлепить сонные глаза и поднять каменное тело, топает в коридор. Плюет на свой внешний вид, на помятую вчерашнюю одежду, только поправляет волосы в зеркале, чтобы уж совсем не пугать людей. Хотя что они за люди, если приходят так рано? Сколько сейчас? Часов восемь? Шесть, блять. Антон ахуевает, все ещё расфокусировано из-за прервавшегося сна глянув на экранчик домофона.

      Когда он с совершенно хмурым и недружелюбным лицом дёргает двери, то видит на пороге незнакомого стремного мужика в черной одежде. Тот сразу же противно скалится и, прежде чем Антон успевает нахмурится ещё более недружелюбно и что-то осознать, швыряет вперёд какую-то небольшую черную коробку, а потом тяжёлым ударом ноги отталкивает его внутрь квартиры, наставляя пистолет.       Антон чудом не валится от такого толчка, отшатываясь на два шага назад и окончательно просыпаясь. Он смотрит на знакомый продолговатый ствол с глушителем и жмёт зло губы. В голове до сих пор похмельный шум. Голова до сих пор раскалывается и не хочет даже попытаться что-то придумать или сообразить, единственное, что подбрасывает ему хмельной ленивый мозг — это слова Арсения. Точнее пара его уроков, за которые нужно будет потом сказать спасибо.       «Привет от Белого», — бросает жилистый лысый мужик, уже готовый нажать на спусковой крючок, однако Антон быстрым ударом по рукоятке выбивает из его оружия магазин с патронами, ударяет им по чужому лицу и, схватив на коридорной тумбочке уже свой пистолет, так удачно оставленный там вчера вечером, наводит его на неожиданного гостя, схватившегося за свою щеку. — И ты передавай Белому привет, — говорит он, но резко замирает, когда лысый незнакомец криво усмехается и, показав ему какое-то маленькое чёрное устройство в руке, нажимает на красную кнопку.       Что к чему Антон, к его собственному удивлению, понимает моментально и отфутболивает ногой небольшую черную коробку, лежащую возле шкафа, в сторону лоджии. После чего он вылетает на лестничную клетку вслед за наёмником, стреляя в него и еле успевая пригнуться, когда раздаётся оглушающий взрыв, накрывая их клубом пыли и огня. Пока Антон пытается сообразить, что происходит и отбиться от чужих ударов, с лестницы, ведущей наверх, подлетает ещё один амбал в черном с пистолетом в руке. Из-за дыма и огня, застилающих весь этаж, видимость ухудшилась, и поэтому тот долго целится, не в состоянии понять, где в этом клубке рук и ног его коллега, а где Антон, который, после долгих усилий, все-таки вгоняет нож в чужую грудину. Он проворачивает его там и, достав, метает во второго мужика, все-таки спустившегося поближе. Попадает в живот, из-за чего тот стреляет, а он подставляет ему подножку и снова завязывается драка.       Снизу и сверху слышатся ещё голоса и шаги.       В один момент, после особенно резкого удара оппонента, Шастун не удерживает равновесие и летит вниз по лестнице вместе с наёмником, успевая в удачный момент вырубить его ударом об бетонную ступеньку. В следующую же секунду, не успев и подняться, он бьёт своими голыми пятками по коленкам ещё одного наёмника, подошедшего с нижнего этажа, а когда тот падает лицом вперед, то выбивает у него себе пистолет и душит изгибом руки, одновременно стреляя в появляющиеся дымные очертания второго наёмника сверху. Встав на ноги, Антон шагает в самый угол лестничной клетки, теряясь в белом плотном шлейфе, бесконечно тянущимся из его квартиры. Он замирает, прислушиваясь к голосам и шагам, и стреляет каждый раз, когда видит чей-то силуэт. Убирает так человека три, а когда понимает, что закончились патроны, то осторожно спускается вниз, вслушиваясь в каждый шорох. Он понятия не имеет, сколько здесь ещё шестерок Белого, а от дыма у него слезятся глаза и дико хочется кашлять, но он не позволяет себе этого сделать, сглатывая приступ за приступом.       Из тумана показывается чья-то фигура, и Антон действует быстрее, чем та успевает выстрелить. Он хватает высунувшегося мужика за грудки, перекручивает на другую сторону и ударяет голову того об стену, поднимая после его выроненную пушку. Стреляет в слепую, услышав ещё баритонные мужские выкрики и выгнувшись через перила на нижние лестницы, а когда голоса стихают вместе с ответным огнем, летит дальше вниз по пролетам, убирая одного наёмника за другим.       Когда Антон спускается на первый этаж, оставляя позади четырнадцать человек Белого, то видит лежащую на полу охрану и консьержа, а ещё... Сука, ещё четырех накаченных мудаков, которые тут же обращают на него внимание и хватаются за пушки, стоит только ему открыть двери. Троих Антон с помощью пары выстрелов убирает быстрее, чем те успевают моргнуть, а вот на четвёртом пули заканчиваются и он, прячась за телом одного из его товарищей, резко приближается и пихает того в широкоплечего амбала, после чего между ними завязывается борьба.       Тучный блондин, зря высадивший всю обойму в коллегу, в какой-то момент поднимает Антона своими накачанными мышцами и кидает в сторону будки охраны. Шастун проламывает собой стекло, падает на пол и переворачивается на руки. Он коротко стонет от боли, кровавыми пальцами хватает самый длинный осколок и поднимается на ноги, пошатываясь, а когда его оппонент резко приближается, замахиваясь кулаком, то красиво уклоняется и, перехватив его руку, засаживает стекло прямо тому в затылок, смотря перед собой и тяжело дыша. После чего, сжав зло губы, идёт к выходу на улицу, слыша как тяжело падает позади него чужое тело. По дороге он подбирает валяющийся на полу автомат, принадлежащей охранникам комплекса, и четырьмя выстрелами с одной попытки убирает водителей, сидящих в салоне чёрных джипов. Затем он возвращается в здание и спускается к крытой парковке, садится в свою машину и убирается прочь, в стекло заднего вида на выезде из района наблюдая, как ко входу в дом потиху подбегают испуганные жильцы.       Он надеется, что никто из охраны все-таки не пострадал, потому что крови не было видно и остаётся надежда, что тех просто вырубили.       Из груди вырывается хриплый кашель, и Антон сжимает дрожащие руки на руле от пронзающей все тело боли. Грудная клетка и бок жутко болят. Один из людей Белого засадил ему нож чуть ли не в самую печень, и это не говоря уже о куче порезах от стекла и синяках из-за того, что он своим телом прошёлся по всем ступенькам лестницы. Шастун косит взгляд на себя в зеркальце машины, пару секунд любуясь рожей, что смотрит на него оттуда в ответ. Из пореза на щеке течёт кровь, губа разбита, носу тоже нехило досталось. Ну красавец, ничего не скажешь. У него даже ботинок на ногах нет, а одежда вся грязная и порванная в некоторых местах.       Антон захлопывает зеркальце, уставляясь на дорогу. Белый совсем ахуел. Устроил бойню среди бела дня в людном месте, не опасаясь за последствия. Или совсем отчаялся и пошёл ва-банк, или же окончательно ебнулся и не видит границ. Что бы там ни было, а после сделанного он — труп.       Антон звонит кому нужно, прося разобраться со случившимся, проконтролировать прессу и подключить всех знакомых в органах. Доказать причастность Белого к этому делу вряд ли получится, а если и удастся, то расследование займёт слишком много времени и геморроя, а вот сделать так, чтобы те, кто прикрывал его из высшей инстанции, отказались с ним работать, вполне возможно. Никто не захочет лишаться своей должности из-за слетевшего с катушек ублюдка. Их ссора — это одно, а вот когда она затрагивает мирное население — никто из органов правопорядка так рисковать не станет.       Как только Антон приезжает на одну из своих баз, где постоянно дежурит кто-то из его ребят, то вводит всех в шок своим потрепанным видом. Вокруг него тут же начинают носится с причитаниями и вопросами о его самочувствии и о том, что вообще случилось. Его усаживают на диван, раздевают, девчонки тащат аптечку и начинают обрабатывать раны. Ребята звонят Матюшину, одному из хирургов их банды. Такое ни для кого не впервые, поэтому порядок действий у всех вырабатывается почти рефлекторно.       Антон слёзно просит Дрона не звонить Диме, но тот упрямо твердит, что это ещё не все новости и без него никак. Позов приезжает, когда Семён Матюшин уже почти зашивает рану на его животе, проводит рентген и ставит восстанавливающую капельницу, уведомляя, что ему повезло и обошлось без переломов, отделался только трещинами на двух правых ребрах.       Дима же все время до ухода Матюшина зло причитает, ругается матом и чуть ли не пинает вещи вокруг, проклиная Белого на чем свет стоит. И Антона тоже ругает, что тот в такое опасное время набухивается в хламину и открывает двери кому попало. Шастун только молча слушает его, лёжа на диване пластом и приложив руку к лицу. Ему и так хуево без его ругани.       Чуть позже Дрон делает день ещё лучше, несмело озвучив им новость о том, что Горбачевы не справились с миссией и пару часов назад тоже вернулись сильно потрепанные. У комплекса Белого усилили сопротивление, подвезли много бронетехники, поэтому ребят быстро засекли и тем пришлось экстренно убираться прочь.       Ещё один удар под дых, но, как оказалось, не последний.       В течении дня без конца приходят плохие новости: Масленников, Ваш, Выграновский, Журавлев, Джабраилов, Шевелев и ещё много кто из друзей подвергается нападению Белого. А вечером, когда на базу приезжают Горбачевы и другие ребята, шокированные происходящими вокруг событиями и не успевающие на них реагировать, до Антона доходят очередные "потрясающие" новости: Арсения и его команду подорвали. Макс рассказывает, что за городом в резиденции Чепурченко были взрывы. Подорвали само здание, а в машинах Арсения и всех его людей были подложены взрывчатки, которые среагировали на заведённый двигатель. Больше ему ничего пока не известно.       Антон не чувствует какого-то особого прилива волнения и тревоги от этой новости, но наверное, просто потому, что к концу дня и так отдал последние чувства на переживания за своих людей и мольбы, чтобы с теми, кто оказался в больнице, все было хорошо. Злости тоже как таковой у него больше нет. Её пик пришелся на середину дня, когда телефон звонил не умолкая и каждый голос по другую сторону приносил с собой только новый прилив отчаяния и беспокойств за ребят. Всё, что осталось у него сейчас — это холодная и мрачная решимость, совершенное затишье, как перед самой страшной бурей, позволяющее мыслям складываться в правильном порядке. А ещё отчётливое и точно ничем не обратимое понимание, что если с Арсением там случилось что-то серьёзное, он поедет искать Белого в следующую же секунду и сделает так, чтобы того даже сам дьявол в аду испугался, увидев.       Антон смотрит на костлявые деревья и курит в открытое окно, стоя в коридоре на третьем этаже непримечательного здания, раньше служившего торговым центром. Он попросил ребят не включать здесь свет, и теперь, наверняка, пугает всех своим высоким дымным силуэтом. Но ему просто так комфортнее. В темноте. Ведь оказывается, днем бывает намного страшнее, чем ночью в приснившихся кошмарах.       Антон ещё никогда не чувствовал себя настолько бессильным. Он этого никому не показывает, прячет за хмурым осунувшимся видом, однако, определённо точно боится того, что грядет. И этот страх сковывает все органы внутри такими же костлявыми, как ветки осыпавшихся деревьев, липкими пальцами.       Его душа это не про войну, а он почему-то оказался в самом её эпицентре.       И если раньше все казалось поправимым, если раньше казалось, что всегда есть шанс сдать назад, то сейчас их ссора с Белым приобрела масштабы разрушительные, и Антон понимает, что совсем не был к этому готов.       И никогда не будет.       Он переживает, что не справится с той ответственностью, которая на него легла. Боится, что всех подведёт и смерти его близких будут на его совести. Его руках. Разве стоят эти чёртовы деньги, земли, власть, всего этого?       Нет. Ни разу.       Антон готов отдать все, что имеет, Белому, только бы тот больше никого не трогал, но понимает, что ему просто не дадут этого сделать. Ни свои ребята, ни Руслан, который так просто уже не успокоится. Поздно тормозить огромный механизм раздора, когда он разогнался на полную мощность.       Теперь они все вынуждены бороться, чтобы их не перемололо.       Антон курит, оттягивая момент возвращения в реальность до последнего. Он как маленький ребёнок прячется за дымом сигарет и этими обманчивыми мгновениями тишины, до ужаса боясь вернуться в настоящее, туда, где больно и тяжело. Тихо только здесь, в коридоре, в его персональном, выдуманном и жалком убежище, а этажом ниже все кипит: Дима пытается дозвониться Арсению или Серёже, чтобы узнать, живы ли они, Дрон и Зинченко связываются с остальными лидерами, предупреждая их об облавах, Ира с Иваном продумывают план действий, совещаясь и бурно обсуждая все с другими ребятами.       Антон выбрасывает сигарету в жестяную банку, закрывает окно и возвращается к ним, первым делом подходя к Позову, который через кучу попыток наконец-то дозвонился до Серёжи.       Матвиенко мрачно оповещает, что три их человека в очень тяжёлом состоянии в реанимации, ещё шесть отвезли в больницу с разными степенями увечий, а он сам отделался лишь парой ушибленных костей и пальцев. Арсению повезло больше всех, тот не успел сесть в машину, но его плечо глубоко задело осколком и он чуть не погиб, потеряв слишком много крови в то время, как вместо заботы о себе, вытаскивал остальных и оказывал им первую медицинскую помощь.       Да, на него похоже.       Ещё Серёжа рассказывает, что от дома Славы остались только руины. Благо там никого не было, а сам Чепурченко вышел их провожать на крыльцо, так что отделался парой синяков, когда его откинуло ударной волной в сторону.       Дима с Антоном после более менее хороших новостей выдыхают с облегчением почти одновременно, после чего Позов спрашивает, смогут ли те завтра вечером подъехать в прачечную, чтобы обсудить дальнейший план действий. Серёжа отвечает утвердительно и, пожелав всем сил пережить эту ночь, отключается.       Ребята ещё недолго задерживаются на базе, а затем, вымотанные, расходятся по домам. Антон просит всех быть крайне осторожными и внимательными, ведь кто знает, что ещё может случиться этой ночью и сколько вообще нападений спланировал Белый.       Когда он прощается со всеми, то едет в одну из своих квартир, находящуюся недалеко от центра. Антон не спит до самого утра, тихо глотая свою тревожность и отчаяние на сухую. А ещё он не удерживается и пишет пару сообщений Арсению с вопросом о его состоянии, но тот так и не отвечает, хоть позже телеграм показывает две галочки напротив букв, ввергая этим в еще большую тоску.       Почему-то Антону именно в эту ночь было очень важно с ним поговорить. Почему-то именно в эту ночь Арсений был единственным человеком, которому, если бы тот сказал, что все будет хорошо, он бы поверил.       Следующий день проходит как в тумане: звонки, звонки, звонки, сообщения, переписки, одни и те же вопросы, одни и те же ответы, словно Антон скопировал пару фраз и теперь просто вставляет их одну за другой.       Время не лечит — время помогает смириться. И Антон действительно смирился со всем случившимся за прошедшую ночь. Как ни крути, а он сам выбрал такую жизнь.       Весь день до самого вечера он проводит в тревожном ожидании встречи с Арсением. Конечно. Кто ещё может вызывать в его жизни столько противоречий, как ни этот голубоглазый покровитель холода и ледяного шторма. Тем более, его величество Попов так и не ответил на вчерашние сообщения, хоть и прочитал их.       Антон немного тревожится за него, а ещё надеется, что хоть кто-нибудь позаботился о его раненом плече, а то у Арсения, как выяснилось недавно, лапки, и он сам себе не поможет. Он будет уперто ходить больной до последнего, истекая кровью.       Какой же всё-таки идиот...       Антон, в отличие от того, с утра приехав в кабинет, выпил все нужные таблетки, обработал все раны и заново перемотал те, что были забинтованы, а все потому что он адекватный здравомыслящий человек и понимает цену своему здоровью.       Когда все ребята собираются в той же прачечной, в которой собирались неделю назад, Серёжа пишет Диме, что они чуть опоздают, поэтому пусть начинают без них. Антон соглашается, ведь трое одного не ждут, и начинает свою вступительную речь босса, однако все равно время от времени косится на закрытые двери. Он заканчивает и даёт право голоса всем остальным, присаживаясь на низкую тумбочку и начиная нервно трясти ногой в ожидании.              В этот момент Ира Горбачева начинает пылко спорить с Горохом, пытаясь донести до него важность составления плана, чтобы каждый знал, что делать, когда как Серёжа, наоборот, настаивает на импровизации и эффекте внезапности. Он говорит, что каждый должен действовать отдельно, согласовывая свои идеи только с Антоном и Димой.       Шастун, слушая их одним ухом, согласен с Горохом. Так они смогут сэкономить больше времени, нежели каждый раз все планировать и выделять дни, чтобы собраться всем вместе.       Прерывая спор ребят, двери в кабинет отворяются и заходит Сергей Матвиенко, а за ним, навлекая пораженные взгляды и оглушающую тишину, показывается Чепурченко, робко всем улыбаясь и махая рукой. — Нихуя себе, — доносится чье-то пораженное в этот же момент, и все в помещении чуть ли не с открытыми ртами любопытно пожирают Славу глазами и начинают восторженно шептаться между собой.       Антон ещё какое-то время с надеждой смотрит на двери, но те остаются закрыты и больше никто не заходит, а Слава с Сергеем присаживаются в дальнем углу стола на свободные места, и поэтому ему приходится сглотнуть что-то тяжёлое и тревожное, закидывая это перевариваться куда подальше.       Антон поднимается и топает к своему рабочему креслу, вежливо здороваясь с вошедшими. Он не спрашивает, где Арсений. Хотя этот вопрос так и вертится у него на языке. Однако, сейчас он будет совсем не к месту.       В комнате, после недолгого допроса Славы ребятами, которые отсутствие Попова даже не заметили, снова воцаряется оживленная дискуссия под командованием Димы. А Антон ещё долго сидит и задумчиво смотрит в стол, лишь через минут двадцать включаясь обратно в обсуждение. Он всё-таки лидер и не может позволить себе забивать голову бесполезными домыслами.       Когда через три часа собрание заканчивается и принимается решение действовать по стратегии Гороха — внезапно и беспощадно, Антон просит Серёжу и Славу немного задержаться.       Он подходит к барной стойке и мешает себе сок с минералкой, так как голова жутко разболелась. — Выглядишь не важно. Я слышал, тебе тоже досталось, ты... — Матвиенко, подошедший к нему вместе со Славой, не успевает договорить. — Где Арсений? — хмуро перебивает его Антон, выпивая обезболивающее. Ему все равно, как эта резкость выглядит со стороны. Ожидание и так убивало его все это время. Он больше не хочет ждать ни одной ебаной секунды. И ни Сергей, ни Слава, не выйдут отсюда, пока не ответят на вопрос. — Эээ, — Матвиенко делает тихое «пу-пу-пу» губами, чешет затылок и многозначительно переглядывается со Славой, что уже очень настораживает и заставляет Антона нахмуриться сильнее, смотря с такой серьёзной гримасой то на одного, то на другого. — Мы сами не знаем, — выдаёт в конце концов Чепурченко, указывая пальцем на коробку грушевого сока и спрашивая одними глазами «можно?»       