Верни мне душу

      Дима, скрестив руки на груди, переглядывается с Максом, который стоит рядом. Они с ним наблюдают, как Антон жестоко допрашивает четырех крепких мужиков. Все они люди Белого, выжившие из тех, что напали тогда на лестнице у дома.       Наёмники сидят в ряд на коленях в большой комнате, избитые и бормочущее все, что знают о планах Руслана. Обычно Антон не занимается такими вещами, так как не хочет марать руки, но вот уже дней пять с ним происходит что-то странное и пугающее. Человека, который вернулся из Абу-Даби, никто из его друзей не узнает. — Да чё с ним, блять? — спрашивает Заяц, поморщившись, когда их босс безжалостно ударяет лицом об стол одного из наёмников, самого противного на вид, а после берет его за шиворот и снова повторяет свой вопрос в ожидании иного результата. Благо, что остальные три дружка более разговорчивые. — В душе не ебу, — Дима вздыхает, округлив глаза на очередном жёстком ударе, и вжимает голову в плечи, когда видит взгляд, которым Антон одаривает человека Белого. — Нам стоит вмешаться? — у Макса в голосе сквозит неуверенность и он пятится назад, ближе к темно-бордовой стене, чтобы до него не долетали капли крови. — Знаешь, я думаю, не стоит, — выпускает нервный смешок Позов и тоже отходит назад, — постоим. — Постоим, — соглашается Макс.       В просторном кабинете, что находится в непримечательном одноэтажном здании чуть дальше от центра на огороженной территории, пахнет морозной свежестью, которая исходит от распахнутого настежь окна. Плотные чёрные шторы раскачиваются на ветру, задевают мягкое кожаное кресло, а на дубовом белом столе горит компьютер и стоит недопитый энергетик, от которого Антону пришлось оторваться ради этих придурков.       Вообще, эти пять дней, энергетики, единственное, что спасает его и не даёт заснуть в любом подходящем и не очень месте. А если так пойдёт и дальше, то те мешки, что появились под его глазами за это время, вполне себе могут превратиться в спальные. Антон уже даже на себя в зеркало боится смотреть. Нет, он определённо хорош, как и всегда, серая байка, джинсы, цепи, кольца, синие полупрозрачные очки для стиля и по-молодёжному растрепанные волосы, но бледноват немного и совсем вот не аристократически, а скорее из разряда «Шаст, ты хорошо себя чувствуешь?» из уст каждого, кто его встречает.       А что он может им ответить?       Как он себя чувствует... Да как корабль, напоровшийся на айсберг, но вопреки всем прогнозам пойти на дно, решивший гордо плыть дальше с огромной дырой и упорно игнорировать её существование. Авось, успеет доплыть до берега и спасти всех своих крыс. Оно ведь ему надо... Так отчаянно рваться на свой пустынный берег из ледяного океана, что чуть его не потопил. Его на том белом песке никто не ждёт, но он отчего-то все равно туда рвётся. Может, оттого, что знает там каждую песчинку, а в ледяном океане свои законы и глубина такая, что именно на её дне ранним утром сама ночь прячется. Даже если и захочешь до него достать, ничего не разглядишь из-за темноты и сдашься прежде, чем пальцы камней коснутся.       В голову лезет воспоминание категорически запрещенное, и Антон бьёт одного из наёмников перед собой прежде, чем это воспоминание успеет сформироваться. Он как может борется с термитами в своей башке уже пятые сутки и обязательно, блять, их всех вытравит. Надо только продержаться ещё немного.       Ещё немного и все будет как раньше.       Наконец получив нужную информацию на свои вопросы, Антон достаёт пистолет и поочерёдно стреляет в троих мужчин, а к четвёртому, самому молодому парню, наклоняется ближе и безэмоционально произносит: — Передашь Белому, что я скоро приду за ним, но если он не хочет умирать, то пусть отдаст власть над всем юго-восточным районом моему доверенному человеку, — он пару секунд смотрит в отчаянно злые глаза и отходит, кивая Джаброилову и Дрону, все это время стоящим у входа, чтобы того проводили на выход. Сам же он прячет пистолет за байкой и, вытерев испачканные кровью руки влажными салфетками, пусто смотрит на бледно-серую стену впереди, думая о своих дальнейших планах на день. От этого он немного зависает, мысль цепляется за мысль в каком-то своём сумбурном порядке, и вот в голове уже само собой всплывает что-то связанное с...       Антон морщится и, прикрыв глаза, перечисляет ещё и весь завтрашний список дел, словно недавно заученный наизусть стишок. — Шаст, у тебя все в порядке? — кротко и осторожно спрашивает Заяц, смотря на его мрачный вид. — Да, может, расскажешь уже, что случилось? Мы как бы тут это... Боимся немного, — обеспокоенно поддерживает Позов, глядя на его отстранённое от реальности лицо. — После Абу-Даби ты ни разу не улыбнулся, и я в корне не понимаю, что произошло. Все же было нормально, вы успешно с Арсом...       Антон резко раздражённо мычит, как будто его проняла сильнейшая зубная боль. Он открывает глаза и хватает со стола пачку сигарет и свой недопитый энергетик, пока в голове, как в стиральной машине, бешеный круговорот из ненужных мыслей, только бы заглушить треск чужого имени в ушах.       Клуб, красивая блондинка рядом, её губы, водка, джин, кальян, огни, прикосновения под неоном, дом, кровать, коньяк, Белый, Масленников, загородный дом и опять клуб, красивый парень рядом, его тело, водка, джин... Воздух, нужно подышать! — Я курить, — бросает Антон, мысленно перечисляя все произошедшее за последние дни и, даже не глянув на двух взволнованных друзей, широким шагом выходит из комнаты.       У него встреча с Щербаковым вечером. Тот сам сдается, хоть это и очень странно. Возможно, всего лишь ловушка, последняя козырная карта Белого. Завтра нужно заехать в свою компанию и провести встречу с финансовым отделом. Стас хотел поделиться какой-то новой бизнес стратегией, вчера что-то самозабвенно верещал про неё в трубку.       Антон забивает мозг делами и проблемами, как может, чтобы тот даже на секундочку не расслаблялся. Чтобы как по методичке, с утра до самой ночи, чтобы как самый преданный ассистент толдычил только о работе, а ещё можно о деньгах, сделках, врагах, землях, оружии, алкоголе, сигаретах, музыке, трассе, адреналине, бизнес новостях, о том, что одеть и что поесть, что посмотреть и куда пойти, да, блять, о чём угодно, только не о нем.       Антон не сдастся.       Он уже почти смог. У него почти получилось. Вот уже пять дней он держится как кремень. Ещё пять дней и с ним не сравнится по прочности никакой камень. Все снова станет на свои места, как в строчке из песни ЛСП: «Есть деньги, нет чувств».       Антон останавливается на небольшой территории внутреннего двора, заставленного тачками, напяливает капюшон на голову, так как ветрено, и закуривает. Время полдень и пусть на улице солнечно, яркие лучи на бледно-голубом небе слепят глаза, однако они совсем не греют, а по-зимнему холодный ветер пробирается под свободную оверсайз байку и кусает за ребра.       Антон ежится, растирает противные мурашки и старается не двигаться, но упрямо не уходит. Так даже лучше. Холод тоже отвлекает. Главное на небо не смотреть. Ночь всегда была ему больше по душе, а теперь особенно. По крайней мере, смотря на неё, он не видит отражение чужих запретных глаз.       Антон затягивается посильнее, чтобы пробрало привычной горечью, чтобы она впиталась в губы, стала с ним одним целым, после чего запивает её энергетиком. В последнее время эта двоица идёт у него на обед, завтрак и ужин, потому что больше ничего не идёт. Просто не хочется. Он отставляет бутылку на бетонный выступ и достаёт свой телефон, вспоминая, что ему должны были написать важные люди. Открыв телеграмм, он просматривает непрочитанные сообщения на треснувшем мелкой паутинкой экране. Быстро и кратко отвечает на первостепенное, а потом листает вниз, чтобы найти контакт Карины, своего менеджера, и написать ей с просьбой купить ему новый телефон, но вдруг глупо и совершенно предательски неожиданно замирает на диалоге с Арсением.       Антон как канатоходец в последние дни. Один неверный шаг, лёгкое дуновение ветерка — и все, нет равновесия, ты уже летишь в ледяную пропасть, окунаешься под лед, как на крещение. Он смотрит на аватарку Попова, где тот стоит в белой кепке, козырьком назад и улыбается так красиво, лучисто, что уебаться об стену хочется. Раз десять, только бы забыть о его существовании напрочь, только бы потерять память и больше ничего с ним связанного не помнить. Но пока что Антон прекрасно помнит все до мельчайших деталей, даже микроскоп не нужен. Особенно хорошо он помнит фото, что Арсений прислал ему пару дней назад, а точнее блядское селфи. Именно оно заставило его со всей силы швырнуть телефон в двери, потому что сломало оно его, перекрошило, а остатки забирать не согласилось. Антон ведь так хорошо держался, шёл на рекорд, почти достиг совершенства в своем избегании правды и сшитом камуфляже, а потом любопытство, и они: чужие выпирающие ключицы, обнажённые острые плечи, нежная шея, виднеющийся кадык, приоткрытые губы на стакане с алкоголем, бледная голая кожа, пьяные ресницы, улегшиеся на лице, прилетевшие после ударом Боинга о землю сообщения, и весь его чертовский контроль разбился об этот чертовски красивый профиль, свалился со своей воздвигнутой крепости, забыв парашют, потому что сам того хотел.       Антон тогда так разозлился на себя и свои чувства, которые все никак не отпускали его, да ещё и сам был такой же пьяной консистенции, что пальцы сами собой замахнулись телефоном в стену, а следовало бы, конечно, замахнуться чем-то в себя, чтобы протрезветь уже наконец. — Тебе не холодно?       Твою...       Антон, погрузившийся в мысли, пугается и, в панике пытаясь выйти из приложения, выранивает телефон из рук прямо на мокрый от снега асфальт. — Блять! — сетует он, наклоняясь, чтобы забрать айфон, и рассматривает экран, на котором не сказать, чтобы что-то особо изменилось, даже если и должно было. Прямо как у него в жизни. — Прости! — восклицает Горбачева, с ужасом смотря на испорченный телефон. — Это ещё до этого было, — бурчит Антон и прячет устройство в карман штанов, агрессивно затягиваясь уже почти до конца дотлевшей сигаретой. Он хотел постоять один, а теперь эта напряжённая тишина между ними его раздражает. Они с Ирой ещё ни разу не оставались наедине и об том «спорном» поцелуе не говорили. Хотя попыток это исправить от подруги исходило много на протяжении всей недели. Только вот Антон не в настроении обсуждать хоть что-то, связанное с поцелуями в ближайшую бесконечность. — Теперь вот так вот? — задумчиво тянет Горбачева, разглядывая ухоженные дворы и высокие здания впереди, — даже смотреть на меня не будешь?       Антон тяжело выдыхает дым и опускает глаза вниз, рассматривая бетонную кладку и свои чёрные кроссовки. — Что ты от меня хочешь, Ир? — устало спрашивает он. — Прости меня, я идиотка, — Горбачева поворачивается к нему с лицом полным сожаления, — ну прости! Знаю, что давно могла бы понять, что мне ничего не светит.       Антон вздрагивает от холодного непрерывно дующего ветра и курит сигарету быстрее, чтобы уйти внутрь. Он не знает, что ей ответить. Слишком сильно устал и чувствует безразличие ко всему происходящему. Его голова сейчас забита только приближающимся окончанием войны с Белым. Больше его ничего не интересует. Он, может, и хотел бы улыбнуться, сказать, что все нормально, но вот только его не отпускает. Каждый раз, как он на неё смотрит, всплывает только тот глупый проспоренный поцелуй и надежда в чужих глазах, которой ему нечего дать в ответ. — Мы сможем быть друзьями и забыть об этом? — Ира смотрит опечаленно, крутя пальцы. — Я - да, — уверено произносит Антон, наконец обратив на неё взгляд, — а ты?       Горбачева долго молчит, не пряча глаз, в которых мелькают раздумья, а затем все же кивает. — Ты мне дорог и я не хочу тебя потерять, так что да. — Круто, — поджимает губы Антон, тоже кивая. Он выкидывает в мусорку бычок и берет энергетик, выпивая оставшееся. От света и ветра дико слезятся глаза даже через очки и спать хочется вдвойне сильнее, так что он снимает те, трёт лицо, а потом надевает обратно. — С тобой что-то произошло? — не смело спрашивает Ирина, — ты все время витаешь где-то в своих мыслях. — Да, потому что их много. — Не хочешь поделиться, чтобы стало поменьше? — мягко смотря, искренне предлагает Горбачева. — Они того не стоят, — отвечает ей Антон, слабо улыбнувшись, а Ира забавно складывает брови и притягивает его к себе, обнимая. — Ты ничего не подумай, я просто хочу тебя подержать, — говорит она, гладя его по спине, — чтобы там у тебя не случилось, ты со всем справишься.       Антон заторможено обнимает её в ответ, боковым зрением замечая, как во двор заезжает чей-то чёрный джип. — Спасибо, — неловко благодарит он, когда подруга отстраняется. Ира проводит ладонью по его плечу, после чего уходит внутрь, наверняка, знатно замерзнув, пока стояла с ним в одной своей тонкой рубашке.