Антон непонимающе смотрит и одновременно кивает ему. — Вы не знаете? — скептично переспрашивает он. — Ну да, — растерянно подтверждает Матвиенко, после неуклюже и кряхтя забираясь на высокий барный стул. Его короткие ножки явно были не предназначены для такой высоты. — Исчез сразу после взрывов, — говорит он и, нащупав рычажок, дёргает тот, на что стул резко опадает вниз чуть ли не до самого пола, заставляя его испуганно матюкнуться. — Аккуратно. Он поломан, — Антон поворачивается к стойке, вертя в руках свой стакан с сокоминералкой. Он даже не знает, что сказать. В голове зияющая пустота и мышечная боль. Наверное, слишком сильно устал, да и бессонная ночь тоже даёт свое. Много всего навалилось в последнее время, так что сейчас только полнейшее замешательство от прозвучавшей информации. — Я заметил, — выкашливает Серёжа, решая постоять от греха подальше. — С ним хотя бы все хорошо? — единственное, что решает важным уточнить Антон. — Без понятия, — отвечает ему Сергей, на что тут же сталкивается с хмурым осуждением в зелёных глазах. — Слушай, знал бы ты его столько же, сколько я, ты бы понял, что с ним невозможно в чем-то быть уверенным на сто процентов. Вчера с ним все было в порядке, что он делает в данную минуту и как себя чувствует, я хрен знает. Я не хуевый друг. Ты не подумай, что мне на него все равно, просто я уже давно смирился с тем, что если он захочет что-то сделать, он сделает и никто его не остановит. — И... куда он... Он же не сбежал? — устало спрашивает Антон, все также вертя в руках стакан с полупрозрачной жидкостью.       Серёжа открыто и громко хохочет, — именно хохочет, у него прикольный мелодичный смех, — а Слава тихо вторит ему, опустив голову, и произносит: — Антон, даже для меня, человека, знающего его всего ничего, это звучит смешно.       Шастун поворачивает голову и пронзительно долго смотрит в его голубые чистые глаза. Слишком светлые, добрые и мягкие. Идеально голубые, как тихий морской прибой.       Совсем не те.       Антон уже привык к бушующим волнам ледяного океана.       Однако Слава бесспорно красивый. Высокий, стройный, хорошо одетый, с мягким голосом и потрясной улыбкой. Обаятельный даже чересчур. Их с Арсением сотрудничество стало самым обсуждаемым событием в городе за последнее время. Стоит признать, нет, Антон даже уверен, вместе те смотреться просто безукоризненно. Идеально. Такой идеальный, блять, альянс. Без единого изъяна.       Вот только у него с Арсением коалиция, и она значит намного больше. И их сотрудничество тоже все в городе обсуждали.       Антон отводит колкий оценивающий взгляд от Славы, перебрасывая его на Матвиенко. — Сбежал? Кто? Арсений? — насмешливо фыркает тот, — я боюсь, как бы он один не пошёл брать Белого штурмом, после всего произошедшего, а ты говоришь «сбежал». — Ну, это вполне может оказаться правдой, — Слава пожимает плечами. — Он же не настолько сумасшедший, — не шибко уверено бросает Шастун и смотрит вопросительно на Сергея, моля подтвердить его слова. — Загибай пальцы, — безрадостно говорит Матвиенко, — первое, с утра нам сообщают, что покушались на твою задницу и тебе сильно досталось. Уже тогда он был на полном серьёзе готов идти давать Белому пизды. Серьёзно, мы его еле успокоили. Второе, — он загибает указательный палец после большого, — он узнает, что кто-то добавил его фото и информацию, где его можно найти, на рынок наёмников за просто нереально космические бабки, и это точно не Белый. Только фото, без имени. Знаешь, что это значит?       Антон мотает головой. Он без понятия как у них, наёмников и киллеров, все устроено. — Это значит, что на него сейчас будет охотиться каждая подзаборная шавка, которая умеет держать пистолет в руках, — поясняет Серёжа. — Человек, который это сделал, прекрасно знал, что укажи он его фамилию или кличку, никто бы даже не сунулся. Три, — он загибает средний палец, — позавчера Арсений получил хуевые новости от Ветрова. Ну, ты, наверное, знаешь. Кстати, спасибо, что тогда сообщил про его состояние. Этот упертый козёл бы ничего мне не сказал. Короче, ты сам видел, как ему было плохо, а вчера эти новости стали ещё хуевее, потому что та карта, которую он забрал силой у Ветрова, оказалась пустая, фальшивая. Белый все подстроил, о чем ехидно сообщил ему в сообщении ровно в тот момент, когда взорвались наши тачки и мы все чуть не подохли. Он сделал это в отместку за смерть Ветрова и это, кстати, четыре. А пять, — он загибает последний палец, — у него ещё какие-то проблемы с Гальцевым из-за всего произошедшего. Он разругался с ним в край.       Антон на мгновение прикрывает глаза, после чего проводит руками по лицу. — Он вообще ничего не сказал? — уже немного раздражённо спрашивает он, так как надоело уже это глупое неуместное волнение ещё со вчерашнего дня. — Нет, — сохраняя спокойствие, отвечает Матвиенко. — Поверь, мы сами его ищем. — И что теперь будете делать? — Ждать, пока он объявится. — А если он реально пошёл за Белым? — продолжает допрос Антон. — Тогда плохи его дела. — А если серьёзно? — Я не думаю, что он станет так рисковать, — Сергей бросает в рот виноградинку, которую отколупал из вазы с фруктами рядом. — Ну, я надеюсь, что не станет... Я предполагаю, что он исчез, чтобы разобраться с тем, кто выставил его на рынок и не подвергать нас лишней опасности. Все-таки, в резюме указали и наш клуб в частности. Снайперы не сунутся, Слава своим ребятам сказал, чтобы предупредили остальных, а вот всякие бродячие без дела наёмники будут его искать, так что, наверняка, он просто залег на дно. — Понятно, — Антон удрученно вздыхает. — Если будет какая-то информация, сообщи мне лично, ладно? — Конечно, не переживай, — Сергей кивает, закидывая в рот последнюю зелёную виноградину. — Поверь, у него это не впервые так пропадать, так что не волнуйся. Вернется твой Попов, — он шаловливо смеётся.       Антон показательно закатывает глаза, надеясь, что его в миг прилившая к щекам кровь не сильно заметна. Он ловит весёлую усмешку Славы, протянувшего ему руку. — Приятно было пообщаться. Я часто о тебе слышал раньше, но мы, кажется, ещё так близко не стояли, — говорит тот, слепя искренней улыбкой на красивом лице.       И как только его такого невинного светлячка в тяжёлый криминал то занесло? Правду говорят люди, внешность бывает обманчива. Антон с колким раздражением подмечает, что это ещё одно сходство у того с Арсением. — Рад был познакомиться, — совсем не искренне улыбается он в ответ, крепко пожимая тёплую ладонь. — Ну, увидимся, — Серёжа протягивает ладонь, дождавшись своей очереди на прощание. — Можно тебя на пару слов? — состроив умоляющее лицо, просит его Антон и отводит подальше от Славы в сторону. — Да, говори. — Это не совсем по теме... точнее совсем не по теме, но... — Антон неловко запинается, не зная, как начать, и все крутит кольца на пальцах. Они с Серёжей, вроде, неплохо так поладили в последнее время, а на прошлой неделе так вообще как-то пересеклись в одном клубе и чуть ли не до самого утра болтали о разном, так что, может, есть шанс узнать что-то... — Та информация, которую должен был передать Ветров и прошлое Арсения, это же всё связано как-то, да? То, что он сделал с кухней... Я знаю, что это не моё дело всё, но... Его прошлое... Тина недавно рассказывала про него, но я не сильно ей верю, а он кажется, что... — Я ничего не знаю, Антон, — мягко перебивает его Матвиенко, — точнее как, что-то знаю, конечно, но очень мало. Ты не смотри, что мы друзья. Он мне ничего о том, что с ним случилось не рассказывал. Никому из нас. Я знаю примерно столько же, сколько и ты. Единственный, кто знает всю его историю от начала до конца, это Гальцев. Остальные все, кто хоть что-то да знал, мертвы. Я поначалу тоже пытался все разузнать, много копал, а когда понял, что без толку, начал подмазываться к Юрию Николаевичу. Как только не просил его, но он непробиваемый, поэтому я давно смирился, что ничего не узнаю. — И ты просто живёшь с этим? С его прошлым? — Я живу с верой в то, что он хороший человек, — твердо произносит Сергей.       Антон вдумчиво кивает. — Спасибо, — искренне говорит он, закусив разочарование вместе с губой, — за информацию и за то, что пришёл.       Узел затягивается, теряя один из концов ниточки, которая могла бы его распутать. — Да это тебе спасибо. Ему с тобой... — Матвиенко резко останавливается, смотря ему в глаза и продолжая явно совсем не то, что хотел сказать изначально: — эээ... то есть... нам всем с тобой легче... что ли. Повезло, что мы работаем с тобой, а не с Белым, вот, — он быстро разворачивается к Славе, небрежно махнув рукой. — Увидимся ещё, Антох. — Пока, — тихо шепчет Антон, снова закидывая руки в карманы и провожая их обоих задумчивым взглядом.       Ему с ним, кажется, тоже...       Следующий день Антон проводит в компании. И следующий день за ним тоже там. У него была важная встреча с Шакиром Каяси, представителем проекта "Новый Дубай" в России, и он не мог на ней не присутствовать лично. Тем более совсем скоро уже подведутся итоги тендера.       Что самое странное, за эти два дня не происходит ни одного хоть мало-мальски значимого события, словно жизнь встала в свое привычное русло. Ни драк, ни нападений, ни конфликтов. От Белого вообще ничего не слышно. Как в воду провалился. И это, на самом деле, сильно настораживает. Либо он что-то задумывает, либо ушёл в тень, боясь расплаты. Хотя это тому все равно не поможет. Она рано или поздно настанет, как бы тот не прятался. Придёт неожиданно, но метко, и погребет его под собой раз и навсегда.       Шастун разбирается с новым местом жительства. С этим ему помогают его ассистенты: они закупают мебель, одежду, все необходимые принадлежности, так как в квартире все сгорело под чистую, заказывают клининг — в общем, делают из пыльного коттеджа, в который он не приезжал уже пол года, красивую конфетку. Дом находится недалеко от города, в минутах двадцати, однако, охраняется намного лучше, чем все те жилые комплексы, в которые Антон мог бы переехать. Так просто на территорию коттеджного посёлка не проехать даже друзьям. Да и вид с птичьего полёта, безусловно, был красив, но четыре стены уже надоели и хочется больше свежего воздуха. А там и лес, и поле, и озеро, и птицы. Иными словами сказка для желающей покоя и тишины души.       На второй день, утром, перед отъездом в компанию и все ломая голову над затишьем Белого, Антон пишет Арсению с просьбой не делать ничего глупого. Он до сих пор не знает, куда тот запропастился, но искренне надеется, что уход Руслана с радаров и исчезновение Попова все же никак не связаны.       Ответа на его просьбу не приходит. В отличие от прошлых сообщений эти вообще остаются не прочитанными. Серёжа не звонит, а значит, до сих пор ничего не выяснил о местоположении Арсения. Антон мог бы попытаться подключить свои более внушительные ресурсы, но понимает, как это будет выглядеть со стороны для его друзей. Вместо того, чтобы кидать все силы на поиск и ликвидацию Белого, он ищет Попова, который сам свалил. Поэтому ему остаётся тупо ждать. Вот только чем больше он ждёт, тем сильнее ощущает внутри это противное тревожное чувство, ползущее тоненькой ниточкой по венам.       На самом деле, он и подумать не мог, что будет за Арсения переживать. В идеале ему должно быть все равно. Но это в идеале, а в глупой реальности ему уже давно не все равно на все, что связано с Арсением, и когда он успел к нему так сильно прикипеть, он понятия не имеет. А может, всего-навсего врет себе, что та лучистая улыбка в странном баре на окраине города стала для него только точкой невозврата, водоворотом унесшая за собой, а не невероятно крепкими оковами, сковавшими все последние адекватные мысли.       Сковавшими в единственном желании увидеть её на его лице снова.       И это всего за два несчастных месяца их знакомства... Ошалеть.       Вечером друзья зовут Антона погонять на пустыре за городом, чтобы отвлечься от всего плохого и проветрить голову. На импровизированной тусовке собираются почти все: Горбачевы, Заяц с Олесей, Дима, Зинченко со своей девушкой, Дрон и ещё много знакомых. Ребята устраивают небольшой пикник с шашлыками и ездой на крутых тачках, хорошей музыкой и танцами.       Пустырь был специально ими выкуплен и обустроен для гонок, так что света и другой необходимой мебели, типа столов и стульев, хватает. По периметру выставлена охрана и лучшие снайперы, а потому нападения Белого можно не опасаться, да и как стало понятно после всех минувших событий, тот больше любит перебивать их по одиночке.       Антон расслабляется, вкусно ест, поддерживает общие шутки и гоняет по пыльной трассе на своей самой крутой тачке из имеющихся. Он выигрывает каждый заезд из пяти, в том числе и последний с Горбачевой, которая до последнего подкалывала его, уверенная в своей победе. — Ладно, ладно, — поднимает та смиренно руки вверх под всеобщие аплодисменты, достающиеся Антону, который красиво выходит из машины и победно смотрит на неё. — Я поняла свои ошибки. В следующий раз так легко не отделаешься, красавчик.       Шастун тепло фырчит, поправляя уже совсем отросшую чёлку и насмешливо отвечая на комплименты остальных о том, что ему с такими навыками теперь только на формулу один. Он отбивается от ребят и подходит к столам с едой, высматривая самый большой и прожаренный кусок шашлыка, а когда находит такой в огромной миске, то берет его аккуратно пальцами, чтобы не запачкать ничего из одежды. На нем крутая чёрная байка с рисунками и темно-серый такой же разукрашенный надписями бомбер, воздушный и мягкий по своей текстуре, внизу — чёрные джинсы, на шее висит толстая серебряная цепь, а на голове модная шапка бини, которую впервые начал носить Позов, чтобы прикрывать свою лысину, как над ним вечно шутили. Однако Антону зашло и он, прикупив и себе такую же, теперь тоже время от времени носит. — Знаете что? У него просто тачка круче. Извините, но я на такой тоже бы выиграла, — смеётся Ира и машет в воздухе указательным пальцем, когда подходит очередь её утешений и ребята собираются уже вокруг неё. — А ты смотрела форсаж? Главное не тачка, а человек за рулем, — контраргументирует Антон, запивая мясо стаканом газировки и отходя подальше от дыма мангала. — Сказал человек на ахуенной тачке с монстром под капотом, — ерничает Ирина, после шагая к нему ближе и предлагая подначивающе: — а спорим, что если мы поменяемся тачками, ты не выиграешь?       Вокруг сразу же становится очень шумно, раздаются громкие хлопки и поддерживающие заворушку «у-у-у» и «воу» от ребят.       Антон спокойно вытирает рот салфеткой и хитро улыбается, смотря в её самоуверенные глаза. — Спорим, — он жмёт протянутую руку. — Поз, разбей. — Стой, а на что спорим? — останавливает того Ира и, недолго думая, выпаливает: — проигравший выполняет пожелание победителя. — Согласен, — со смешком отвечает Антон. — Разбивай, Поз.       Дима, только того и ждущий, бьет их по сцепленным рукам, после чего они под громкие возгласы расходятся к машинам друг друга и подъезжают к отмеченному красной полоской старту. Антон хоть и уверен в себе и своём мастерстве, однако проиграть тоже готов. Все-таки его машина и правда монстр дорог. Он согласился на эту гонку больше чтобы бросить вызов самому себе, чем поддался на провокацию Ирины.       Когда Олеся, встав посередине между их тачками, долго с ними заигрывает, а потом в один момент резко машет руками, они одновременно срываются вперёд с диким ревом моторов, пуская пыль по стадиону и заставляя всех восторженно глядеть им вслед.       Горбачёва с самого старта ведёт гонку так, будто давно договорилась с трассой и та послушно подстраивается под каждое её движение, позволяя ей уверенно держать лидерство на протяжении первых двух кругов, где каждый манёвр выверен до автоматизма, а каждая дуга поворота проходит без малейшего сомнения или рывка. Антон всё это время держится рядом, не форсируя события, словно намеренно даёт ей чувствовать своё преимущество, читая трассу наперёд и терпеливо выжидая тот единственный момент, когда можно будет вмешаться без риска.       Ира успешно лидирует первых два круга, уверенно проворачивая манёвр за маневром, однако на третьем повороте Антон идеально входит в петлю, почти нагло точно, сокращая траекторию между ними до предела и позволяя машине на мгновение сорваться, прежде чем вернуть её под контроль едва заметным движением рук, и именно это позволяет ему вырвать лидерство, пусть не большое, но достаточное, чтобы сразу же задать свой темп и закрыть Горбачёвой любую возможность для обгона.       На последнем круге, когда третий из трёх поворотов остаётся позади и впереди раскрывается длинная, беспощадная прямая, по которой нужно просто дожать до финиша, на дисплее телефона Антона, закреплённого на приборной панели ради музыки, вдруг всплывает уведомление, и он, даже не вчитываясь, боковым зрением цепляется за имя отправителя, от которого внутри что-то обрывается. Он жмёт на тормоз так резко, что его подаёт вперёд, грудь глухо встречается с рулём, а ремень безопасности впивается в плечо, но уже в следующую секунду он выхватывает айфон, забыв и о гонке, и о трассе, и о пари, заходя в телеграм с затаённым, почти болезненным ожиданием.       Глаза его не обманули, контакт «Попов» прислал некий адрес и больше ничего. Ни слова пояснений, ни намёка на причину.       Что же ты задумал, Арсений? — Эй, что-то случилось? — рядом раздаётся голос Иры, и Антон невольно вздрагивает, когда замечает её у окна, где она, наклонившись, обеспокоенно стучит костяшками по стеклу, пытаясь поймать его взгляд. — Мне нужно уехать, — быстро бросает он, уже распахивая дверь и выскакивая из салона. — Уехать? Антон, что случилось? Стой, — Горбачева хватает его за локоть. — Ты можешь объяснить, что происходит? — Мне нужно... Нужно уехать... Мне нужно... к Арсению, — сбито отвечает Антон, широким быстрым шагом направляясь к своей машине. Ира достаточно далеко остановилась, а ему почему-то кажется, что у него слишком мало времени, чтобы успеть. — К Попову? — Горбачева замирает на пару секунд, глупо хлопая ресницами в его удаляющийся затылок, а затем снова ускоряет шаг. — Но... но у нас же гонка! А как же ребята? Нас ведь все ждут! Антон, блять, ты можешь остановиться? Неужели он не подождёт до завтра, что за гребаная срочность? — начинает она беситься, снова хватая его за руку. — Прости, — Антон резко останавливается и поворачивается к ней, смотря сожалеюще, и аккуратно, но настойчиво убирает со своего бомбера её пальцы. — Передай всем, пусть продолжают без меня. — Антон, если ты сейчас уедешь, то я засчитаю победу себе! — с чётко различимыми нотками злости и досады кричит ему вслед Ира.       Антон, ни на мгновение не сбавляя шага, поднимает над собой большой палец согласия, садится в свою машину и уезжает прочь.       Ему плевать.       Он не знает, что за адрес скинул ему Арсений, что там находится и что его там вообще ждёт, но не поехать — не может. Не может не проверить, что у того все в порядке. Не может себе позволить не увидеть его, когда каждую ночь только и делал, что вспоминал его голубые глаза.       Да, у него по отношению к Арсению вечно то холод, то жар, и он не знает, что с этим делать и не поздно ли ещё что-то предпринять, но если нет, то он подумает об этом позже.       Позже. Когда станет совсем поздно.       Присланный адрес оказывается недалеко от центра и набережной. А точнее это оказывается пятизвездочный отель, а если ещё точнее, то небольшой элитный клуб ближе к тому. Антон паркуется на свободном месте рядом с обочиной и, даже не покурив, что ему совсем не свойственно, заходит в здание, ощущая толику волнения в груди.       Внутри весело и шумно, играет какая-то крутая попсовая музыка, пробирая до костей басами и делая все здесь в десять раз эффектнее. По полу тонким шлейфом ползёт искусственный дым, а в воздухе витает сладкий запах кальяна. Так же тут много разноцветного света, неоновых ламп, диодов, лазеров, людей, официанток и стриптизерш в красивых коротких юбках и лифчиках. Да и в общем-то клуб сам по себе роскошный, большой, красивый, яркий, со своим каким-то особым вайбом.