      Антон, оставшись один, обращает внимание на незнакомую паркующуюся тачку, понятия не имея, кому она принадлежит. Все, кто должен был приехать, уже здесь. Он на всякий случай заводит руку за спину, обхватывая пальцами пистолет, и наблюдает, как глянцевые двери открываются и оттуда выходит знакомая фигура в черном.       Твою ж мать...       Антон чуть ли не закатывает глаза, поджимая губы в некой панике и отчаянии. Он поднимает руку к голове, но резко её опускает, и вздыхает глубоко, стараясь унять разрастающееся волнение в груди. Ноги сами собой прирастают к земле, а глаза к Арсению. Смотрят пристально, очерчивают с ног до головы. Антон неосознанно надламливает брови, так и крича: «Нахуй ты так жестоко уничтожил все, что я строил, одним лишь своим появлением?»       Внутри у него вскипает злость. Все было зря. Все эти пять дней он страдал бессмысленной ерундой, только чтобы этот человек появился один раз и все вернулось на круги своя. Словно и не было тех ночей, словно он и не внёс его в список «Запрещенно на территории памяти».       Арсений весь в черном. Абсолютно. От ботинок до макушки. Свободные штаны, свитер, выглядывающий из под расстегнутой куртки, очки, кепка — все чёрное.       Держишь траур по моей убитой психике, козёл?       Антон уводит глаза вниз. Он расправляет складки на лице, чтобы не выдать ни одного своего чувства, и подбирается весь. Из видимого лишь крепче стискивает пальцами энергетик.       Вот только Попов его даже не собирается замечать. Он достаёт телефон и, смотря в экран, ровным шагом движется ко входу в здание. — Ничего не смущает? — Антон поднимает голову в последний момент, когда Арсений уже хватается за ручку двери. Тот застывает, а он сам, выдерживая холодный взгляд и пряча возмущения от своего эффекта невидимки, подходит ближе. Че уже, блять, терять то. Горишь сам, так захвати с собой и чертей. — Тебя Дима позвал? Я вроде как сказал ему, чтобы он сам к тебе приехал. — Ты на что-то намекаешь? — Арсений лениво поворачивает к нему голову. Его голос - грубая верёвка, стягивающая вены льдом. У Антона появляется ощущение, будто он к чужаку на улице доколебался ни с того ни с сего. Хорошо, что чёрные стекла скрывают голубые глаза, он и так дико замёрз пока курил. Пальцы красные, словно варёные раки, уже даже не сгибаются. — Нет, я говорю достаточно прямо. Тебе здесь делать нечего, — Антон спокоен и смотрит прямо, рукой стискивает пустой энергетик. Он бы не стал напирать, да и вообще не начал бы этот глупый разговор, позволяя Арсению делать, что вздумается, если бы все здание не было напичкано людьми, которые на дух того не переносят. Например, как Саша Ваш, разгуливающий прямо сейчас где-то по коридорам. — Я так не считаю, — Арсений горделиво приподнимает подбородок и отпускает ручку двери, поворачиваясь всем корпусом к нему. Антон не даёт себе поджать губы, реально видя или лишь приписывая всем его движениям обиду. — Как, видимо, и твой лучший друг тоже, ведь он сам меня сюда позвал.       Антон усмехается, понимая в чем дело и поднимая взгляд к небу. — Ну да... Хочет нас помирить. — Провальная идея, — Арсений снимает очки, ошпаривая своим безразличным взглядом, и делает шаг вперёд, — не в моих правилах водиться с трусами.       Антон, удивленный такой открытостью, выпускает ошеломленный смешок и всеми силами старается не отводить взгляда от его глаз. Он все эти пять дней пытался их выжечь из сетчатки своих алкоголем и все напрасно. Он успел выстроить только картонную стену и, конечно же, она уже улетела, помахав ему ручкой. Стоило только так стараться ради пяти секунд обороны? Может, Антону сейчас тоже сделать шаг вперёд и вжаться в чужую грудь, извиняясь за свою бессмысленную борьбу? Как-то легче становится, отпускает, а то постоянный контроль своих мыслей изводит неимоверно.       Смотря в ждущее от него чего-то лицо напротив, Антон вспоминает, как на днях наконец понял, почему глаза Арсения все время казались ему такими знакомыми. Он осознал совершенно случайно, что они просто сильно похожи на глаза одного незнакомого парня, которого он как-то давным-давно встретил в Воронеже. Антон даже не помнит, как тот выглядел, потому что сам был слишком пьян, только глаза его сумасшедше голубые, прямо как у Арсения. Тогда он ещё не знал, что его тяга к мужскому полу такая сильная и первая мысль, когда тот странный незнакомец посмотрел на него своими голубыми пронзительными глазами была: «Ничего себе, какой красивый». Именно эта мысль и стала зародышем всего. Всего его понимания себя и своей жизни. С неё все началось, потому что раньше он в таком ключе о парнях никогда не думал, вот и запомнил.       Символично получилось. — Я позову Диму, — выпускает Антон, всплыв со дна ледяных и так и не ответив на колкость. Он обходит Попова и хватается за ручку двери, на что тот, развернувшись к нему, в этот же момент перехватывает его запястье. — О, в этом нет необходимости. Его лицо у меня отвращения не вызывает.       Сука, просто дай потушить все, что внутри горит!!!       Антон поднимает на него тяжёлый взгляд, намекающий на окончание выдержки. Он пытается вытянуть свою руку, но чужие пальцы держат слишком крепко, почти душат кожу.

A step back for me

— Приятно слышать, что хоть что-то в этом мире не вызывает у тебя отвращение, — вопреки всему спокойно произносит Антон, и только двигающаяся нижняя челюсть выдает его эмоции и пальцы второй руки, до хруста сжимающие железную банку. — Да-да-да, — без энтузиазма реагирует Арсений, а потом резко выдергивает у него энергетик и метко выкидывает его в огромный мусорный бак, стоящий у ворот.       Антон прослеживает за ним взглядом, но ничего так и не говорит. Он терпит. Он ждёт. Он позволяет. — Как рука? — беспечно интересуется Попов, хитро смотря в его глаза. Он так хочет вывести, оседлать эмоции, но ничего не получается. — Сам посмотри, — взгляд Антона хладнокровный хищник.       Арсений еле заметно ухмыляется и опускает глаза на его руку, запястье которой все ещё держит в своей. Он разворачивает его, чтобы была видна ладонь и оглядывает место поражения. Рану зашили, теперь там просто пластырь с двух сторон. — Я рад, что все в порядке, — хрипло выдыхает он, возвращая уже потеплевшие глаза и отпуская его запястье. — Да, в отличие от некоторых, я слежу за своим здоровьем и нянька мне не нужна, — Антон сам обхватывает свое запястье, пытаясь удержать там чужое тепло. Ему так мало этого касания. — Где-то сейчас плачет твоя Горбачева, — язвит наигранно сожалеюще Арсений. — Ты серьезно? — в голосе проступает эмоция раздражения. Антон смотрит нахмурившись, потому что наконец догадывается, откуда столько льда в чужом поведении. Арсений, наверное, когда подъезжал, увидел, как они с Ирой обнимались. Вот дурак, а. — Нет, я смеюсь, — снова язвит Попов, а потом хватается за ручку, отпихнув его, — ты дашь мне пройти?       Антон отступает в сторону, а когда тот проходит мимо, прикрывает глаза, вдыхая полной грудью его необычный запах духов.       Ну как же уничтожает.

      Он дает себе минуту насладиться им, вскружить голову, посмаковать послевкусие, после чего открывает двери и заходит внутрь следом.       Арсений уверено шагает по длинному светлому коридору, не обращая внимание на виднеющуюся впереди шайку Ваша и людей Гайдова Вити, которые о чем-то весело беседуют. Зато ребята, когда замечают его, напрягаются и, переглянувшись между собой, заранее преграждают ему дорогу. Однако Попов не сбавляет шаг ни на секунду и также твёрдо движется на них, а когда уже кажется, что столкновение неизбежно, из-за поворота в коридоре появляется Антон. Он с грозным видом идёт вперёд, и больше никто не питает интереса стоять на пути. Ребята замечают его и покорно расступаются перед Арсением по мере того, как тот движется, лишь одаривая его спину враждебными взглядами.       Антон, как незаметный страж, следует за Арсением до того момента, пока они не сворачивают за ещё один поворот, и только тогда подает голос: — Стой! Ты хоть знаешь, куда идёшь вообще? — Да, — отвечает Попов, не оборачиваясь и абсолютно не удивлённый, что его преследуют. — Мне Дима написал, что его дверь через два поворота налево. — Верно, вот только приглашение в моём кабинете, я ещё не отдал его ему, — спокойно оповещает Антон, а когда Арсений останавливается, то размеренно подходит ближе и замирает в шагах десяти. — И где же твой кабинет?       Антон закидывает руки в карманы чёрных джинс и, задумчиво смотря вниз, делает шаги к Арсению.