      Антон аккуратно отстраняет от себя уже вторую подряд девушку, желающую пофлиртовать с ним, петляет дальше вглубь сквозь столики и диванчики, шесты с танцующими стриптизершами, огромный танцпол с толпой, откуда его вообще еле отпускают цепляющие по всюду чужие руки. Он уже достаёт телефон и печатает Арсению с просьбой внести чуть больше ясности о своём местоположении, хоть это и будет очевидным проигрышем, как, вырвавшись на территорию сплошных столов, где никто не танцует, боковым зрением подмечает, что люди вокруг него улюлюкают и хлопают чему-то происходящему на сцене, буквально все взгляды присутствующих устремлены туда. Антон любопытно отрывает глаза от айфона и сразу же замирает как вкопанный.       Он нашёл Попова. Только есть один нюанс. Он в этот же момент потерял свою челюсть.       Антон, отогнав промелькнувшую паническую мысль свалить от греха подальше, чтобы не впечатлиться, не отрывает завороженных глаз от плавающей в разноцветном неоне сцены и тяжело плюхается на свободное кресло рядом, так как ноги потеряли всякую силу притяжения к земле и совсем не держат.       Да и за что держаться, если Арсений, собственной персоной, блять, живой и невредимый, отплясывает прямо на виду у всех, соревнуясь с какой-то красивой дамой по другую сторону сцены. Они по очереди выполняют различные движения, передразнивая и подстрекая друг друга показать, кто может лучше. На Попове — прямые свободные чёрные штаны, красиво струящиеся по его блядским стройным ногам, а сверху такая же блядская расстегнутая чуть ли не до конца чёрная классическая рубашка с еле заметными рисунками змей на ней, на шее его вьется неизменная двойная цепочка с двумя кулонами, а волосы спадают чёрными угольными волнами по лицу.       Антон, с абсолютным сбоем всех систем в голове и «error» на панелях управления функциями его организма, безотрывно смотрит на чужое пластичное тело и готов поклясться, что он ещё не видел ничего красивее в своей жизни, чем танцующий Арсений, который прямо сейчас делает такое сложное движение и изящный прогиб на сцене, что он на его месте уже бы давно просто сложился пополам, ну или больше бы походил со стороны на ужастик, чем на что-то адекватное.       Это перебор. Арсений не может быть реальностью. По крайней мере потому, что в реальности, которую он знает, наёмники не танцуют так...       Наёмники вообще не танцуют!       Антон уверен, что не дышит. Лёгкие отказали от такого представления, а если бы даже он и дышал, то воздуха бы ему все рано катастрофически не хватало. Его бы забирал без остатка каждый чёртов изгиб напротив, каждое очередное блядское движение, каждый открытый участок бледной кожи, каждый перелом света на самоуверенном лице, каждая брошенная сопернице ухмылка, каждая волнистая прядь, каждый взмах тонких рук, каждый палец, блуждающий по телу, каждый...       Взгляд.       Что-то внутри издаёт протяжный стон и летит вниз, не желая больше сопротивляться.       Арсений падает вниз и, смотря прямо ему в глаза, начинает трахать пол. Он делает это красиво и резко, но в тоже время плавно и изящно, так искусно, как будто тренировался месяцами, закусывает губу и ни на мгновение не отрывает испытывающего взгляда. Жаркого взгляда, бессовестного и абсолютно беспощадного в своём полыхающем огне.       Антон рвано выпускает оставшийся в лёгких клочок бесполезного воздуха и пару секунд смотрит в ответ, добровольно превращаясь в пепел, сгорая по частям, охваченный чужим беспощадным пламенем, а после, чуть приподняв подбородок, выразительно скользит взглядом по подвижному разгоряченному телу, сжимая обшивку подлокотников кресла в своих пальцах до хруста кожи.       Почему, сука, он такой горячий и такой возбуждающий? Почему такой... невыносимый...       Антон вдруг ясно понимает, что ещё немного такого шоу и меньше самоконтроля в собственной голове, и он бы точно кончил прямо здесь. Даже без рук.       На завершающих аккордах песни Арсений грациозно встаёт, до последнего не отрываясь от его поплывших глаз, и поворачивается к девушке на второй половине сцены. Та, невероятно эффектная фигуристая блондинка, улыбается ему заигрывающе и, подойдя вплотную, заканчивает их мини выступление сексуальным движением: проводит рукой от его шеи до самого низа живота, параллельно сползая на колени и смотря на людей в зале. Получается настоящий эротический бум.       Антон уводит заторможенный взгляд вниз, чувствуя внутри не сильный укол чего-то... острого. Это не совсем ревность, но ему почему-то не приятно наблюдать, как девушка, следом за своей выходкой, под всеобщие аплодисменты и свист толпы шепчет Арсению что-то на ухо, после чего забирает у него телефон, который тот поднял с пола, и что-то там печатает. Когда отдаёт его обратно, Арсений улыбается ей, после чего приобнимает за тонкую талию и наконец спускается в зал. — Очень хочу пить, — говорит он, тяжело и сбивчиво дыша, и бесцеремонно цепляет Антона за руку, увлекая за собой.