Один разговор

и мы уже не враги

      Когда оказывается совсем близко, то поднимает голову и находит его хмурое лицо, после чего тянет ладонь и дёргает за ручку двери позади того, но не открывает её, а продолжает молча стоять и смотреть. — И что ты делаешь? — Арсений нервно прокашливается, вжимаясь в двери спиной. — Хочу кое-что прояснить. — А «прояснять» обязательно на таком расстоянии? — ерничает Арсений, скрывая свою нервозность. — А тебя что-то смущает? В Абу-Даби ты так не робел, — Антон, словно кнопка «Delete», удаляет ещё пару сантиметров между ними, поддавшись корпусом вперёд, и отпускает ручку двери, давая возможность отступить. Ему до скрежета зубов хочется разрушить эту ледяную корку, покрывающую чужое прекрасное лицо.       Арсений судорожно сглатывает и моментально пользуется возможностью отстраниться. — Я вижу, кто-то набрался смелости. Хочешь обсудить то, что произошло? — пытается он колоться последними колючками, спиной отходя назад, когда как Антон медленно напирает на него, словно в вольер с тигром закинули кролика. — Что обсудить? Поцелуй? — непринуждённо переспрашивает он, — я про него уже и забыл совсем, чего и тебе советую.       Врет, но врет специально, чтобы побесить, чтобы увидеть эту неприступную отчаянную горделивость во взгляде напротив. Увидеть, как Арсений лишь на мгновение теряется и как вновь возводит себя на пьедестал. Именно это Антона в нем и зацепило, цепануло, оставив отметины на груди. Тогда и сейчас, и всегда. При каждой встрече. Его непрогибаемая порода. Где бы тот не оказался, наверху или внизу, она с ним всегда. Всегда горит в его глазах насмешкой — не сломаешь. — Что неожиданно? — тихо спрашивает Антон, приподнимая подбородок. Он тоже не шавка подзаборная. — В битве с самим собой победителей нет, — выдыхает Арсений, останавливаясь на месте.       Ты ж мой догадливый.       Антон ничего не отвечает, ведь сказанное правда. От чужой проницательности внутри только все крутит, крутит и крутит с особой силой. Потому что скучалось. Потому что не хватало. Потому что сейчас близко, но не достаточно. Потому что происходящее опасно, но не причиняет вреда. Потому что так сильно хочется ещё. Хочется большего, ведь так надоело прятаться. Так надоело делить существование с пустотой и страхом. — Ты прав, — полушепотом говорит Антон, не сводя с него пристального взгляда.       Вокруг нет ничего: ни кабинета, ни стен, ни окон, ни дверей. Ничего. Только два силуэта, потерявшие дорогу друг другу во мраке событий. Правда, один держит фонарь, а второй отчаянно боится на него идти, зная, что тьмы за спиной больше не будет. — И чего ты теперь хочешь? — полон непонимания и будто бы презрения чужой голос. — Я не знаю, — выдыхают почти не двинувшись губы.       Антон только сейчас понимает, что, оказывается, эти пять дней вовсе не пытался искоренить проблему, а всего лишь проходил все стадии принятия неизбежного, одна за одной. И первым было отрицание — самое яркое и самое утомительное, началось с того момента, как он сверкая пятками убежал от Арсения после поцелуя и закончившееся по прилёту в Москву. Тогда он даже не поднимал глаза к небу, боясь увидеть в нем его глаза.       Второй был гнев. Над Антоном боялись висеть даже грозовые тучи, а друзья видели в его глазах только отчаянную злость на весь мир.       За гневом начался торг — и это было забавное зрелище. Антон две ночи подряд проводил в клубах, пытаясь убедить себя, что тот поцелуй на песке всего лишь очередной совершено обычный поцелуй, а торкнуло так, только потому что день был сложный и они чуть не погибли. Антон много пил, позволил себя окружить самым шикарным моделям во всём заведении, а когда, распаленный и забывшийся в их ласковых руках, дал возможность одной из них себя поцеловать, то буквально в туже секунду оттолкнул, потому что все тело свело невыносимой горечью — не то, не так, иначе, противно, безвкусно. Его губы помнили тяжёлый люкс и больше не хотели иметь дело с подделками. Однако он не сдался и в следующую же ночь поехал в клуб снова, но уже в другой, где балом правили парни. Он отыскал в танцующей среди неонов толпе своего знакомого, с которым раньше часто спал, и утащил к себе в випку. Вот только дело не дошло даже до поцелуя. Все закончилось как только Игорь пылко оседлал его бедра. Ебаный триггер — и внутри снова вспыхнула блядская огнеупорная горечь, и снова одно и тоже «не то, не с тем, не так, удушающе плохо» повисло в пьяном сознании. Антон тогда выскочил пулей из клуба и отчаявшийся унёсся домой. Больше он не пытался, потому что следующая стадия предполагала лишь залипание в одну точку. Он приуныл и только и делал, что пил-курил, потом опять пил и опять курил, а ещё запрещал себе думать, по вечерам тупо разглядывая голую березу перед домом.       Принятие проходит спокойно, пусть и настигло слегка неожиданно, но именно это облегчение позволяет Антону сделать очередной шаг к Арсению. — Наша коалиция ещё не закончена. Ты поможешь мне убрать Белого, — бесстрастно говорит он. — Да ладно, — ерничает Арсений, язвительно сощурившись, и делает шаг назад. — Именно так, — Антон делает шаг вперёд, — а после каждый сам за себя, как и договаривались. — Отличный план, вот только... — Арсений, сделав ещё шаг назад, вдруг резко замирает, понимая, что наступил на что-то жидкое. Он с трудом отрывает взгляд от зеленых напористых глаз и смотрит вниз. На его лице проступает испуганное отвращение. — Какого хрена... — Арсений отпрянывает в сторону, резко отворачиваясь от огромной лужи крови на полу, которую ещё не успели убрать после наемников Белого. Он отчаянно хватается пальцами за воротник свитера, оттягивая его, и начинает дышать чаще. — Арс... — Антон меняется в лице и встревожено глядит на него, зависнув на пару секунд и не понимая, что произошло. Он подходит в пару шагов и хватает его за предплечья. — Арс... Арсений? — зовёт он, перепуганный чужой в миг побледневшей кожей и губами. — Боже... Отпусти... — сбитым из-за частого дыхания шёпотом просит Арсений и, распахнув глаза, вырывается из его рук, после чего почти бегом вылетает из кабинета.       Антон широким шагом подрывается за ним следом и радуется, что коридор в этот раз оказывается пустой.       Арсений выбегает на улицу и жадно хватает свежий воздух ртом, сильно жмурит глаза и укладывает руки на коленях, наклонившись. — Не говори только, что боишься крови, — Антон подходит к нему, хмуро и обеспокоенно рассматривая его. — Когда её так много, — хрипло и задушено выдыхает Арсений, все ещё отчаянно жмурясь.       Антон дергает бровями вверх от такой неожиданной информации. Наемник, что боится крови, — не наёмник. Он не знает, что ему позволено в данной ситуации сделать, но как только решается положить ладонь тому на плечо, из здания выходит покурить Дима. — Арс? Что... Тебе плохо? — Позов тут же подбегает к ним и кладёт Арсению руку на спину, второй придерживая его за живот, заглядывает в открывшиеся мутные глаза, а потом смотрит вопросительно на Антона. — Шаст... ты что сделал? — Ничего я не делал! — возмущенно отвечает Антон, офигев с такого обвинения. — Все нормально, Дим, — Арсений хлопает того благодарно по плечу, распрямляясь. — Пригласительное, — он показательно вытягивает ладонь в сторону Антона, — не хочу сюда возвращаться. — Я сейчас принесу, подожди тут, заодно захвачу тебе водички, — Дима бросает в Антона недовольный выразительный взгляд и бежит обратно к двери. — Наемник, который боится крови, — снова задумчиво произносит Шастун, но уже вслух, и складывает руки на груди.       Арсений ничего не отвечает, прикладывает два пальца к виску и, прикрыв глаза, растирает кожу. — Можешь идти, не обязательно меня провожать, — сухо говорит он спустя пару минут молчания.       Теперь Антон уже ничего не отвечает. Просто так же стоит на расстоянии вытянутой руки и пристально наблюдает за его все ещё чересчур бледным лицом, готовый в один широкий шаг оказаться рядом. Не дай небо ещё в обморок грохнется.       Они стоят так молча до самого прихода Димы. — Ты уверен, что тебе можно за руль? — спрашивает Позов, протягивая небольшую бархатную коробочку и бутылку воды. — Может, посидишь у нас чуток? — Нет уж, спасибо, — язвительно усмехается Арсений и делает пару глотков. Выглядит он все ещё нездорово, но уверено забирает пригласительное и идёт к своей машине. — Шаст, может ты ему скажешь? — Дима пихает того в плечо. — Ему плевать на моё мнение, — Антон провожает Попова задумчивым хмурым взглядом, а после разворачивается и идёт внутрь.       Нет, ему не все равно.       Нет, беспокойство не растворилось в холодном воздухе, но оно и не преодолело лед в решительных чужих зрачках, так что поделать тут нечего.       Так и расходятся.       Арсений залазит в машину, все ещё чувствуя сильное головокружение и тошнотворную слабость. Он машет Диме, провожающему его обеспокоенным взглядом, и уезжает прочь. У него нет времени на жалость к себе. Пусть даже ещё немного и он бы упал в обморок в кабинете Антона, но свежий воздух более менее привёл его в чувства. Всему виной воспоминания, которые при виде лужи крови набросились резко, но хорошо, что в трезвом уме их хотя бы легко контролировать. Арсений не соврал. Он не боится крови в любом её проявлении, кроме случаев, когда она на полу и её нечеловечески много. Вот это он... после той ночи... спокойно вынести не в силах.       Руки до сих пор мелко подрагивают, и Арсений пытается отвлечь себя чем-то беспроигрышным. Он вспоминает, как Горбачева обнимала Антона, и это почему-то срабатывает безотказно. В груди вместо тревоги и боли появляется жгучая ревность, на которую он даже не имеет права, и раздражение, тоже абсолютно бессмысленное. Они заполняют собой каждую его клетку и заставляют раздосадовано поджать губы. Антон времени не терял, молодец.       Больше о нем ничего думать не хочется. Арсению не восемнадцать, чтобы за кем-то таскаться. Антон сделал свой выбор и, возможно, это действительно к лучшему. Они слишком сильно заигрались. Он в последнее время все чаще и чаще начал ловить себя на мысли, что подобного никогда и ни к кому не испытывал. Без преувеличений. С каждой встречей сдерживаться все труднее и труднее.       Это смущает.       Арсений за час разруливает пару мелких вопросов, оставляет карту-приглашение в клубе, чтобы не потерять, и собирает от Кристины с Серёжей всю информацию по поводу Веры Королевой. Глаз небес день и ночь ведёт её поиски. Она мелькала в паре мест, но застать её там так и не удалось. Основательница проекта удачно сбегала каждый раз, как только её получалось выследить, словно растворяясь в пространстве, чем поражала Арсения до глубины души. Он даже начал подумывать, что та как-то может мониторить и отслеживать их действия.       Дел на день больше нет, и ближе к четырем Арсений едет домой, чтобы просто отдохнуть. За неделю у него впервые выдалось столько свободного времени и он планирует потратить его в компании коньяка и телевизора, а ещё желательно пустой головы, но это уже как пойдёт. — Да, я получил приглашение, — Арсений отчитывается Гальцеву по громкой связи, поставив телефон на приборную панель. — Сегодня заехал к Шастуну. Он мне отдал его лично в руки. — Не потеряй, — отвечает динамик, — второго не дадут. Я, надеюсь, ты помнишь про наш разговор? Ты поедешь туда и будешь вести себя прилично. — Ага, не переживайте, — язвит Арсений, внимательно следя за дорогой и сворачивая в переулок, — я буду паинькой. Да и вы разве не пойдёте? — Нет, представление только для спонсоров. Ну и для тебя в качестве исключения. Я хоть и не против Артёма, но участвовать в его планах не собираюсь, — отвечает Гальцев. — Понятно, сохраняете нейтралитет, — Арсений чуть притормаживает, когда видит впереди пешеходный переход и женщину, которая, оглянувшись по сторонам, ступает по нему. — Куда ты прешь, полудурок?       В это же время по встречной полосе несётся розовый Роллс-Ройс, не сбавляя скорость. Тот не затормаживает даже на пешеходном и пролетает прямо перед носом женщины. — Блять! Что за уебок! — Арсений? Что такое? — в динамике слышится обеспокоенный голос Юрия Николаевича.       Попов резко выкручивает руль и загораживает своим джипом противоположную полосу, не давая тонированному Роллс-Ройсу проехать дальше. Он бросает взволнованный взгляд на женщину, что от страха упала на дорогу, обронив сумки с продуктами, и выходит из салона.       Двери резко давшего по тормозам Роллс-Ройса тоже открываются и оттуда одновременно выходят четверо молодых парней в брендовых шмотках, очках и дорогих украшениях. — Слышь, дядь, тачку свою убери, — хамовато бросает один из четвёрки, тот самый, что был за рулём.       Арсений сканирует каждого внимательным взглядом, подмечая детали, и зло сжимает губы. Единственное, что его останавливает от того, чтобы набить им всем морды, так это их возраст. Кажется, словно этим ребятам только вчера стукнуло восемнадцать.       Редкие проезжающие мимо машины аккуратно огибают их стороной, решая не вмешиваться в это противостояние. — Тебе же проблемы не нужны? — пацан в красном костюме с логотипом крокодила снимает чёрные очки, прожигая взглядом авторитета своей компашки, и говорит спокойно и уверено. — Мне нет, — Арсений тоже снимает очки и кладёт их в карман куртки, после чего неспеша подходит к нему, — но у вас будет большая проблема, если вы сейчас не извинитесь перед той женщиной и не поможете ей собрать продукты, — он указывает пальцем на даму лет шестидесяти на вид, которая в панике смотрит на них и одновременно пытается собрать помидоры и яблоки, рассыпавшиеся по всей дороге.       Ребята переглядываются между собой и выпускают смешки. — Посмотрите на него. Супергерой нашёлся, — насмешливо выпускает худенький брюнет в синем пуховике Гуччи. — Если тебе так хочется, то ты и помогай, — борзо поддерживает насмешку второй, складывая руки в огромные кожаные штаны розового цвета. — Тачку убери, — их авторитет в бархатном костюме делает ещё шаг к Арсению, звуча уже грубее, — последний раз повторяю.       Вот же идиот. — А я два раза не повторяю, — Арсений легко заряжает прямым ударом кулака ему в нос, от чего тот тут же отшатывается назад, сгибаясь пополам и хватаясь за место удара. — Ты что, блять, ахуел! — вопит парень и, разогнувшись, набрасывается на него.       Арсений без малейшего труда перехватывает его костлявое запястье и ребром своей ладони одним четким ударом выбивает ему плечо, чтобы больше не повадно было руки на старших распускать. — Мразь! — орёт от боли блондин и переключается на своих друзей. — Сука, че вы стали?! Въебите ему!       Первым напасть решается низенький брюнет в синем пуховике, Арсений хватает его кулак, заворачивает за спину и с силой отшвыривает к машине. Третьему, который в это время нагло хотел напасть сзади, бьёт локтем по лицу, после берет за шиворот и тоже швыряет в машину. Четвёртый, самый пухленький, подойти так и не решается. — Считай, что ты труп, блять! — цедит первый парень в красном, пятясь к машине, — ты даже понятия не имеешь, с кем связался! Я найду тебя, урод! — Тебе адрес квартиры подсказать? — Арсений провожает его цепким взглядом.       Ребята, морщась от боли и горького поражения, залазят в свою тачку, сдают чуть назад, съезжают на тротуар и объезжают его джип, в конце специально жёстко задев бампер, от чего лопается задняя фара.       Арсений раздражённо рычит, чувствуя свои скулы, которые ходят ходуном от злости за такую выходку. Ох, не была бы это городская улица... Он отмахивается от мыслей, залазит в машину и откатывает её в сторону, после чего подходит к женщине, что до сих пор пытается как-то уложить все продукты в пакеты. — Вы в порядке? — он помогает ей собрать все, что рассыпалось. — Ой... спасибо вам огромное, — милая женщина в сером пальто благодарно и тепло улыбается ему, принимая из рук последнее укатившееся яблоко. — Вы занимаетесь боксом? — Что-то вроде того, — улыбается ей в ответ Арсений. Он хватает два пакета и встает, после галантно протягивая руку. — Молодежь нынче пошла избалованная, ремень уже не выбьет из них всю дурь в отличие от кулака. — Нет, нет, это все воспитание, — сетует женщина с тяжёлым вздохом, опираясь на его ладонь. — Дети тут ни при чем. Родители, видать, только и могут, что покупать крутые машины и давать деньги вместо того, чтобы уделять свое внимание. — Ой, — она вдруг морщится и хватается за сердце, останавливаясь в отдышке. — Что такое? — Арсений придерживает её за плечи и взволнованно заглядывает в серо-голубые глаза, ловя секундную странную мысль, что её лицо ему очень сильно знакомо. Он потихоньку уводит её на тротуар, чтобы их никто не переехал по неосторожности. — Всё хорошо, — с придыханием уверяет женщина, приглаживая рукой совсем коротко стриженые светлые волосы, — сейчас все пройдёт, вы не переживайте. Я испугалась сильно, сердце так и стучит. Вы поезжайте, не тратьте на меня время, и так уже я вас напрягла. — Нет, так не пойдёт, — строго мотает головой Арсений, — давайте я вас подвезу. Вы далеко живёте? — Ой, нет! Что вы, ещё чего! — незнакомка чуть отстраняется от него, растрогано улыбаясь и прикладывая ладони к груди. — Вы и так много времени на меня потратили, — она делает шаг назад и резко морщится от боли. — И-й-х. — Нога? — Арсений хватает её за руку, чтоб не повалилась. — Мг. Видимо, подвернула, когда неудачно приземлилась, — женщина с необычайно добрыми чертами лица расстроено всплескивает руками и чуть ли не плачет от досады. — Так, все! — Арсений настойчиво берет её под руку, — я вас не оставлю в таком состоянии. Пойдемте. — Нет, нет! Не говорите глупостей! Я вызову такси. — Не переживайте, я не кусаюсь, — Арсений улыбается своей самой очаровательной и обольстительной улыбкой, останавливаясь и заглядывая в её глаза. — Как вас зовут? — Мария. — Мария, замечательное имя, — ещё очаровательнее улыбается Арсений, — если хотите, позвоните кому-то из близких, пусть вас встретят. Я успокоюсь, только когда удостоверюсь, что вы добрались до дома и никак иначе. Понимаю, что вкупе с тем, что вы видели, и своей машиной выгляжу устрашающе, но клянусь, я не причиню вам вреда. Довезу с комфортом до дома и вы меня больше не увидите. — Ну... — Мария все ещё мнется в неловкости, а потом смотрит в его лицо и смущённо улыбается. — Ну только если я вас не затрудню... — В ответ она получает твёрдое мотание головы и «ни капли». — Хорошо, уговорили, — со вздохом сдается она.       Арсений помогает ей забраться в джип на переднее, после чего едет по указанному адресу. По дороге сбрасывает Сергею номера Роллс-Ройса, пока не забыл, и просит узнать чьё оно счастьецо это белобрысое на нем катается. С Марией они заводят непринуждённую беседу и она отпускает себя, расслабляется, и больше не выглядит напряжённой поездкой с незнакомцем. Женщина рассказывает, что ненадолго приехала к сыну в Москву, а то тот совсем себя запустил, сидя сутками на работе. Сама она живёт в Риге. Там у неё свой дом за городом, хозяйство и небольшой творческий бизнес, хотя в этом, по сути, нет необходимости, ведь любимый сынуличка её всем обеспечивает.       