      Тот прокашливается, отгоняя все ещё мерцающий перед глазами пейзаж чужих изгибов и силой возвращая мозг в рабочее состояние, и поднимается с кресла, надеясь, что его достаточно крепкое возбуждение не сильно заметно в полутемном разноцветном освещении клуба. Он, следуя за Арсением через столы, замечает, как все вокруг, даже взрослые мужики, на коленях которых пляшут девочки из эскорта, пожирают того глазами полными желания, оборачиваются вслед и бросают приятные комплименты насчет танца.       Кажется, натуралов в этом клубе не осталось.       В один момент у Антона даже появляется глупое желание спрятать Арсения где-нибудь подальше от чужих взглядов или хотя бы застегнуть его противную рубашку до самого горла, чтобы только на того так плотоядно не смотрели.       Как Арсений вообще умудряется это делать? Производить на всех такое сногсшибающее впечатление, являясь хладнокровным убийцей? Всё-таки неправильный он наёмник. Не настоящий. В нем все, блять, от начала до конца не так. Антон обязательно докопается до правды. Он узнает, почему и в какой момент тот посчитал себя способным убивать... — Тебе заказать что-нибудь? — тем временем беспечно спрашивает Попов, когда они подходят к барной стойке. В клубе их три в разных частях зала, так что толкучки, как это обычно бывает в других заведениях, нет. — Что предложишь? — интересуется Антон, присаживаясь на барный стул и оглядывая его с ног до головы внимательным взглядом. Целый и невредимый. Хотя, если бы с ним что-то случилось и он, например, был ранен, то так не танцевал. — «Секс на пляже», — отвечает Арсений. — Допустим, а из напитков? — Антон поддаётся на провокацию, после цепко хватая довольный прозорливый взгляд.       Арсений облизывает губы и смеётся, отворачиваясь. — Две голубые лагуны, — просит он у подошедшей девушки за стойкой, обворожительная ей улыбаясь. — Блять, это ужасно, — сквозь смех сипит Антон и прикрывает лицо руками, когда та отходит от них.       Арсений смотрит на него и тоже смеется, шаловливо жмурясь и мило морща свой чудный нос. После они поворачиваются к бару и наблюдают, как мастерски и красиво девушка за ним орудует с барными инструментами, устраивая целое небольшое представление. В конце, под их благодарные хлопки, она с улыбкой протягивает им два бокала с голубой блестящей жидкостью и украшением в виде сахара и апельсина с цветочками. Арсений проводит картой по терминалу и, схватив свой бокал в руки, поворачивается к Антону, качаясь на высоком стуле и смотря на него так искристо, что только и лови сыпящиеся отовсюду голубые огоньки. — Где научился так танцевать? — спрашивает Антон, передвигая бокал по стойке и непроизвольно улыбаясь ему, потому что синие в диодах клуба глаза напротив слишком ярко светят и забавно играются с ним, не отпуская от себя. — Красиво? — Арсений потягивает алкоголь через черную трубочку, внимательно смотря на него из-под ресниц.       Антон медленно растягивает уголок губ в улыбке, легко поддаваясь на очередную провокацию. Он скучал по нему. Боже... Он и правда так сильно скучал по нему... — Красиво, — соглашается он еле слышно, почти одними губами, — более чем.       И он готов повторить это ещё тысячу миллионов раз только ради одной этой чуть смущённой улыбки, которая сразу же расцветает на лице Арсения.       Антон тут же пугается своих мыслей и слишком резко уводит взгляд, отпивая коктейль. — Господи, — шепчет он почти в ужасе, прикрыв глаза на секунду. Что они делают?       Они не виделись всего ничего, почему его так сильно кроет? Может, это все тупое наваждение от недавнего возбуждения? У него давно никого не было, организм требует...       «Ага, поэтому тебя ведёт от его улыбки сильнее, чем от любого другого чужого тела рядом. Такой себе поломанный животный инстинкт, Антон», — тут же язвительно и скептично отвечает внутренний голос, делая все ещё хуже. — Всё хорошо? — Арсений, перекрикивая музыку и его разборки с самим собой, наклоняется совсем близко, кладя ладонь на его бедро в качестве опоры.       «Ничего, блять, хорошего», — хочется рявкнуть Антону.       Он поворачивает к нему голову, прикладывая все силы, чтобы не смотреть на его открытую полурасстегнутой рубашкой грудь, на которой играются разноцветные огни и лазерный свет, на его шею с тонкими цепочками, которым позволено её касаться, на распахнутые губы, до которых вдруг нестерпимо хочется дотронуться самому... — Ты зачем меня позвал? — Антон наклоняется к уху Арсения, стараясь спрятать за деловым тоном, как сильно его сводит с ума горячая рука того, лежащая на его бедре. Кажется, она прожигает кожу даже через плотную ткань штанов, действуя разрушительно на почти схлынувшее возбуждение. Слишком приятно. Слишком хочется большего. У него нет фетиша на публичность, но ещё немного таких игр и он завалит того прямо на этом барном столе, наслаждаясь этим потрясающим телом, каждым его изгибом и одновременно завистью окружающих. И быть может, тогда его наконец отпустит вся эта хрень, что каждый раз творится между ними, стоит им оказаться рядом... — Хотел посмотреть, приедешь ли ты, — Арсений тянет лисью улыбку и не отстраняется, продолжая находится до спёртого дыхания близко, и, вероятно, он прекрасно понимает, какой эффект производит.       У Антона почти кружится голова. Он еле сглатывает скопившуюся слюну во рту. Ему определённо нечем дышать, и хочется вывалиться наружу и за раз выкурить пачку сигарет, чтобы вернуть себе привычный контроль, однако он тоже не отстраняется, позволяя продолжать себя лапать, сдвигать пальцы опасно выше и жарко дышать в свои сжатые губы. — Я приехал, — его голос твёрдый и даже немного сочащийся раздраженнием, и он наклоняется ещё чуть ближе к Арсению, с вызовом смотря прямо ему в глаза и крепко перехватывая его ладонь почти у своего паха, — что дальше? — У меня есть для тебя кое-что, — Арсений хмыкает, но вовсе не разочарованно, скорее заинтригованно, после чего один раз сжимает пальцы на его бедре и отстраняется, садясь на своём стуле ровно. — Небольшой подарок.       Антон глубоко вдыхает и физически ощущает, как становится легче и с тела скатывается напряжение, до этого с пугающей скоростью закручивающееся спиралью внизу живота. Однако он не успевает ничего ответить, так как из-за его спины возникает какой-то парень. Антон поднимает на того взгляд и вперивается им в знакомое лицо.       Какого... Это же тот наглый курьер, что привез ему розы...       Знакомый незнакомец отдаёт что-то Арсению и поворачивает голову к нему, совершенно нахально подмигивая. — Привет, — издевательски весело бросает он, а затем снова обращается к Арсению: — Не опаздывай, не хочу всю ночь дышать пылью из-за тебя. — Есть сэр, — насмехается над ним Попов, проговорив это как можно серьёзнее, но со саркастичной улыбкой на губах и отсалютовав ему поклоном. — Это кто? — прямо спрашивает Антон, когда парень уходит. — Алекс, — безразлично отвечает Арсений, повернувшись к залу и внимательно рассматривая людей, — племянник Гальцева.       Антон поднимает брови, пару секунд переваривая новую информацию. — Ещё с самой первой встречи понял, что проблем с самооценкой у него нет, — выносит он вердикт. — Оооо, это мягко сказано, ты ещё не знаешь... — Арсений осекается, резко поворачивая к нему голову, — «с самой первой встречи»? Ты о чем? — О тех розах, которые ты отправил через него... — Антон не договаривает, смотря как Арсений сначала смешно не догоняет, выражая на своем лице полнейшее замешательство, а потом начинает нервно смеяться. — Вот же сука, — тянет он, ставя руки на колени и качая головой. — Я так понимаю, это не он должен был привезти цветы? — Не он, — Арсений всё ещё едко смеётся. — Ммм, — задумчиво тянет Шастун, опустив взгляд на свои пальцы. — Очевидно, что ты ему не безразличен, — он говорит это почти без чувств. Всего-навсего констатирует факт, как ему кажется, потому что отчётливо помнит слова этого Алекса, когда тот притащил к нему домой зелёные розы.       «Ну нет, я был бы рад, конечно, забрать их, если бы они предназначались мне, но, к моему большому сожалению, они для вас».       Антон передумал, он всё-таки что-то неприятное чувствует по этому поводу... — Не смеши, — фыркает Арсений, — он любит только себя и только сам себе не безразличен. Единственное, кого он может хотеть, так это свое отражение в зеркале.       Антон усмехается, но ничего не отвечает. Ага. Как показал сегодняшний вечер, все они асексуалы и натуралы до первого Арсения. — Давай уйдём отсюда, — тот поворачивается к нему с улыбкой, от которой внутри все моментально сворачивается, как в стиральной машине.       И зачем только он так мило улыбается?       Антон уверен, что самое страшное оружие, которое только могла придумать против него вселенная, это вот такая робкая улыбка на губах напротив.

      Он кивает, и они идут к гардеробу, чтобы забрать верхнюю одежду, а затем покидают клуб, выходя на холодные московские улицы. Из-за того, что они находятся почти в центре города, да ещё и рядом стоит огромный отель, пару баров и ресторан, людей здесь много. То и дело повсюду раздаются сигналы машин, застрявших в пробке, чужие громкие голоса, смех и музыка, доносящаяся с развлекательных заведений. Ярко, богато, у всех на виду — совсем негде спрятаться от посторонних глаз. — И часто ты проводишь такие перфомансы? — спрашивает Антон, поежившись от морозного ветра и растерянно осмотревшись по сторонам. — Это был эксклюзив, — Арсений хитро стреляет в него глазами и движется куда-то вперёд. — Повезло, — хмыкает Шастун, шагая вслед за ним. — Алекс сказал, чтобы ты не опаздывал, тебе куда-то надо? — Не бери в голову. Гальцев просил подъехать, как освобожусь, — Арсений целенаправленно идёт вдоль дороги к пешеходному переходу на другую сторону, где находится парк и красивый вид на набережную.       Антон следует за ним чуть позади. Ему жутко хочется закурить, но чувство дежавю не даёт этого сделать. Он не жаждет повторения прошлой концовки их сюжета, когда они раскуривали одну сигарету на двоих, поэтому пока стойко терпит. — Это твоя тачка? — спрашивает Попов, когда видит, как он протискивается между двух машин и бережно проводит по одной из них рукой, словно бы гладя. — Ага. — Обалдеть! — Арсений присвистывает, — Koenigsegg CCXR Trevita. Их же всего две во всем мире. Ты везунчик, — он проводит пальцами по серебряному капоту, — отделка из углеродного волокна с алмазным плетением, уникальное двойное заднее крыло, углеродно-керамические тормоза с ABS и система контроля шин. Ахуеть. — Тоже любишь тачки? — удивлённый такими познаниями, спрашивает Антон. — Только самые крутые, — не отвлекаясь от рассматривания металлического монстра, произносит Арсений, — как-то одна из таких малышек мне жизнь спасла, после этого и стал разбираться на всякий случай. — Расскажешь? — Если расскажу, ты все равно не поверишь, — Арсений смеётся и отрывается от машины, сверкнув насмешливым взглядом и возобновив движение в сторону парка.       Антон фыркает и, посмотрев по сторонам, переходит дорогу вслед за ним. Они выходят на пустынную тропинку, идущую сквозь мрачные деревья, редко освещаемые белыми фонарями, и идут ближе к набережной, где света становится немного больше. Ночной холод морозит руки и лицо, забирается под одежду, сковывает движения. По крайне мере, Антон уже чувствует, как начинает замерзать его задница, и шмыгает красным носом, зато Арсению будто бы все равно: шагает такой весь в своей серой дутой куртке и не парится ни капли. Ещё и походка у него эта невъебенно ровная, осанистая и дохуя важная, как у какой-то модели. Честно, Антон уже не удивится, если у того и в этой сфере окажутся познания. Он уже вообще ничему не удивится, потому что заколебался удивляться. Он ни с одним человеком в своей жизни так не удивлялся, сколько удивляется с Арсением, как бы странно это не звучало.       Удивительный он человек, этот Арсений. — Держи.       Антон останавливается, когда тот, оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, оборачивается и, выудив из кармана белый плоский кружочек, протягивает его ему. — Что это? — Антон смотрит вниз. — Ну... важная биоразработка, что доверили Белому.       Шастун резко поднимает глаза на затаившиеся голубые и смотрит в полнейшем недоумении. — Какого... хуя?       Арсений, явно ожидавший не такой реакции, издаёт растерянный смешок. — Ты спрячь её на время где-нибудь. Белый не знает, кто к этому причастен, но и он, и те, кому это устройство принадлежит, будут искать его. Так что, как только с ним будет покончено, нужно обязательно отдать это, чтобы не было проблем, — он серьёзно смотрит на заторможенное лицо перед собой, — хорошо? — Как... Как ты... — Антон открывает рот и закрывает его обратно, медленно протягивая руки к странному устройству, которое он уже и не надеялся заполучить. — Но... — Ты хочешь знать, как я это сделал? — Арсений пытается выглядеть непринуждённо, но видно, насколько сильно его голубые глаза блестят самодовольством. — Допустим, я выждал, когда люди Белого поедут перепрятывать устройство, и перехватил их конвой, а там и охраны не так-то много было, по крайней мере, меньше, чем в комплексе, и искать особо не нужно, бегая по комнатам. Берёшь самый бронированный ящик и сваливаешь, — он, глядя в зелёные нахмурившиеся в недовольстве глаза, вкладывает биомеханизм в его руку. — Твою мать... — Антона накрывает осознанием и он делает шаг назад, все ещё пребывая в шоке, — так это был твой план с самого начала...

«— Ничего, — Арсений поднимает руки в защитном жёсте. — Но можно уточнить? Ты сказал, что в случае провала - груз перепрячут?

— Да. Я в этом стопроцентно уверен.

— Мг. Хорошо, — Арсений довольно хмыкает и поджимает уголки губы, не давая им растянуться в улыбку.

— Что «хорошо»? — вздыхает Антон, смотря на его отчего-то слишком самодовольное и сияющее лицо, словно тот придумал план не меньше чем по спасению мира.

— Пусть едут Горбачевы. Я уверен, у них всё получится, — издевательски бодро проговаривает Арсений, взмахнув кулачком».