Арсений искренне рад за неё и за её «сынуличку». Хоть кому-то в этой жизни повезло. Его бы кто так всем обеспечил...       Он заезжает в уютный красивый дворик района чуть дальше от центра и сам берет достаточно тяжёлые сумки с продуктами, чтобы помочь донести их до квартиры. Вообще, он не собирался этого делать, хотел только до двери подъезда, но женщина открывает ту ключом и пропускает его вперёд, как бы не давая шанса отступить. А, как говорится, раз согласился помочь, то иди до конца. Арсений помогает Марии подняться по лестнице до лифта, после чего они приезжают на пятый и останавливаются у старенькой деревянной двери, пока та ищет в сумке ключи. — Проходите, Арсений, — Мария беззаботно открывает перед ним двери, приглашая внутрь.       И вот теперь уже мнется Арсений. Он в нерешительности неловко запинается, но все же проходит внутрь, аккуратно оставляя пакеты на черном пуфике, который, жалостливо скрипнув, явно не рассчитывал на такую ответственность. Арсений удивлённо оборачивается, когда слышит, как двери закрываются на верхнюю защёлку. — Ну вот и все. Я свою миссию выполнил, теперь могу откланяться и удалиться, — Арсений вежливо улыбается, настолько, что улыбка уже граничит с нервным тиком, и косо смотрит на закрытую дверь. Что-то ему это уже не нравится. Как-то ему уже становится и беспокойно, что ли. — Арсений, проходите, располагайтесь, — Мария его словно не слушает. Легко бросает ему тапочки, берет сумки и идёт в сторону кухни. — Я с утра приготовила пирог, сейчас ещё быстренько сделаю крем и чай. — Но... — Не хочу слышать никаких «но», Арсений. Вы так меня выручили сегодня, могу я вас хотя бы покормить? Когда вы в последний раз ели? — Уже и не припомню, — Арсений растерянно осматривается по сторонам и трёт шею, думая, как лучше всего поступить. — Ужасы какие-то рассказываете мне, — доносится с кухни вместе с шуршанием пакетов, а потом Мария снова появляется в коридоре. — Ну что вы застыли, Арсений?       И прежде чем он успевает среагировать, она стягивает с него куртку так, как снимают верхнюю одежду с пятилетнего ребёнка, вешая её на вешалку в стене и по-материнский ворча. — Проходите, чувствуйте себя как дома. Ну же, не стесняйтесь.       Мария подходит к бежевой двери со стеклянными вставками и дёргает за ручку. — Вот ванная, мойте руки, сейчас я все приготовлю, — после чего она снова скрывается на кухне. — Боже... — шепчет Арсений и медленно снимает обувь. Что-то пошло явно не по плану. Он осторожно проходит в ванную комнату и моет руки, смотрит на себя в зеркало, поправляет растрепавшиеся волосы, воротник свитера, а потом оглядывает стоящие на полке гели для душа, пасту, две зубные щётки и разноцветные полотенца. Квартира простовата для сына бизнесмена, но, очевидно, что о ней хорошо заботятся. Пыли нигде нет.       Арсений вытирает руки полотенцем и выходит в коридор, чувствуя себя совершено неловко в данном положении. В голове даже появляется мысль уйти прямо сейчас незамеченным, ведь, по сути, ничего такого не будет, если он это сделает. Однако в этот же момент взгляд случайно натыкается на открытую дверь в спальную комнату. Внимание привлекает огромный плакат Криштиану Роналду на стене, рядом с которым висит ещё парочка фоток футболистов размером чуть поменьше.       Арсений тепло усмехается и осторожно проходит внутрь, чтобы посмотреть поближе. У него в детстве тоже весели плакаты. В основном это были персонажи из мультиков и всякие роботы. Но всё это — как фотографии, пережившие пожар: обгоревшие края, провалы вместо лиц, пустые места там, где должна быть радость. Его из детства выдернули с корнем, оставив только обрывки.       Он осматривает комнату, чувствуя болючие трепещущие нотки ностальгии внутри. Эта квартира безумно напоминает родительский дом и то время, когда все казалось наивно прекрасным, когда в голове были только мечты о новых спектаклях, игрушках, развлечениях. Напоминает ему мамины нежные руки и глубокий умный голос отца, что по выходным водил его к бабушке.       Здесь все пахнет детством...       Арсению становится невыносимо тоскливо и одиноко, так, как ещё никогда до этого не было. У него нет прошлого, в которое можно мысленно вернуться и не пораниться.       Он ещё раз обводит взглядом комнату, пытаясь впитать как можно больше деталей, собрать их по крошечным частичкам и сохранить в памяти, потому что почти все из его собственного детства безжалостно стёрлось временем. И от этого осознания становится почти больно дышать. Для него эта дверь давно закрыта, а ключ выбросили ещё тогда, когда он был слишком маленьким, чтобы сопротивляться.       Он рассматривает старенький компьютер на таком же стареньком столе, книжки, журналы, кучу цветных ручек в подстаканнике, аккуратно заправленную кровать, плюшевые игрушки, небольшую полку у стены в несколько ячеек, где кроме цветов и различных маленьких фигурок стоят ещё и фотографии.       Арсений подходит ближе и с любопытством подцепливает одну из рамок, на фото в которой изображено много подростков позади школы. Он не пытается кого-то разглядеть, потому что все равно не знает, как выглядит сын Марии. После он находит глазами красивое фото на фоне какого-то парка, где Мария держит на руках младенца, а рядом с ней, видимо, стоит, счастливо улыбаясь, её муж. Арсений ведёт глазами по фотографиям дальше, но уже через мгновение взгляд неожиданно улавливает знакомый силуэт, и он замирает, резко и почти предобморочно хватая белую рамку с ракушками.       Секунда на осознание.       Ему становится физически дурно, а голова мгновенно пустеет, будто кто-то выдернул шнур питания. — Шутка... — сипло выдыхает он, как безумный таращась на фото, на котором посреди сверкающего на солнце моря красуется уже совсем взрослый, высокий, загорелый и улыбающийся... Антон, мать его, Шастун... а рядом с ним... Мария... Мать его!... такая же бесконечно довольная.       Арсений медленно моргает, долго смотрит, потом слегка наклоняет рамку, как будто под другим углом Антон вдруг превратится в какого-нибудь другого Антона. Менее смертельно опасного. Например, Антона-флориста. Или Антона-айтишника. Но Антон Шастун не исчезает. Антон все также довольно смотрит на него из-за стеклянной рамки, будто так и говорит, что для кого-то эта квартира скоро станет могилой. И рядом с ним Мария. Та самая, что хлопочет сейчас на кухне. С этой же доброй улыбкой. С этими же руками, которые десять минут назад совали ему тапочки.       Нет, нет, нет, это ведь просто какой-то розыгрыш, правда?       Осознание накрывает его не волной, а по меньшей мере асфальтовым катком. Он осознает масштаб намечающейся трагедии. А ещё, что из миллионов Марий на целой земле он встретил именно ту самую, на которую ему даже дышать опасно.       Господи... Что это, если не плевок судьбы прямо в лицо...       Арсений чувствует, как у него отказывают ноги и все жизненно важные органы, решившие, кажется, самоуничтожиться заранее. Сердце начинает колотить так, будто хочет выбить себе выход через рёбра и сбежать первым. Он чувствует, как паника охватывает все тело, как не позволяет сглотнуть шок. Похолодевшие в миг руки сами ставят рамку обратно на полку, так бережно и сверхосторожно, будто это не фото, а кнопка запуска ядерной боеголовки, святыня, за малейшую царапину которой ему отрежут пальцы. Он в ужасе вылетает из комнаты, теперь стараясь даже лишний раз не дышать в этой квартире. Ему кажется, что его тут за задетую случайно пыль могут убить. — Мария? — выходит какой-то умирающий звук. Арсений прочищает горло и пробует ещё раз: — Мария? — Да? — женщина оборачивается к нему с теплой улыбкой, возясь с тарелками. — Да-да, уже почти все готово, ещё чуть-чуть осталось.       Да, жить ему на этом свете! — Там... — Арсений сглатывает нарастающую панику, небрежно тыкая пальцем куда-то себе за спину, словно там открылся портал в ад, — в комнате... В рамке... Там на фото... Это... — он делает вдох, — это ваш сын там? — Вы про комнату напротив? — недоуменно хмурится Мария, вытирая руки полотенцем на плече. — Да. Антоша мой.       Антоша... Как название ласкового котёнка...       Арсений не знает, что ему хочется больше: молиться, бежать, смеяться или лечь лицом в пол. Он закрывает рот рукой, потому что его мозг отчаянно предлагает заорать. — ...он как раз написал мне, что скоро приедет. Познакомитесь, — легко продолжает Мария.       Арсений совершенно неосознанно смеётся, потому что ну не бывает такого, и как болванчик мотает головой, либо не соглашаясь с её словами, либо с реальностью, что его так подставила. Ему кажется, что весь район слышит, как он сглатывает свой жирный двойной ужас и комбо из шока, после пулей срываясь к выходу. Ему нужно уйти пока Антон — ещё просто фотография в рамке с ракушками. — Арсений?.. — Простите меня... Очень срочное дело... Очень срочное... — Арсений суматошно и невпопад напяливает обувь, чуть ли не падая на пол, когда не удерживает равновесие на одной ноге, словно пьяный фламинго. — Я совсем забыл... у меня же есть очень срочное дело... Простите... — Арсений, что?.. — женщина хмурится и встревоженно сморит на него, не зная, как подступится. — А как же... — Мария, прошу прощения, честно, но я... — лицо Арсения полно растерянности, но так же и твёрдой решительности. — Мне лучше уйти, — он набрасывает куртку и застывает у двери, посмотрев женщине прямо в обеспокоенные глаза. Теперь он понял, почему её лицо показалось ему таким знакомым. Жаль, что раньше срастить не получилось. — У вас прекрасный сын, вы отлично его воспитали.