— Это не было планом, — возмущается Арсений, — просто одним из вариантов развития событий. — Ты, блять, использовал Горбачевых как наживку! Знал, что они спугнут людей Белого и те побегут прятать эту хрень! — Антон пытается говорить с наездом, но в голос все равно просачивается неподдельное восхищение. — А если бы они пострадали? — Ты меня хочешь обвинить в этом? — Арсений приподнимает брови. — Не я же их отправил на заранее провальную миссию. — Но ты мог бы предупредить, чтобы они сильно не рисковали! Мог бы рассказать мне о своей идее! — Ну ты же в них ни капли не сомневался! — повысив тон, как-то обиженно вдруг выпаливает Арсений.       «...а во мне — да!» — читает Антон между букв и в его взгляде до того, как тот уводит глаза в сторону, рвано выдыхая.       Он тоже выдыхает и мотает головой. — Ты ебанутый, — подводит он итог, пряча устройство в карман. — Не стоило так рисковать. — Это не было сложно, и мне помог Алекс со своими друзьями, — бурчит Арсений, смотря куда-то в сторону. — Замечательно, — колко бросает Антон, закидывая руки в карманы и тоже утыкаясь взглядом куда-то далеко. Теперь у него появляется стойкое ощущение, что он его расстроил и должен извиниться... Он ведь и правда его недооценил... — Я, наверное, пойду, — Арсений прочищает горло и трогается вперёд, наверняка, сочтя такое долгое молчание за нежелание разговорить о чем-то дальше. — Арс, — Антон хватает его за локоть и осекается, — то есть, извини, Арсений... — Можно и «Арс», если хочешь, — не поднимая глаз, тихо говорит тот, замерев на месте. — Главное не «Сеня». — Арс, — мягко произносит Антон, стараясь заглянуть в его глаза и крепче обхватывая пальцами его руку, — спасибо за помощь. Я это очень ценю, правда. Просто я... волновался... когда ты пропал, — слишком искренне признается он, чувствуя, как часто начинает биться сердце, само пугаясь такой откровенной правды.       Арсений поднимает на него внимательные глаза, смотрит долго, хмуро и недоверчиво, после чего кивает, плавно выпутывается из его хватки и направляется вперёд по дорожке вдоль набережной. — Не стоило, — тихо говорит он, когда Антон присоединяется к нему, вышагивая на достаточном расстоянии. — Сергей сказал, что твоё фото выставили на... рынок? Или как это у вас называется? Ты узнал, кто это сделал? — Антон не знает, почему остаётся и куда они идут, он просто разглядывает тёмную воду, в которой плавает свет от фонарей. Долго залипает в ней, хмурясь на свои странные мысли о том, что даже так ему с Арсением слишком комфортно и не хочется никуда уходить. — Да, я решил эту проблему, — неохотно делится тот, тоже задумавшийся о чем-то своём. — Триптихов мне помог. До сих пор поражаюсь тому, откуда он все и про всех знает.       «Все и про всех знает».       Антон цепляется за эти слова, как за последнюю соломинку утопающий. Значит, у него все ещё есть надежда? — А как твой живот? Лицо, конечно, тебе хорошенько разукрасили, это я заметил, — Арсений неожиданно останавливается под светом одной из ламп и поворачивается к нему. На его лице мелькает обеспокоенность и толика злости. — Я слышал, тебе сильно досталось. Чёртов Белый! Двадцать два человека на одного! У самого, небось, кишка тонка была выйти с тобой один на один! Как трус отправил своих шестерок. Ты молодец, расправился с ними, хотя тот мужик у будки охраны... Я на мгновение подумал, что... — Арсений затухает и уводит взгляд, — неважно. Хорошо, что у них ничего не вышло. Только вы со Славой теперь оба бездомные?       Антон, немого поражённый его таким пылким негодованием и неравнодушием, отмирает от некоего ступора и кивает пару раз. — Со мной уже все нормально, живот почти зажил, а вот с переездом и правда пришлось заморочиться, — он уходит от внимательного взгляда к бетонному ограждению и опирается на него задницей, но уже через мгновение замирает в пространстве. — Стой, откуда ты знаешь столько подробностей об той драке?       Арсений в который раз слишком показательно уводит глаза вниз и поджимает губы. — Сам себя сдал, да? — Арсений??? — Посмотрел по камерам, — сдается тот, виновато улыбаясь. — У тебя есть доступ к камерам в моей многоэтажке? — не веряще и скептично произносит Антон, отлипая от бетона и складывая руки на груди. Он смотрит в его бесстыжую что-то скрывающую рожу и вообще ничего не понимает. — Ну... типа того, — мнётся Арсений, явно что-то недоговаривая. Он мило закусывает губу, следя за его реакцией и переминаясь с ноги на ногу. — Допустим, — вздыхает Антон, напомнив себе, что решил ничему не удивляться. — Зачем ты вообще смотрел те записи? — он настороженно ожидает ответа и почему-то уже заранее боится его. — Ну... Так. Чисто стратегически, — Арсений продолжает юлить, рассматривая яркий светящийся мост вдали за его головой. — Возможно, хотел посмотреть, на что ты способен... — Блять, — Антон мотает головой и нервно смеётся, — ты знаешь, что ты супер странный? И мы же уже с тобой как-то дрались пару раз, там не насмотрелся? — «Дрались»? — Арсений насмешливо улыбается, — нееет, скорее боролись за территорию, как два дворовых кота. Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это ещё в том... — Подвале? — помогает ему Антон, поведя бровью и приподнимая подбородок. — Нет, там меня мог убить ты, а я хотел сказать про резиденцию Артёма.       Разрезая их вспыльчивые взгляды и расстояние, что стоит преградой между ними, по дорожке проходит молодая парочка с собакой, из-за чего приходится на некоторое время замолчать.       Те события, которые они описывают... Антону кажется, словно это было сто лет назад... Ещё одно поганое напоминание, как сильно все поменялось за каких-то два гребаных месяца. Страшно подумать, что изменится ещё через два... Станут лучшими друзьями и будут ходить к друг другу на чай?       Смешно. — Хорошо, и на что, по твоему, я способен? — мягко улыбаясь, вопрошает Антон, когда влюблённая парочка отходит достаточно далеко. — Ну... Ты неплохо дерешься, очень неплохо. Я даже удивлён. Но техника у тебя все равно сильно страдает. Ты действуешь импульсивно и выдаешь свой следующий удар ещё до того, как замахиваешься, — монотонно перечисляет Арсений, — не умеешь работать с активной контратакой, защищаешься, когда надо нападать и наоборот нап... — Все-все-все, ладно, на сегодня достаточно, учитель, — смеётся Антон, выставив руки вперёд, — я знаю, что я не супер боец, как ты. — Прости, — Арсений тихо вторит его смеху, опустив глаза под ноги, из-за чего его угольные волосы красиво спадают на лицо. — Меня просто обучали профессионалы, но для человека, которого учили улицы, ты необычно хорош.

      Антон весело фыркает. — Спасибо за комплимент, — он долго любуется, как тот играет носком ботинка с небольшим камешком на дороге. — Ты мне, кстати, жизнь спас.       Арсений тут же поднимает на него заинтересованный взгляд. — Своим уроком, — поясняет Антон, — помнишь, когда я пришёл к тебе домой в понедельник, ты провернул эту крутую штуку с пистолетом. Мне пригодилось. — А, — Арсений качает головой, усмехнувшись и двумя руками заправив волосы назад. — Приятно слышать, — он продолжает стоять в шагах десяти от него, сложив руки на груди и робко улыбаясь куда-то в асфальт. — Может, как-нибудь дашь мне ещё пару уроков? — хитро спрашивает Антон и сам подходит ближе, потому что так много расстояния между ними создаёт лишний холод, кусающий щеки и пальцы. А им нельзя мерзнуть. У них и так внутри у обоих слишком много льда, накопившегося с годами и превратившегося в острые шипы.       Подходи не подходи близко, а все равно убьет. — Да, как-нибудь надо обязательно, — с нарачито серьёзным видом отвечает Арсений, так же хитро стреляя в него глазами. Его волосы, лежащие волнами за ушами, красиво переливаются и бликуют в свете фонарей, ресницы падают на кожу длинными тенями, а еле заметная усмешка на розовых искусанных губах беспощадно манит взгляд на себя.       Они отчего-то слишком долго смотрят в глаза друг друга, и вечность пугается, боясь стать следующей. — Твоя рука зажила? — Антон, оборвав появляющийся блик странной печали в чужом взгляде, бесцеремонно берет его ладонь в свою, рассматривая затянувшиеся раны. — Твоими молитвами, — тихо шутит Арсений и внимательно следит за ним. — Козёл, — Антон фыркает, медлит пару секунд в нерешительности, а потом хватает вторую его ладонь. — У тебя пальцы жуть какие ледяные. Давай их сюда. Погрею хоть чуть-чуть, — он, отгоняя всполошенные хаотично бегающие в панике мысли о том, что его поведение переходит все границы допустимого и то, что он делает совсем перебор через забор, обхватывает руки Арсения и кладёт их в карманы своего кожаного бомбера с меховой подкладкой, накрывая их там своими пальцами.       Арсению приходится сделать шаг ближе к нему, чтобы было удобно стоять в таком положении. Он прерывисто дышит через рот, выпуская белый пар и недоуменно смотря вниз. Все порывается что-то сказать, но словно задыхается и никак не может решиться, только облизывает высохшие губы раз за разом.       Впрочем, их бы тоже не помешало согреть...       Вот только это уже совсем безумство. Это обрыв высоченной скалы. Это глубокий бушующий океан снизу. Это могут быть пираньи, вонзившиеся в кожу. Это могут быть рифы, оставляющие шрамы. Это может быть шторм, вынуждающий захлебнуться водой. Это может быть чужая пощечина, заставляющая выпустить воздух и пойти ко дну...       Антон отгоняет мысли, не позволяя себе дать заднюю, и сжимает пальцы Арсения в карманах крепче, умиляясь с его этого растерянного, почти испуганного вида, подрагивающих ресниц и искусанных губ, редкого дыхания и застывшего в одной точке взгляда, явно полного сомнений насчёт происходящего и его реальности.       Антон тщетно пытается остановить своё скачущее сердце, в страхе отчаянно просящее сделать шагов сто назад и как можно скорее. Однако в какой-то момент то лишь заходится ещё быстрее, обдавая тело мурашками и такой невероятной теплотой, когда чужие пальцы вдруг не смело касаются его собственных, поглаживая, что весь холод сворачивается клубком и улетучивается вместе с паром из губ, растворяясь в ночи.       Арсений поднимает голову и все так же потерянно, неразборчиво и выискивающе смотрит ему в глаза. Бегает от одного его зрачка к другому и хмурится непонятливо, видимо, так и не найдя всего того, что смогло бы ему помочь. Как будто Антон что-то от него прячет. Смешно. Он ведь белый лист, а тот пытается найти чернильное пятно, не веря в его чистоту.        В конце концов Арсений замирает взглядом на его губах и грустно усмехается. — Моя мама тоже так делала в детстве, когда мне было холодно, — тихо говорит он и, не давая Антону вставить даже звука, неожиданно шкодливо улыбается. — Кто последним добежит до твоей машины - тот полный лох, — и, вытащив руки с его карманов, тут же срывается с места.       Что?..       Антон пару секунд растерянно хлопает глазами, смотря в чужую удаляющуюся спину, а потом до него доходит смысл сказанного и он бежит вперёд сломя голову.       Когда они несутся по парку к дороге, Антон Арсения почти нагоняет. Ноги то у него будут длиннее, хоть тот и бегает до ужаса быстро. Однако, когда до машины остаётся совсем чуть-чуть, он специально сбавляет скорость, давая Арсению первым дотронуться до серебряной крыши. Может, он бы и так не догнал его, а может и догнал бы, разницы совсем нет, когда тот начинает звонко и радостно смеяться, пританцовывать и хлопать в ладоши, как ребёнок, которому родители купили желанную игрушку.       Антон кивает, сощурившись и тяжело дыша, пытается не вторить его улыбке, но губы сами собой растягиваются. — Заткнись, — с перебивами на тяжёлое дыхание кидает он, когда Арсений тычет в него пальцем, многозначительно и весело подмигивая. — Ладно-ладно, котенок, — сдается тот, тоже преводя дыхание в порядок и оперевшись руками о капот, — в один момент я даже было подумал, что ты меня обгонишь.       Антон шуточно кривляется в ответ, выражая своим лицом язвительное «ну спасибо большое». — Подкинешь меня? — уже серьёзнее спрашивает Арсений, поправив растрепавшиеся пряди волос.       Антон достаёт со скрытого кармана ключи в виде небольшого прямоугольного слитка из чистого серебра и выключает сигнализацию. — Может, хочешь за руль? — спрашивает он, остановившись у двери. — Нет, хочу посмотреть, как ты водишь, — Арсений выглядит воодушевившимся и залазит на пассажирское.

      Они несутся по городу, проделывая резкие маневры там, где это позволяет трасса и отсутствие других машин. Антон выжимает газ в пол, красуясь возможностями своей любимицы и наслаждаясь восторженными присвистываниями Арсения рядом, который расказывает, что так искусно лихачить не умеет, но скорость обожает и сам иногда любит погонять. По дороге они обсуждаю другие первоклассные тачки, делясь кто на чем катался, много шутят и смеются.       Когда через час они притормаживают у какого-то старенького двух этажного здания, то оба выходят из салона на улицу. — Ты нереально круто водишь. Думаю, тебе тоже есть чему меня научить, — с улыбкой говорит Арсений, настороженно оглядываясь на строение позади и снова находя его спокойные зелёные глаза. — Спасибо, что подвез.       И снова все повторяется, как в прошлый раз, стоит только промелькнуть поблизости чему-то, хоть немного связонному с его жизнью. Улыбка на его лице почти тускнеет, а взгляд тяжелеет и наполняется холодом, однако Антон, заметив это, успевает среагировать быстрее, чем внутреннее демоны того заберут все себе окончательно. — Спасибо в карман не положишь, — с хитрецой замечает он, ненадолго прикаснувшись к его запястью, чтобы заземлить, а после оперевшись о машину. Он разглядывает чужое лицо: улетевшие грозовые тучи в голубых глазах, чуть поджатые губы, распахнутую куртку и ту же с ума сводящую черную рубашку, открывающую вид на подкаченную грудь с кучей родинок.       Интересно, у него их так же много по всему телу? — Ммм, и что же мне делать? — Арсений легко принимает правила игры и подходит ближе, изображая наивность, но при этом насмешливо вытягивая уголок губы.

Что между нами,

уже не скроем

— Можешь прислать его с цветами, — ровным тоном с полуулыбкой отвечает Антон, не двигаясь, когда тот останавливается совсем близко, почти перехватывая его дыхание.       Арсений удивленно выгибает бровь. — Я думал, что тебе не нравится. — Мне и не нравится. Ты ведь явно издеваешься, — подтверждает Антон, спокойно глядя в его пристальные голубые глаза, чуть приподняв подбородок, — но я привык к их присутствию в своей квартире... — он уже не уверен, что имеет ввиду цветы, — так что не останавливайся. — Ну, раз уж ты не останавливаешь, — Арсений довольно хмыкает, ставя руки по бокам от его тела на крышу машины и придвигаясь ещё ближе. — Может, есть какие-то пожелания?       Кажется, он спас ураган, который теперь утопит его корабль... — Никаких, — Антон мотает головой, завороженно застыв взглядом на чужих губах, и почти шепчет: — хочу и дальше разгадывать твои загадки. Кстати, так и не спросил, к чему были зелёные розы? — Ни к чему, — вторит ему шепотом Арсений. Они стоят так близко, что, кажется, словно дышат дыханием друг друга. — Просто отлично подходили к василькам. — Совсем не подходили, — еле различимо произносит Антон, утопая в чужих глазах.       Арсений ласково улыбается, а затем, поддавшись вперёд и оставив между их губами не здоровый отчаянно вопящий сжечь его миллиметр, выдыхает: — Совсем, — и в ту же секунду резко отстраняется, убирая руки с машины. Он стреляет на поражение тёмными зрачками в светлой лазурной радужке и, прежде чем развернуться к лестнице в здание, кидает абсолютно беззаботное: — До скорой встречи, котёнок. Береги себя.

Бушуют чувства между

нами, вызвав шторм

      Антону хочется сползти вниз на землю и крепко зажмурится, но он только безотрывно смотрит в спину, все дальше отдаляющуюся от него, и учится заново дышать без чужого дыхания напротив.       Это пройдет. Все пройдёт. Это не серьёзно. Всего лишь игры. Баловство. Ребячество...       Повторяет он про себя.       Тогда какого хрена ему, оказывается, так сильно хочется его поцеловать? Разве обычное баловство и ребячество могут быть такими желанными?       Антон уже было дёргает за ручку машины, чтобы уехать как можно дальше и там разлагаться под неутешительными прогнозами, свалившимися на него словно бетонные плиты, как замирает на месте и задумчиво смотрит на вход, виднеющийся вдали.       У Арсения же встреча с Гальцевым...       В голове так не кстати всплывает разговор с Матвиенко, где тот сказал, что Юрий Николаевич единственный, кто все знает, и мозг упрямо тычет этим фактом прямо в лицо.       А что если... Если это единственная возможность что-то узнать?       Антон закусывает губу, полнясь сомнениями, и оглядывается по сторонам, мнется на месте и крутит пальцы, не находя сил определиться.       Это жутко плохо и некрасиво. Арсений скорее всего его убьёт, если узнает. Это опасно. Он может лишиться его всяческого доверия и все усложнить к чертям, но... Это ведь такой шанс...       Будь что будет.       Антон затыкает пробкой испорченной уверенности трезвый голос разума, ставит машину на сигнализацию и поднимается по лестнице наверх, останавливаясь возле деревянных старинных дверей и с удивлением замечая табличку-расписание, а сверху надпись «Библиотека района Курьяново» большими заглавными буквами. Он дёргает ручку — открыто. Хотя лучше бы было не. Теперь ему уже не остановиться.       Он осторожно заходит в абсолютно тёмное помещение, где не горит ни одной лампочки, а окна завешаны плотными шторами, приходится достать телефон, чтобы включить экран. Фонарик будет слишком ярким и его могут заметить, а вот тусклый свет от экрана блокировки даёт достаточно видимости, чтобы элементарно осмотреться и найти лестницу наверх. Наверняка, все будут там.       Антон беззвучно, прислушиваясь к стоящей вокруг тишине, движется на второй этаж. Когда он останавливается возле дверей и приоткрывает их на сантиметров десять, то замечает двух молодых ребят, что-то обсуждающих между собой на входе в большой полутемный главный зал.       Не трудно понять, кого они охраняют.       Антон, замерший на месте, даёт себе последний шанс образумится и уйти. Поступить правильно в конце концов. Однако слова Серёжи не дают ему покоя. Да и Балабанов говорил про доверие... а ещё просил разузнать про ключи. А может, он вообще узнает о Попове что-то такое, что навсегда отвернёт от него? Он не станет гордиться собой, но если это единственный вариант приоткрыть завесу тайны, то стоит хотя бы попытаться.       Антон надевает на голову капюшон, чтобы не запалить лицо, и выходит в коридор, обращая на себя внимание охраны. — Это ещё кто такой? — спрашивает молодой блондин у своего коллеги, хмурясь и напрягаясь. — Мы разве ещё кого-то ждём? — Сейчас узнаем, — отвечает высокий парень в очках, и они вместе шагают навстречу. — Приятель, ты к кому?       Антон не отвечает. Он дожидается, пока те достаточно приблизятся, после чего резко выхватывает пистолет из кобуры блондина и одним прицеленным ударом рукоятки по голове вырубает его, следом скручивает второго в удушающий захват, затыкая ему рот свободной рукой и отпуская только тогда, когда тот перестаёт сопротивляться и закрывает глаза. Далее, убедившись, что никто ничего не услышал и из охраны больше никого нет, он затаскивает тех в какую-то маленькую подсобку с моющими принадлежностями, связывает им руки и рот тряпками, после чего выходит, подсовывая одну из швабр под ручку двери.       Ну вот. Могло быть и сложнее.       Антон ещё раз оглядывается по сторонам, ведёт глазами по потолку, чтобы убедиться, что в коридоре нет камер, а затем движется в сторону большого зала на еле различимые голоса и один горящий в центре клочок света, освещающий только пространство, где расположились пару диванчиков и стол. Бесшумно петляя сквозь высокие полки, он уже отчётливо различает силуэт Гальцева, говорящего что-то рядом стоящему Алексу, и Арсения, лежащего на диване. Антон подкрадывается достаточно близко к ним и прячется за ближайшим стеллажом, раздвигая пару книг, чтобы было больше видно, что происходит.       Где-то в груди тлеет опасное предчувствие чего-то не хорошего. Сердце отстукивает неизбежностью разочарования, но ему плевать, он должен знать. Он хочет знать. Ему нужно докопаться до правды. Ведь только тогда станет понятно, можно ли Арсению доверять. Стоит ли подпускать его к себе ближе или же лучше попытаться стереть его из своей головы и не сокращать последний клочок расстояния, что остался между ними, пока не стало совсем поздно. Только так он сможет без сомнений и вечно маячущего кровавого прошлого смотреть в его голубые глаза. Только так он сможет ему верить. Только так наконец позволит стать ближе...       А надо ли ему весь этот набор, он уже потом разберётся.

°°°

— Ну и сколько мы ещё будем ждать? — в абсолютной тишине библиотеки, где ничто не шевелится, подобно пыли на старых обложках книг, спрашивает недовольно Алексей, примостившийся возле шкафа с антиквариатом и сложивший руки на груди. Он от скуки разглядывает узорчатый потолок и нервно дёргает носком, от чего по полу разлетаются еле слышные удары резиновой подошвы. — Алекс, — с упреком затыкает его Гальцев, до этого размеренно курящий сигарету, а сейчас тушащий её о дно железной тарелки. — Что? — качает плечами племянник. — Он сюда поспать пришёл? Мало того, что мы ждали, пока он приедет, так ещё и ждём, пока его величество соизволит заговорить. — Тише! — шикает Юрий Николаевич, вставая и смиряя того гневным взглядом. Он подходит к коричневому кожаному дивану, где расположился Арсений, и отводит его рубашку в сторону, рассматривая недавно пораненное из-за взрыва плечо. — Принеси мне порошок, который я просил тебя купить. — У него что рук нет? — с кричащим возмущением на поморщившимся лице, вопрошает Алекс, глядя то на серьёзное лицо своего дяди, то на безмятежное Арсения, который даже глаза не считает нужным открывать. — Можешь помолчать и сделать, что я тебя прошу? Если нет, то иди домой. Твоя мама, вроде, говорила, что приготовит твой любимый черничный пирог на ужин. — Арсений выдаёт смешок, а Юрий Николаевич поворачивает голову к племяннику и спокойно выжидает ответа. — Ну уж нет. Я вас тут одного не оставлю, — язвительно произносит Алекс, смиряя насмешку Попова мстительным взглядом. — Тогда помолчи и принеси мне лекарство. Пожалуйста, — вежливо повторяет свою просьбу Гальцев, снимая с чужого плеча старую повязку и рассматривая немного затянувшуюся, но ещё сильно опухшую рану. — Пиздец, сколько с ним ещё можно няньчиться? — не понимающе кидает Алексей, когда протягивает тюбик. После чего, получив сухое «спасибо», он отходит обратно к шкафу, принимая ту же позу и со смешным выражением на лице следя за тем, как дядя возится с Поповым, который в его представлении далеко не беспомощный. Точнее вообще никак не беспомощный.       Арсений завалился на диван сразу же, как вошёл, и с того момента не сказал ни слова. И даже сейчас он просто лежит безжизненным пластом на диване и совсем не двигается, не морщится и не издаёт никаких звуков, показывающих, что данная процедура ему не приятна. Ему, собственно, почти все равно. Он не здесь. Тут только его слабое тело. А мыслями и сознанием он там. С Антоном. А если быть чуть честнее хотя бы с самим собой, то он в тяжёлых угнетающих мыслях, что там с Антоном его быть вовсе не должно.       Арсений дотошно прокручивает в голове момент за моментом. Не только то, что произошло сегодня. Он вспоминает все, пытаясь выстроить хоть какую-то логическую цепочку происходящего и понять, в какой момент он потерял самоконтроль... Каждый взгляд Антона, каждое его слово, касание, каждую реакцию, каждую протянутую руку помощи и улыбку — он вспоминает и бесконечно тонет в собственной жалкости и ничего поделать с собой не может. Он себя ненавидит, ненавидит и ещё раз ненавидит, но даже эта холодная ненависть не способна стереть из памяти мягкие зелёные глаза. Она ничто перед ними, и это до тошноты пугает. Кто кроме неё ещё способен им противостоять?       Арсений знает, что, каждый раз, абсолютно каждую встречу с Антоном он ходит по краю. Знает, что им лучше никогда не переходить границы допустимого пространства между ними, что это уже не просто похоть и обычное людские желание, которое тянуло на дно раньше, а что-то большее. Он понимает, что нужно держаться от того так далеко, насколько это только возможно, чтобы даже вытянув руки, схватить только обжигающий лед... Однако Арсений протягивает пальцы — и вот он Антон. Антон Шастун, один из самых жестоких криминальных лидеров в городе, бандит от корней волос до кончиков пальцев, в глазах которого для других так много металла, для Арсения всего за несколько сумасшедших месяцев стал Антоном, который всегда оказывается в нужный момент рядом, тянет свои горячие руки в ответ и улыбается так, словно в этом нет ничего страшного, как будто это нормально, так отчаянно хотеть кого-то касаться.       А это ведь не так. Это совсем не нормально.       Арсений, честно, понимает, но все равно, каждый гребаный раз, когда Антон тянет ему руку, он тянется к ней всем своим существом, словно брошенный всеми котенок, просто потому что ему хочется тепла.       Впервые за много лет мрака и боли он чувствует что-то такое мягкое и теплое. Впервые человек рядом с ним не просто пытается спасти от холода, накинув на его ледяное изваяние одеяло, а сам так сильно греет. Впервые Арсению так комфортно находиться с кем-то настолько близко, что не разделить где чьё дыхание. Впервые ему хочется вжаться в чужого человека и как можно ближе, чтобы согреть давно покрывшиеся инеем перья. И самое страшное, что Антон, похоже, готов позволить ему это сделать. Он примет, согреет и вылечит каждое чёрное перо, наплевав на то, насколько ужасен и опасен демон в его руках.       Арсений не знает, чем заслужил его сострадание и помощь, но упрямо верит, что это не нормально. Так не должно быть. Такого никогда и не было. Антон должен его ненавидеть, как все и всегда. После всего, что ему рассказали, тот обязан был ненавидеть, потому что все всегда ненавидели, все избегали, все проклинали, все смотрели как на чудовище. И он тоже должен. Должен относится как относятся к самым настоящим монстрам. Безжалостно. Жестоко. Грубо. Позволяя истекать кровью, а не залечивать раны. Позволяя тонуть в своём болоте, а не протягивать руку. Должен смотреть с омерзением, как Арсений сам смотрит каждый раз на свое отражение в зеркале. Антон должен выставить между ними не просто нерушимый барьер, а создать непреодолимую пропасть, которую даже при всем желании нельзя будет перепрыгнуть.       Арсений почти в отчаянии. Он никогда не испытывал нечто похожее. Ни к кому. И он обещал себе после той снежной ночи, когда они делили одну сигарету на двоих, больше никогда не допускать подобного, а потом Антон приехал в клуб раньше, чем он рассчитывал, — ведь кто знал, что тот будет на своей гоночной тачке, — и застал его выступление. И ничего хуже этого уже быть не могло.       Ничего. Отвратительнее. Его. Взгляда.       Арсений вспоминает его чёртовы глаза и ему хочется задохнуться в них. Он прокручивает в голове, как увидел Антона среди толпы и его снова накрывает настолько сильно, что хочется пробежаться, лишь бы внутри так не горели органы. Когда все вокруг пожирали его тело взглядами полными похоти, желали, как что-то обыденное в стенах клуба, Антон смотрел на него, как истинные ценители на мировое искусство. Однако яснее всего Арсений помнит тот момент, когда они нашли глаза друг друга и он начал танцевать тверк. Он даже не будет врать. Единственное, что ему захотелось сделать в тот момент — раздеться и начать дрочить на его этот властный взгляд прямо там на сцене.       Но только для него одного.       Арсений резко открывает глаза, потому что если он хоть ещё чуть-чуть повспоминает, то его придётся поминать. Он натыкается на сосредоточенное лицо Гальцева, хлопочущего над его раной, и страдальчески морщится.       Он не понимает вселенную... Почему она раз за разом посылает ангелов, чтобы спасти такого демона, как он? Спасти его тёмную душу, от которой, скорее всего, уже ничего не осталось. Каждый раз, когда ему кажется, что он бродит один в темноте, от кого-то да появляется свечение. Серёжа. Кристина. Денис Власов, его американский врач, теперь вот Антон, а когда-то давно первым осветил путь Гальцев.       Все они безумцы, пытающиеся спасти улыбающегося небу человека на тонущем корабле, а Юрий Николаевич так вообще самый настоящий псих, когда-то без раздумий прошедший с ним воду, огонь и ядерный апокалипсис, без тени сомнений шагнувший против... него.       И все ради чего? Что он сделал такого особенного, будучи запертым подростком в оковах монстра? Чем заслужил его преданную дружбу и покровительство?

— Арсений, ты как? — Гальцев, осторожно прикрывший двери в комнату, суетливо подбегает к нему, еле открывшему глаза и начавшему что-то тут же шептать. Он садится на корточки и разворачивает ткань с медикаментами. — Потерпи чуть-чуть, я тебе сейчас...

— Так-так-так, что же это тут у нас? — двери снова распахиваются через какие-то жалкие пару минут, и в небольшое тёмное помещение заходит высокий человек в элегантном бордовом костюме с кучей дорогих деталей, дополняющих его уверенное лицо, а за ним появляются двое парней в фирменной пуленепробиваемой униформе.

— Артём Владимирович? — испуганно произносит Гальцев, сглатывая и поднимаясь на ноги.

— Да, уж, Юра, — мужчина с властным глубоким взглядом поджимает губы разочарованно и качает головой, рассматривая хирургические принадлежности на небольшой заправленной кровати и включая свет люстры, так как одна настольная лампа не справляется со своей задачей. — Я так и знал, что рано или поздно ты сломаешься.

— Вы разве не видите?! — Юрий Николаевич вместо оправданий выбирает нападение, и делает шаг вперёд, смотря прямо в неподвижные высокомерные глаза. — Он сильно ранен! В этот раз он сам не справится! Посмотрите на него! — он указывает рукой на Арсения, присевшего на край кровати и держащегося за кое-как перевязанный тряпками бок живота. Тот недавно только вернулся с задания, которое ему поручили, и поэтому не успел ничего сделать со своими ранами, а когда собрался подавать запрос на нужные медикоменты, ворвались нежданные гости. — Он же еле жив остался! — эмоционирует Юрий, бегая по внимательно смотрящему на него лицу напротив и так бесполезно ища в нем жалости.

— Кто тебе дал право решать, справится он или нет? — грубо и холодно отвечает черноволосый мужчина, делая шаг к нему и нависая взглядом, так как намного выше, — как ты можешь говорить это с такой уверенностью, словно знаешь наверняка, на что он способен, а на что нет?

— Артём Владимирович, — Гальцев, на мгновение глаза, не прекращает попыток достучаться, — у него почти распорот живот и сломано плечо, а ещё...

— И что дальше? — с вызовом черство спрашивает их мучитель, — у него есть вторая рука и ему доступны все инновационные приборы, чтобы зашить рану, а могло бы даже этого не быть. Собственно, раньше этого и не было, и Арсений показал прекрасные результаты.

— Да как же вы не видите...

— Сказать, Юра, что я сейчас вижу? — холодно перебивает его кареглазый мужчина, сделав ещё шаг ближе и закинув руки в карманы бордовых качественных брюк с золотыми вставками к низу. — Я вижу жалкого испуганного человека, навязывающего свои страхи другому. Ты заставляешь Арсения сомневаться в своих способностях и делаешь из его травм что-то неизлечимое, с чем он не сможет справиться сам и в последствие будет думать, что ему всегда нужна будет чья-то помощь. А по сути, это всего лишь раны на примитивном людском теле, с которыми при должных знаниях справится даже ребёнок. Ты не всегда будешь с ним рядом, кто ему поможет там, где тебя не будет? — он смеряет его таким цепким тёмным взглядом, что Гальцев сглатывает тяжело и опускает голову, — ты мне всегда нравился, Юра, но я так же всегда знал, что ты слишком мягкосердечный и наивный, чтобы поверить в истинную силу человеческого характера. Впредь никогда не считай свой язык достойным убеждать другого человека в его слабостях, пока не изучишь свои. За твою глупую трусливость и за то, что ты пренебрег моим приказом, я бы забрал твою жизнь. Прямо сейчас. Однако, это слишком просто даже для тебя. Вместо этого я хочу, чтобы ты усвоил урок, чтобы в следующий раз, когда ты захочешь переложить свои сомнения на другого, тебя задушила собственная же совесть, — с наслаждением шипит он последние слова, придвинувшись к растерянному лицу перед собой, после чего выпрямляет спину и смотрит поверх головы того, произнося ровнотонное и преспокойное: — Арсений.