      Арсений только успевает развернуться и дёрнуть защелку сверху, как дверь вдруг распахивается сама и на пороге появляется Антон. Не в рамке. Большой. Живой и настоящий. Который поднимает глаза и замирает на месте.       Время между ними тоже останавливается.       Арсений выдыхает последний клочок воздуха и больше не дышит, отчаянно пытаясь слиться с интерьером.       Секунда — Антон шокированно смотрит на Арсения.       Вторая — на мать за его спиной, пытаясь убедиться, что с ней все в порядке.       Третья — обратно на Арсения, так, что если бы взглядом можно было бы убить, то это бы неминуемо произошло.       Четвёртая — Антон жёстко хватает его за ворот куртки и вышвыривает в тамбур, прижимая к бетонной стене и ногой закрывая дверь в квартиру так громко, что эхо разносится по всей площадке.       Арсений хватает ртом воздух и зажмуривает глаза, понимая, что ещё никогда не видел такой чистейшей злости на лице Антона, которая пробирает каждую косточку, словно страшный зверь в ночи обгладывает добычу. Это чистая, концентрированная ярость хищника, в логово которого залезли без спроса.       Арсений сжимает пальцами его руки на воротнике своей куртки и жалеет, что не родился черепахой, а то сейчас бы залез в панцирь и укатился нахуй. — У тебя есть пять секунд, чтобы объяснить, что ты тут делаешь, — чужой голос сотрясает воздух похлеще грома и ощущается сродни проглоченному куску метала, встаёт поперек глотки и не даёт сглотнуть, а крепкие руки встряхивают его и снова прижимают к стене так, что вниз сыпется побелка. — Антон! Антон! Что ты творишь?! — встревоженный голос Марии слышится за дверью и она пытается открыть двери, но Антон не даёт ей это сделать, хлопая их обратно ногой с грубой силой. — Мам, все нормально! Не мешай! — холодным тоном просит он. — Твои пять секунд пошли, — его руки сильнее сжимают воздушную ткань черной куртки.       Арсений до сих пор стоит с зажмуренными глазами, но прекрасно понимает, что последние слова были явно для него. Возможно последние, что он услышит в этой жизни. — Мы встретились случайно, блять! Случайно! Понятно?! Это все абсолютная случайность, — начинает агрессивно рычать он вместе со сбитым дыханием, — я ехал домой, женщине на пешеходном переходе стало плохо. Я не мог её там оставить, предложил подвести, а когда собирался уходить, она меня не отпустила. Я понятия не имел, что это твоя мама, пока не увидел фотки! И я сразу же собирался уйти, но тут пришёл ты. Это просто совпадение! Да я и сам бы не поверил, но это так. Тупое дебильное совпадение! Отпусти меня и я исчезну, — Арсений задыхается в словах и, все ещё не открывая глаз, оседает немного по стене вниз, чувствуя чужое горячее дыхание слишком близко к своим губам и молясь раствориться в воздухе крошечной песчинкой ебанного недоразумения.       В тамбуре воцаряется подозрительное молчание. Никакой реакции и звуков.       Арсений не выдерживает и комично приоткрывает один глаз, тут же лицезрея, как прояснившееся лицо Антона сдерживает смех в уголках губ, смотря прямо на него и находясь в сантиметрах десяти. — Ты издеваешься, блять?! — Арсений краснеет от злости, распахивая и второй глаз. — Никогда ещё не видел тебя таким испуганным, — Антон сжимает губы как может, только бы не посыпаться, а в его глазах появляются лучики веселья.       Арсений страшно насупливается и одним резким движением одергивает его руки от своей куртки. — Ничего подобного, — горделиво фыркает он и нервно разминает плечи, пока клапаны отчаянно пытаются вернуть сердцу человеческий ритм. — Просто... Родители - это святое. Я понимаю всю твою злость, но я правда понятия не имел, что это твоя мама. Так бы... — Так бы что? — властно и спокойно перебивает Антон, явно всем своим существом наслаждаясь близостью между ними и этим разговором из губ в губы, — если бы ты знал, что это она, ты бы бросил ее там?       Арсений жмёт эти самые губы в сердитую полоску. — Ну конечно же нет, — раздражённо отвечает он, а потом неловко добавляет: — но, по крайней мере, я бы не дал затащить себя на чай. — Антон! — строгий голос Марии заставляет Шастуна сделать пару шагов назад и прокашляться. Женщина, явно все подслушивающая, выглядывает на площадку и грозно осматривает их, после чего бьёт сына полотенцем. — Ты в своём уме вообще? — она хватает их обоих за руки и тянет внутрь квартиры, закрывая двери. — Что на тебя нашло? Арсений такой хороший! Помог мне, сумки донёс, вежливый, воспитанный! А ты как его отблагодарил?! Как какой-то бандит с подворотни! Мне за тебя стыдно! Что это за поведение такое, скажи мне? — Могла и предупредить, — буркает Антон, слегка ссутулившись и недовольно поджав губы. — Ах, могла бы?! — Мария разворачивается к нему с таким видом, будто сейчас начнёт читать лекцию на три часа. — Простите, Арсений, — тут же переключается она, снова принимаясь за хозяйство и стягивая с него куртку. — Надо было заранее предупредить этого дурака, что у меня гости. Мой сын иногда бывает слишком… резок с чужаками. — Я уже привык, — бодро ляпает Арсений, не подумав.       Мария тут же в живописном возмущении поворачивает голову к сыну. Её взгляд — как лазерный прицел. Антон в свою очередь, не ожидав такой подставы, опешивши смотрит на самого Арсения. — ...и я конечно же шучу, — мигом исправляется тот под чужим выразительным взглядом, приподнимая руки. — Так вы, получается, знакомы? — с подозрением уточняет Мария.       Антон с Арсением растерянно переглядываются. И в этой короткой встрече глазами — вся их общая история, криминал, кровь, угрозы и желание оказаться в разных галактиках. — Да-а-а… — протягивает Арсений. — Коллеги по работе. — Вы работаете в его компании? — искренне удивляется Мария, вешая куртку сына. — Да, — отвечает Антон. — Нет, — говорит одновременно с ним Арсений. — Мы партнёры. — По работе, — зачем-то уточняет Антон, снимая кроссовки и аккуратно ставя их у стеночки, как примерный мальчик.       Мария, все ещё что-то подозревая, смотрит на них секунд пять, а потом машет рукой. — Ладно. Антон, иди мыть руки. А вы, Арсений, проходите в зал. Пирог почти готов. — Я, пожалуй, лучше пойду, — тут же галантно предлагает Арсений, прижимая руки к груди. — Не хочу портить тёплый семейный ужин. — Да, полностью согласен! — моментально подхватывает эту инициативу Антон. — Я заехал всего на пару часов, мне нужно потом возвращаться в офис. Боюсь, что тебя на нас двоих не хватит.       Мать тут же даёт ему лёгкого подзатыльника, заставляя айкнуть и недовольно насупится. — Ремня тебе в детстве не хватало, — мило сердится она. — Арсений, не слушайте его. Не научила сына манерам, — она шлёпает Антона полотенцем по заднице, — а ну марш мыть руки. Быстро. А то я смотрю, язык слишком длинный. — Серьёзно, блин? — ворчит, как разозлившийся енот, Шастун и потирает место удара, по-детски обиженно сомкнув губы.       Арсений сдерживает смех, провожая его спину взглядом и удивляясь, как тот может совмещать в себе криминальную катастрофу, которая недавно только чуть не убила его одними глазами, и милого маминого сыночка два метра ростом. — Никогда ещё не видел его таким покорным, — хихикает он и поворачивает голову к Марии. — Ладно, я останусь, но только если вы пообещайте рассказать пару историй из его детства. — Договорились, — счастливо подмигивает ему женщина, а потом чуть мрачнеет и, оглянувшись на закрытую дверь ванной, наклоняется ближе, шепча: — Арсений, я могу вас о кое-чем попросить? — Да, конечно, — Арсений делает внимающий вид. — Мы можем оставить произошедшее сегодня между нами? — К сожалению, я уже сказал Антону, что встретил вас, когда вам стало плохо. — Так это ладно, — мнется Мария, перебирая в пальцах ткань полотенца, — но не говорите ему про тех ребят... Понимаете, он у меня мальчик... Ну... Если узнает, что я из-за тех ребят... Боюсь, что.... достанется им. — Может, это и к лучшему? — мягко перебивает её Арсений. — Нет. Нет. Не надо, вы что, — тут же твёрдо мотает головой Мария, — они всего лишь дети. Пусть это останется между нами, я вас прошу, — она смотрит глазами полными мольбы. — Хорошо, — сдается Арсений, вздыхая и показывая миниатюру застегивания рта, — обещаю, я ничего не скажу. — Спасибо, — Мария ласково проводит ладонью по его плечу. — Проходите в зал, я сейчас все принесу.       Арсений кивает, снимает свою обувь и ещё пару мгновений нерешительно мнется в коридоре, а потом проходит в гостиную, аккуратно присаживаясь на потертый и старенький бордовый диванчик. Перед ним находится небольшой длинный деревянный столик с книжками и пультом на нижней полке, а в огромном шкафу на всю стену и до потолка стоит советский толстопузый телевизор. Арсений хмыкает и, встав, подходит к нему. Давненько он такие не видел. — Раритет, да? — Антон заходит в комнату и садится на угол дивана. Он широко расставляет ноги, подтягивает к себе штанины и наклоняется корпусом вперёд, следя за ним пристальным взглядом.       Удивительно.       Первое, что приходит ему в голову. Удивительно видеть его тут. Удивительно как иногда судьба тасует карты. Какой был процент вероятности, что Арсений поможет именно его маме, что не успеет уйти, что они снова пересекутся. Вот так. В этой квартире. — Странно, что ты не сделал тут ремонт, — Арсений оборачивается к нему и складывает руки в карманы штанов, от чего-то выглядя слишком уставшим и грустным, да и в глаза старается лишний раз не смотреть.