Арсений, молча наблюдающий за ними сидя на кровати, медленно и напряжённо переводит на зовущего взгляд.

— Нет, нет, нет! Артём Владимирович! Пожалуйста! — Гальцев, на миг обернувшись и посмотрев на него, выставляет руки вперёд и глядит на жестокого босса с мольбой и страхом. — Хотите меня убить? Убейте! Но только не трогайте его! Это моя ошибка и только мне за неё платить!

— Ты абсолютно прав, это твоя ошибка. Вот только убийство, это забвение, а я хочу, чтобы ты помнил, — хладнокровный мужчина снова смотрит поверх его головы, смягчая тон и меняя жгучий лед во взгляде на прохладу. — Арсений, я не буду тебя заставлять. В поступке Юрия нет твоей вины, так что у тебя есть выбор. Либо ты сейчас встаёшь и идёшь на площадку, затаптывая там его совесть, либо же я просто пристрелю его и ты сможешь спокойно закончить со своими ранами. Решать только тебе.

— Арсений, не надо, — просит Гальцев, мотая головой и поморщившись в искреннем сожалении.

      Арсений делает глубокий вдох, насколько это позволяют его отбитые в борьбе лёгкие и ребра, смыкает челюсти и сжимает у нёба язык, чтобы не издать даже малейшего писка, после чего с первой попытки встаёт с места и с вызовом смотрит в глаза ухмыляющегося мужчины впереди, который еле заметно кивает головой в удивлении. Арсений держит бесстрастное лицо и не позволяет себе поморщиться, хоть на миллиметр сдвинуть брови или скривить губы, когда плечо отдаёт беспощадной болью, как и пораненный живот. На такие мелочи как ушибленное колено и гематомы по всему телу он даже не обращает внимание.

Уже давно научился терпеть боль.

— Ты должен будешь бегать до самого утра, а если я хоть раз выгляну в окно посреди ночи и тебя не будет на площадке, либо же ты будешь отдыхать где-то, я убью вас обоих.

      Арсений чувствует, как внутри него закрадываются едкие сомнения, органы покрываются коркой страха. Все в голове твердит и бьёт тревогу о том, что в его состоянии это почти невозможно, однако его лицо по прежнему ничего не выражает, а он сам лишь лениво кивает, всем видом говоря, что так тому и быть. Он знает, что это ещё одна проверка на прочность.

— Нет! — решительно говорит Гальцев и переводит взгляд с Арсения на своего босса, — лучше убейте меня сейчас!

— Уведите его, — вальяжно выдыхает мужчина, обращаясь к охране позади, а прежде, чем те хватают Юрия за руки, собираясь выбросить из комнаты, шепчет тому мягко и спокойно, как ребёнку: — Как я уже не раз сказал, убийство это слишком быстрая смерть. Совесть, — он наклоняется к самому его уху, — убивает намного медленнее.

— Арсений, не смей! — истошно кричит Гальцев, когда его силой волокут за двери, — слышишь, Арсений! Это будет только моя вина, ты здесь ни при чём, ты...

Двери за ним захлопываются, а Арсений, сжав челюсти ещё сильнее и отгоняя ненужные мысли, тоже идёт к выходу. Он не знает, в какой момент Юрий Николаевич подумал, что они друзья и ему нужна его помощь, но позволить убить его не может. От того слишком много чего зависит в корпусе и его доброта, пусть и такая проблемная, слишком нужна другим детям, проживающим на территории. Человек, которого поставят вместо него, он уверен, даже близко не будет такими милосердным.

— Арсений, — мужчина с песчаными глазами хватает его за руку, когда он уже собирается покидать комнату, дабы выполнить данное условие, — надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт в том, что ты делаешь. Если я узнаю, что он твоя слабость...

— Я бросаю себе вызов, — спокойно отрезает Арсений, — и разве не вы сами как-то говорили, что нет ничего плохого в добродетели? Такие люди имеют место быть, чтобы сохранить баланс, — он щурится, смотря со снисхождением, — вы всегда знали, что у Юрия Николаевича доброе сердце и рано или поздно оно себя проявит, и все равно позволили ему остаться в вашем окружении. Значит, я могу сделать вывод, что этот урок предназначался вовсе не для него, а для меня. Вы бы могли подождать за дверью чуть больше и поняли бы, что я все равно не принял бы его помощь, — он не моргает и ни на секунду не уводит взгляд от заинтересованных и цепких глаз напротив, так же безотрывно смотрящих на него, — вы сами положили сыр в мышеловку и не можете винить мышь за её инстинкты. Так что наказание для Юрия Николаевича я считаю несправедливым, но я буду бегать всю ночь ради вас, — Арсений делает шаг вперёд, становясь на ровне с его ухом и смотря перед собой, — только чтобы вы сами спали спокойно и больше ни на мгновение не усомнились в наличии у меня каких-либо слабостей, — ровной сталью выдыхает он и, совсем слегка задев чужое плечо, выходит за двери. И как только выходит, тут же прислоняется к бетонной бледно-серой стене, тяжело дыша и еле проглатывая рвущийся наружу вой.

— Арсений! — Гальцев, как-то отбившийся от охраны, тут же подлетает к нему, встревоженно и отчаянно оглядывая.

— Держитесь от меня подальше, Юрий Николаевич, — Арсений с трудом глотает, смутно видя очертания чужого обеспокоенного лица в своих затуманенных болью глазах и прижимая руку к животу, — а если для вас это тяжело, — рывок вперёд с протяжным мычанием и ещё сильнее помутневшим видом впереди, — то в следующий раз застрелитесь сами, сделайте одолжение, — он сбрасывает руки Гальцева, поддерживающие его, и медленно ковыляет к выходу на улицу, где его ждут непревзойденные четыре часа бега до самого рассвета. Возможно, они станут последними для них обоих, но умирать, смотря на звезды или, если повезёт, на первые яркие лучи солнца, намного приятнее, чем быть застреленным кем-то смутно напоминающим человека.

      Арсений садится ровно и еле заметно благодарно улыбается Гальцеву, который заканчивает с перевязкой и мягко улыбается ему в ответ, хлопая по руке.       Если бы не Юрий Николаевич, его бы давно уже не было в живых. Никто не знает, что он тогда нашёл в том маленьком молчаливом и вечно хмуром мальчике, похожим на сотни тех, что находились в жестоких руках Суханова, но без его поддержки, этот ребёнок не протянул бы и до своего восемнадцатилетия...       Арсений тихо вздыхает. Только вот благодарности слишком мало, чтобы его остановить... — Я уеду на пару дней, — говорит он так же тихо. — Арсений, — Гальцев, переместившийся обратно на свое место, тоже вздыхает, только намного тяжелее и глубже пропуская воздух в лёгкие, — ты пьёшь таблетки? — Нет. Они закончились. — Попроси Власова прислать ещё. Ты же сам писал ему, что тебе стало хуже. — Это было давно, а сейчас мне уже не нужно. Воспоминания возвращаются, но они уже не такие яркие, как первые дни без лекарств, так что со временем их станет ещё меньше. Надо просто перетерпеть. Со мной все нормально, — Арсений опускает голову и все гладит большим пальцем пораненную ладонь, чувствуя под кожей зажившие шрамы и контрастом тепло, которое от них исходит. — Да, это видно, — со скепсисом в голосе ерничает Алекс. Он отлипает спиной от шкафа и, открыв тот, достаёт хрустальный стакан, чтобы налить себе воды. — Ты охотишься за призраком, я надеюсь, что ты понимаешь это? — совсем серьёзно предупреждает Юрий Николаевич, подавая племяннику бутылку минералки. — А если нет? — Арсений клонит голову в бок, и между ними пару секунд ведётся молчаливое противостояние сомнений, пока Алексей громко не ставит бутылку на стол, заслоняя собой их зрительный контакт. — Послушай, — спокойно произносит Гальцев, присаживаясь на край дивана и складывая руки в замок на коленях, — когда ты приехал из Америки спустя столько лет из-за слухов о проекте, ты пообещал мне, что это не надолго и ты всего лишь проконтролируешь, чтобы проект был использован не так, как... В прошлый раз. Но посмотри, что происходит сейчас, — он морщится, с укоризной смотря в голубые глаза, — ты замешан почти во всех криминальных разборках этого города, творишь непонятно что, связываешься с сомнительными личностями, развязываешь войну с какой-то тёмной мафией, угрожаешь Артёму Денисовичу, а теперь ещё и гонишься за собственным хвостом... Я больше не могу закрывать на это глаза, Арсений... — Поэтому снова приставили ко мне вашего племянничка? — напористо и чуточку зло говорит Арсений, бросая на Алекса, снова ставшего к шкафу спиной и попивающего минералку, предупреждающий взгляд. — Ещё одна такая своевольная выходка и цветочки уже привезу тебе я. На твою могилку. — Ух ты, — Алекс язвительно смеётся, — а силушки то хватит? — и делает глоток воды, потешливо смотря из-под стакана.       Арсений высокомерно усмехается, пока Гальцев не стукает каким-то журналом по столу, отвлекая его взгляд на себя. — Арсений, прекрати! Твое состояние беспокоит меня, как ты не понимаешь! — нервничает тот, хмурясь. — Не нужно было тебе возвращаться. Я бы сам проследил за проектом, если это единственное, что тебя волнует. Хотя я даже сейчас могу сказать, что Артем не станет его использовать так же, как и... Как и... — запинается зло, зная отношения Арсения к упоминанию одного конкретного человека, плюет и продолжает: — Я давно знаю Балабанова, поверь, он не плохой. Мы с ним не враги, и я не позволю тебе больше так вести себя по отношению к нему! Ты переходишь границы разумного! — Вы в нем так уверены... — разочарованно хмыкает Арсений, откидываясь назад и складывая руки на груди. Он кладёт голову на спинку дивана и разглядывает тёмный резной потолок. — Да уверен! Пока что не было ни одной предпосылки к тому, что он задумал что-то плохое, а ты уже ставишь его в одну колонку с... Блин! — Гальцев не договаривает, делает вдох-выдох и прикрывает глаза на мгновение. — Арсений, ты мне очень дорог. Ты и сам это знаешь, но ты не представляешь, как мне больно смотреть на то, как ты себя изводишь. Я думал, что ты похоронил свое прошлое, если нет, то хотя бы притупил его таблетками и терапией. Тебе ведь стало легче в Америке... Ты там стал совсем другим человеком. — Или вам просто казалось... — тихо произносит Арсений, опустив голову и водя пальцами по шрамам на ладони. — Ты разбиваешь мне сердце, — дрогнувшим голосом шепчет Юрий Николаевич, на некоторое время закрывая лицо ладонями в безысходстве.       Арсений сжимает губы, чувствуя пульсирующий вой совести в груди. Меньше всего на свете он хочет причинять ему боль, однако и поделать с собой тоже ничего не может. Ему жизненно необходимо довести дело до конца, чего бы это не стоило, а потом он исчезнет.       И больше ни чьё сердце из-за него не пострадает.       Никогда. — Слушай, — Алекс делает глоток воды из стакана и задумчиво смотрит то на одного, то на второго, — прошлое не вернёшь. Передумай ты его хоть сто раз, оно не изменится и ничего иначе в нем не станет. «Тогда» останется «тогда» и ничего ты там не изменишь, ничего не вернёшь и не исправишь. Ты боишься повторения судьбы проекта, но вероятность его повторения ничтожно мала. Неужели ты поставишь все на кон ради этих пары процентов? Юрий Николаевич чуть ли не единственный человек, который тебя терпит, — он небрежно качает стаканом, в котором осталось совсем немного жидкости, — пока что. А ты хочешь лишиться и его поддержки? Ради чего?       Арсений за считанную секунду достаёт свой кинжал из чехла и метает в него. Врезавшись с глухим звуком в дерево, серебряное сверкающее лезвие застревает в миллиметре от уха Алекса, застывшего с огромными глазами. — Знаешь, что он значит? — ледяным голосом спрашивает Арсений, — он моё обещание одному дорогому мне человеку, и я без сомнений поставлю на кон абсолютно все, что имею, чтобы его выполнить. — Через секунду я бы сдвинулся в сторону, чтобы поставить стакан, и ты бы распорол мне щеку или бы вообще убил, — с придыханием и выставив вперёд палец, тихо произносит Алекс. — Поверь, я бы не расстроился, — без доли шутки отвечает Арсений, а уже через мгновение его лицо становится насмешливым. — Что, испугался? Ты же у нас крутой спецназовец. Или вы в своём таком элитном агентстве Англии истории своих подвигов только придумываете и на бумаге галочку ставите? Да и ты бы не сдвинулся. Тебе осталось сделать ещё один глоток, а ты никогда ничего не выпускаешь из рук, пока все не допьешь или не съешь. — И все же. Была. Небольшая. Вероятность. Того. Что я. Это. Сделаю, — не по-детски злится Алекс, сжимая в руках стакан и щуря глаза. — Вероятность этого была ничтожна мала. Неужели ты сейчас будешь злиться на меня из-за этих пары процентов? — с невинным видом возвращает фразу Арсений.       Алекс медленно кивает, просверливая его нечитаемым взглядом. Он допивает воду и громко ставит стакан на стол, после чего вытаскивает из дерева кинжал, вертя его в руках и мстительно кривя губы.       Арсений, выставив ладонь, пару раз сгибает пальцы на себя, прося вернуть тот обратно, но не успевает проговорить свою просьбу вслух, как Алекс совершенно неожиданно метает в него холодное оружие с крылом ворона на рукоятке.       Арсений резким движением руки ловит его почти у самого своего лица, оставляя между кончиком наточеного лезвия и носом миллиметра два. — Алекс!!! Ты с ума сошёл?! — Гальцев аж привстаёт, смотря на племянника в полом шоке. — Да бросьте. Его так просто не убить, — фыркает тот, закатив глаза, — для него это развлечение. Небось, каждый вечер так делает. Верно, Арсений? — Ну не знаю, — Арсений надеется, что напряжение в его голосе не сильно заметно. — И что, не было ни одной вероятности того, что я не словлю? — Ничтожный процент, но поверь, я бы не расстроился, если бы попал именно в него, — отвечает Алекс, стоя с высокомерным лицом и складывая руки на груди. — Юрий Николаевич, — Арсений последнюю секунду ведёт с ним противостояние взглядами, после чего поворачивает голову к мужчине, — вы уверены, что он ваш племянник? — Вы закончили? — колко и с укором спрашивает Гальцев, от нервов снова закуривая сигарету. — Столько лет прошло, вам ещё не надоело грызться? — Я, пожалуй, подожду снаружи, — Алекс горделиво поднимает подбородок и топает к выходу. — Да, иди подрочи на свое отражение. Сбрось напряжение, — саркастично кричит ему вдогонку Попов, пряча свой кинжал обратно в чёрный чехол. — Арсений!!! — тут же поражённо шикает на него Гальцев.       Алекс показывает фак, обернувшись, и отвечает невозмутимо: — Спасибо, конечно, за беспокойство, но я лучше подрочу, представляя, как ты все-таки не поймал свой уебищный нож. — Вы бы записали его к психиатру, — с подстебкой советует Арсений, после повышая голос, чтобы нерадивый чужой племянник, уже подходящий к дверям, услышал, — а то это ненормально! — Вообще-то это твоё прилагательное, Попов! — Вообще-то это наречие, придурок!       Алекс снова показывает ему фак, прежде чем скрыться за дверями. — Господи, дай мне сил, — чуть ли не стонет Юрий Николаевич, мотая головой и морщась, — взрослые лбы, а ведете себя как два идиота, недавно только подгузники снявшие. — Он первый начал... — Все, ладно! Вернёмся к нашему разговору! — строго перебивает Гальцев, выпустив протяжно клок дыма от сигареты, — а именно к проекту Артёма и твоему поведению по отношению к нему. — Да не буду я его трогать! Не переживайте, — сардонически заверяет Арсений, в миг ощетинившись и потеряв запал на шутки. — Ты хочешь уничтожить проект. — С чего вы взяли? — Это очень глупый вопрос, Арсений, — Гальцев смотрит на него, как на дурачка, и совсем чуточку устало, — зачем ты тогда украл куб? — Чтобы была возможность все прекратить, если дела пойдут не туда, куда надо, — Арсений встаёт и подходит к нему, берет со стола пачку сигарет, вытаскивает одну палочку и, черкнув зажигалкой, закуривает. Ему не минуемо становится плохо от начатой темы и он это не контролирует. Ни свои трясущиеся руки, ни давящее ощущение в груди, ни мысли, огромным роем ос вьющиеся в голове. Смешно. Он, наверное, вообще больше ничего не контролирует в своей жизни. — И как твои успехи? Ты нашёл последний ключ? — Гальцев беспрерывно наблюдает за ним. — Нет. Его не найти, — Арсений дымит сигаретой и ходит взад вперёд по темному залу библиотеки, разглядывая полные мрака стеллажи с различными книгами. — Я ищу основателя, — он хмыкает, — «основателя». Кто бы подумал, что это обычная дохуя умная девушка Вера Королёва из какого-то там села. Но только она может создать новый ключ. — Поэтому ты попросил своего друга с Америки привезти тебе этот... как его... «глаз небес»? И пытался достать доступ к спутнику у Иващенко недавно? — И да и нет, — Арсений, зажав сигарету в пальцах, подходит к одному из стеллажей, свободной рукой доставая книгу с позолоченной белой обложкой, которая переливалась в тусклом свете лампы, чем и привлекла внимание. — Доступ к одному спутнику дал мне возможность взломать все остальные и подключить «глаз», чтобы найти брата Чепурченко. Я не думал, что придётся с его помощью искать и основателя. — Арсений, я запрещаю тебе без моего ведома делать что-то касательно проекта Артёма. Ты меня понял? — серьёзнее некуда и слишком строго для своего вечно мягкого голоса требует Юрий Николаевич. — Арсений? — Да! Вы слон, а я трава. Я вас прекрасно понял, — запоздало отвечает Попов, которому, когда он почти поставил книгу про космос на место, показалось, что в просвете следующего стеллажа промелькнула чья-то тень. В принципе, галлюцинации тоже входят в перечень побочки от прекращения приёма таблеток, так что он лишь ставит книгу в пустое пространство между ещё двумя и отходит в сторону. — И ты сходишь на вечер-представление, который организовал Артём, — не унимается Гальцев. — Это обязательно? — Обязательно. Ты убедишься, что все в порядке и успокоишься. — Думаете, красивые заранее прописанные речи смогут меня убедить? — с язвительными нотками и щепоткой раздражения спрашивает Арсений, рассматривая красный дубовый пол. — Тебя убедит не это. Ты все поймёшь, когда посмотришь в глаза Артёма. Если увидишь там ложь, то дам тебе полный карт-бланш. — Вы сейчас на что-то намекаете? — Арсений поднимает на него глаза. — У каждого есть своя история. Тебе ли не знать, — многозначительно и с состраданием в глазах отвечает Гальцев, — просто попытайся увидеть его и ты все поймёшь. И я все же позвоню Власову, пусть он привезет тебе таблеток и заодно проверит твоё состояние. — Со мной все в порядке, — Арсений метает в него злой взгляд, делая нервную затяжку. — Арсений, — пытаясь успокоить его, мирно произносит Юрий Николаевич, — мы не для того столько лет тебя лечили, чтобы ты сейчас так просто все рушил. Тебе хуже, не отрицай это. Ты снова тонешь в своём прошлом. Видишь его там, где ничего нет. Я не знаю, как ещё мне тебе донести это. Одиннадцать лет прошло, Арсений, одиннадцать. Я знаю, что всего ни забыть. Ни вычистить никакими таблетками из памяти то, что тебя тогда заставили сделать, но хотя бы оставь сам себя в покое и не напоминай себе этим поспешным приездом в Россию все свои самые страшные кошмары.       Арсений, застывший с сигаретой у губ на время его слов, так сильно бьющих прямо в цель, умиротворенно улыбается и, сделав глубокую затяжку, отвечает преспокойно вместе с ползущим во все стороны дымом: — Кошмары? Они и так всегда со мной, где бы я ни был, так что Россия тут ни при чем.       У него было одиннадцать лет, чтобы смириться с этим фактом. — Арсений... — страдальчески и мягко шепчет Гальцев. — Хотите сказать, что все просто банальное совпадение? — Арсений бодрым тоном голоса переводит тему и подходит к столу, где тушит догорающий бычок в фарфоровой чашке и берет ещё одну сигарету. Именно она его и выдает в полных сочувствия глазах Юрия Николаевича. Арсений терпеть не может его этот взгляд, поэтому отворачивается. Хотя понимает, что на его месте смотрел бы точно также, а в идеале вообще протянул бы пистолет. Жалко, что тот этот вариант даже не допускает, а все ещё отчаянно пытается его спасти.       Если бы старый друг только знал, что проект это единственное, что все ещё держит его на земле... — Ты про картины? — раздражённо спрашивает Гальцев, не умеющий скрывать свои чувства и так легко переключаться, но в этой теме явно уже подуставший биться с его паранойей. — Мало ли этих перерисовок! Мало ли ещё картин с воронами в мире! Хочешь, я спрошу у Артёма, откуда они у него, чтобы ты успокоился? Я уверен, ответ будет проще некуда и тебе будет стыдно, что ты сам себя запутал. Ты зацепился за них и теперь ищешь след того, кто уже давно не ходит по земле. И я... — А что насчет его тела? — так же громко и напористо не даёт договорить Арсений, смотря прямо в его глаза, — где оно? Я показывал вам, что написал мне... — Да ты подумай сам, кто из верхов допустит, чтобы его тело обследовали и вскрывали? Кто из них допустит такую утечку информации? — В том то и дело! — отчаянно почти орёт Арсений, пытаясь достучаться, — об его существовании никто из них не знал! Никто не знал, кроме нескольких человек, самых близких к нему! Вы сами узнали только потому, что я вам рассказал! — Значит, ещё кто-то «вне» все-таки знал, — еле придерживается спокойствия Гальцев, потирая руками лицо, — вот откуда ты знаешь, что он не рассказал об этом кому-то ещё? Ты же не думаешь, что Александр сам встал и ушёл? Или ожил, убил перевозчика, который вез его на вскрытие, а потом исчез. И это после всех травм, которые ты ему нанёс.       Арсений не находится, что ответить, поэтому тупит взгляд и судорожно закуривает. — Ты реально так думаешь... — у Гальцева поражённо взлетают вверх брови. Он трёт переносицу и прикрывает глаза, шепча его имя буквами полными безысходности: — Арсений. — Вы знаете, что семь ключей к проекту, олицетворяют семь смертных грехов, и спрятанны в картинах, изображающих каждый из них? — Арсений подходит к столу и садится на корточки напротив Юрия Николаевича, взглядом моля выслушать его. — Все эти картины написал один художник: Питер Брейгель. Цифры-ключи были спрятаны самой Верой на обратной стороне его гравюр цикла «Семь смертных грехов», когда она начала подозревать о настоящей цели проекта. Конечно, те картины не оригиналы. Качественные подделки, которые хранились в личной коллекции... его. Все были подделками кроме одной. «Гнев». Когда его империя пала, все, включая и картины, распродали на аукционах. Я узнал, где находится каждая из цикла Брейгеля. Их было не трудно достать, и когда мне осталось забрать последнюю, ту самую, подлинную, «Гнев», которую её обладатель согласился мне продать, она оказывается сожжённой в тот же день. Понимаете? Дом того человека подожгли именно в тот вечер, когда он должен был передать мне картину. Да, поджог не доказали, пожарные сказали, что утечка газа. Вы скажете, совпадение, так бывает, но ровно в тот же вечер в новостях я узнаю о таинственных пропажах ещё двух картин Брейгеля: сначала «Правосудие» из института искусств в Детройте, а потом «Сошествие во ад» из Берлинской картиной галереи. Получается, что сначала был Иуда, то есть предательство, потом гнев, после него правосудие и под конец сошествие в ад, — Арсений упрямо мотает головой, вставая. — Тоже совпадение по вашему? — Ты бредишь, Арсений, — тихо и печально произносит Гальцев, опустив пустые глаза в пол. — Может быть... — так же тихо соглашается с ним Арсений, выкручивая недокуренную сигарету в чашке, а после говорит стальным решительным тоном: — но победа любит подготовку, так что я хочу проверить. Поеду и все узнаю наверняка. — Едь, — Гальцев раздражённо, и отчаявшись что-то изменить, машет рукой, — едь куда хочешь. Если тебе станет легче и ты успокоишься наконец, то едь, — он складывает руки на груди и отворачивает голову в бок, смотря куда угодно, лишь бы не на него.       Арсений поджимает губы, убирает не послушные пряди волос назад и закидывает руки в карманы штанов. Он, правда, прекрасно понимает, почему Юрий Николаевич так упорно пытается отговорить его и выслать из города. Прекрасно понимает волнение того и желание отгородить от прошлого чем только возможно и не возможно. Знает, что, если понадобится, даже силой, понадобится, тот сделает это любыми словами и угрозами, но он не может ничего поделать и как-то ему помочь в этой борьбе против себя же. Он дал обещание на крови и он его выполнит, каков бы ни был конечный итог. И если цена этому потеря их дружбы, то так тому и быть...

      Проект, сам по себе, в надёжных правильных руках не представляет угрозы и действительно способен помочь многим людям. Гальцев почему-то верит Балабанову, а Арсений беспрекословно верит ему, но если Александр или ещё кто-то из «нулевых» окажется жив, то это в корне поменяет всю ситуацию. Тогда уже никакие убеждения старого друга не помогут.       Он уничтожит проект, даже если придётся пойти против всего мира. — Я могу ехать домой? — устало спрашивает Арсений, забирая с вешалки свою куртку и смотря сочувственно на Гальцева. Ему правда очень жаль, что он доставляет ему столько проблем. — Арсений, — Юрий Николаевич вздыхает, поднимаясь с места и направляясь к нему. При этом выглядит он ещё более хмурым и несчастным, чем пять минут назад. — Алекс сказал мне, что ты виделся с Антоном сегодня... — И? — не понимает Арсений, поправляя капюшон. — А неделю назад ты отправил ему цветы... — И? — все ещё непонимание, но уже более раздражённое. — Каково твоё отношение к нему, Арсений? — смотря прямо в глаза, спрашивает Юрий Николаевич.       Арсений застегивает куртку, уводя взгляд, и пожимает плечами. — Мы просто вместе воюем против Белого, вот и все, — как можно менее напряжённо выдыхает он, чувствуя, как внутри складываются кости и органы от чужого пронзительного взгляда.       Не поверил. — Нет, ответь мне на мой вопрос, пожалуйста, — строго просит Гальцев, снова ловя его загнанный в угол взгляд и держа цепко в своих глазах.       Арсений тяжело сглатывает, глядя словно загипнотизированный. Он помнит, сколько раз тот говорил ему держаться от Шастуна подальше. Причины он не знает, но понимает, что просто так бы этой просьбы не было. Однако, что он может сказать? Ему все равно. Он мальчик взрослый. «Каково твоё отношение к нему?». Да в глазах его зелёных утопиться хочется, вот каково. — Меня от него тошнит, — врет он более увереннее с выжатой улыбкой, лишь бы от него уже наконец отцепились и отпустили домой. Самоконтроль почти на исходе, а руки дрожат больше обычного и хочется быстрее залить все произошедшее сегодня чем-нибудь да покрепче. — Довольны? — А его от тебя тоже? — скептично приподняв бровь, вопрошает Гальцев и все также внимательно разглядывает его бесстыжее лицо. — Наверняка, — язвит Арсений, сощурившись так же язвительно, потому что все эти наводящие вопросы его бесят. Это его жизнь и он сам будет решать, с кем ему водиться в ней, а с кем нет. Да и вспоминать их утренний разговор с Антоном не особо хочется, хотя Гальцеву слова того принесут больше наслаждения, чем ему. Кстати, что тоже своего рода тактика. — Он считает меня бездушным жестоким монстром. — Он сам тебе это сказал? — Да. — Прям слово в слово? — А это что-то принципиальное? — Арсений не замечает, как в голос просачиваются вспыльчивые нотки злости. — Да, — Юрий Николаевич кивает, говоря строго: — Он не навешивает ярлыки на людей, исходя из чужого мнения, а составляет свое собственное. Так что если он и считает тебя монстром, то значит ты что-то сделал для этого в его времени и сам виноват. — Ну да. Да, конечно, — соглашается Арсений, грустно улыбаясь и расчерчивая ногой пол. Вот кто оказывается тут главный любимчик Гальцева, а они там с Алексом всё гадают между собой, а оно вон что... Хотя можно было давно догадаться... Юрий Николаевич с самого его приезда в Россию и, наверняка, до неё тоже, относился к Антону с какой-то странной отеческой теплотой наравне с Балабановым.       Арсений слегка кривится и разворачивается к выходу, но останавливается на мгновение, повернув голову. — Вы же против нашего общения с ним с самого начала. Почему? — Я не просто против, — Гальцев смотрит на него с таким мрачным лицом и снова этими своими глазами полными жалости, что внутри что-то сжимается в противный клубок, катится наверх и застревает в горле, — я умоляю тебя категорически держаться от него подальше. К сожалению, у вас больше общего, чем ты думаешь. — Понятно, — Арсений не хочет больше ничего чувствовать, анализировать, додумывать и сопоставлять, поэтому разворачивается к двери, кидая пустое: — Прекрасно поговорили. Доброй ночи.       Алекс, рядом с которым тот через секунду пролетает ураганом, подходит к Гальцеву, смотрящему с какой-то неподъемной грустью на закрытые двери. — Вы не расскажете ему? — Нет. — Почему? — Я... — несчастно шепчет Юрий Николаевич, обращая на него понурый бесцветный взгляд, — я просто боюсь его сломать. Иногда, когда правда весит тонну, нельзя её перекладывать на чужие хрупкие кости, только потому что она «правда», — он снова опечалено смотрит на двери, — они у него и так слишком много держат на себе.       Арсений вылетает на лестницу и спускается по ней так быстро, что не обращает внимания на отсутствия охраны возле дверей зала. В голове звенят чужие слова, и ему плевать на все вокруг. Он нащупывает выход в полной темноте и выбегает на улицу, вдыхая свежий ночной воздух и прикрывая слезящиеся от холода глаза, как неожиданно слышит звонкий рев мотора вдали и резко переводит взгляд на пустую дорогу. Замирает. Ему же только показалось, что за дом завернул знакомый серебряный бампер?       Он щурится, подозревая что-то нехорошее, и делает пару шагов вперёд. Долго смотрит за пустынный горизонт и чувствует, как сердце пропускает удар. Промелькнувшая тень в зале... У дверей не было охраны...       Пожалуйста, пусть это будут просто совпадения... Пусть ему это все померещилось...       Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. — Пожалуйста... — отчаянный шепот на тяжёлом выдохе вылетает из его губ, растворяясь в оглушающей тишине отголоском печали.       Не заставляй тебя презирать...