— Мама не захотела. Ей нравится... — Антон пытается подобрать подходящее слово, — этот вайб. Хотя она приезжает сюда нечасто, да и я тут не живу, и приходится тратиться на клининг, но все же это как-никак память.       Арсений вдумчиво кивает и садится на диван с другого конца, рассматривая свои руки, задумывается о чем-то. — Спасибо, — Антон разрывает повисшую тишину, которую нарушает только копошение его мамы на кухне. — За что? — Арсений поднимает на него удивлённый взгляд. — Что помог ей. Я бы не простил себе, если бы с ней что-то произошло, — в глазах Антона гуляет серьезность и искренняя благодарность. Ему даже страшно подумать, что могло случиться, если бы Арсения не оказалось рядом. — И прости, что так резко отреагировал. Она просто... мама.       Арсений снова лишь кивает, опуская глаза на сцепленные на коленях руки.

Мы так устали

что-то выяснять,

и хочется сдаться

Я молчу, а ты всё

так же сохраняешь

дистанцию

Привыкаем отвыкать,

так будет легче

прощаться, но иногда

так хочется остаться

      Эта неловкость между ними так и сквозит, не дает сделать лишний вдох, чтобы её не потревожить. Они, черт, возьми, целовались!       Целовались так, что от летящих повсюду искр мог сгореть весь город. Нельзя после такого просто делать вид, что все как прежде. Нельзя смотреть в глаза и вести себя, как обычно. А Антон дурак. Он такой дурак. Он взял и сбежал, оставив Арсения наедине с неопределённостью, а теперь чего-то хочет от него, какого-то намека на разговор, прямого взгляда. Какой же он идиот. Тот, наверняка, его презирает и лишний раз даже видеть не желает.

      Они не смотрят друг на друга, но в этом избегании и молчании так много контекста, что хватило бы на парочку томов. Хотя и с ними то до конца не получилось бы разобраться во всем. А Антону так хотелось бы разобраться. Банально решить уже наконец, хочет он или не хочет. Вот и все. Но пока получается только транслировать чужое поведение и по своему трактовать почти незаметные беглые взгляды, которые время от времени кидает на него Арсений. Я хочу держать тебя за руку.

Я отрежу себе свою, только бы не позволить нам переплести пальцы.

Что ж, тогда и я не протяну свою, даже если ты приставишь мне пистолет к виску, требуя этого.

Я отойду на десять

шагов, чтобы не

допустить подобного.

А я позволю нам обоим вытеснить друг друга из памяти, чтобы вернуть нас прежних.

Договорились.

Не позволяй мне

сокращать дистанцию.

Не позволю. Но тогда и ты не давай мне повода стать ближе.       Не хочет кричать, но мысленно умоляет его Антон.       Не давай. Никогда не давай мне повода приблизиться к тебе ни на шаг. — Если ты хочешь, я могу уйти, — Арсений резко поднимает на него твёрдый взгляд, словно внимая его мольбе, — чтобы вы побыли вдвоём. Твоя мама сказала, что приехала только вчера и вы толком не пообщались. — Нет, не нужно, — тут же уверенно заявляет Антон, пытаясь исправить свой охрипший голос и надеясь, что Арсений не заметил, как он на него безотрывно пялился, — у нас ещё будет время. Да и она свалит все на меня, если ты уйдёшь. Не хочу больше огребать полотенцем, так что сиди. — Как скажешь, — покорно и тихо реагирует Арсений, продолжая рассматривать люстру в виде хрустального цветка. — Слушай, — Антон понижает голос, почти шепча и пристально наблюдая за входом в зал, — я здесь жил с мамой, когда мы только перебрались в Москву и у меня был совсем маленький бизнес. Потом, когда все завертелось, я перевез маму в Ригу, чтобы она была в безопасности. Она не знает, чем я занимаюсь. Кроме моей компании. И я надеюсь, что так и останется. — Конечно, — Арсений кидает на него мимолетный взгляд и опускает глаза на свои пальцы, перебирая их.       Антона в конец вводит в ступор его грустное поведение и он только решается спросить, что вообще произошло, ведь с утра тот был более чем уверен в себе, как в комнату заходит мама вместе со вкусно пахнувшим пирогом, тарелками и чашками на подносе, из-за чего приходится отложить все вопросы на потом.       Мария оставляет еду на столе, после чего приносит чай и варенье, а ещё печенье и конфеты, и садится на принесенный с кухни стул только когда парни уже во всю умоляют её остановится и больше ничего не нести. — Мам, что случилось? Почему тебе стало плохо? — тревожным мягким голосом спрашивает Антон, когда женщина разливает чай им в кружки.       Попов поднимает на нее голову, внимательно ожидая ответа. — Ааа... да по магазинам долго ходила. Просто устала, сынок, — улыбается Мария, отмахиваясь. — Сколько вам сахара, Арсений? — Одной ложки хватит. — Ну мам, я же приставил к тебе водителя, — Антон не перестаёт возмущаться. — Ай, что у меня своих ног нет, что ли, — снова отмахивается Мария, наливая ему чая, — в Москве сто лет не была, хотела по старым местам пройтись. Тоже мне. Водитель. Буду я выпендриваться тут ещё. Ешь давай, — она накладывает каждому в тарелку по куску огромного пышного пирога.       Следующих два часа проходят совершено незаметно за тёплыми разговорами. Мария Олеговна, как и обещала, рассказывает много забавных историй из детства Антона и даже показывает его смешные фотографии, где тот совсем ещё маленький ребёнок. И как бы Антону не было стыдно и неловко за некоторые подробности своей неосознанной жизни, лучезарная улыбка и искренний смех Арсения, разносящийся по всему залу, заставляют его сердце отчаянно трепетать и больше не беспокоиться ни о чем на свете. Он готов рассказать ему ещё тысячу самых ужасно глупых историй из своего детства, лишь бы мелодичный смех того нескончаемо преследовал его уши. Антон время от времени возмущается, но лишь для вида, на самом деле ему до одури нравится то, как Арсений поладил с его мамой. Они похожи на двух давних друзей, знакомых много лет. Болтают беспечно, хихикают над ним, шутят. А его маму не проведёшь. Она ни за что не стала бы так себя вести, если бы хоть что-то в Арсении её встревожило.       Хорош зараза. Во всем хорош. Даже такую проницательную женщину, которая плохих людей чует за версту, смог одурманить. Ну как же хорош... — Ну все, мам, хватит! — в какой-то момент отчаянно взвывает Антон, покраснев и спрятав лицо в подушку. — Пожалуйста, перестань меня позорить!       Мария не обращает на его сценические мучения внимания, наклонившись корпусом к Арсению и увлечённо рассказывая ему очередную комичную историю из его жизни. — ...так он в сарай яйца пошёл собирать, а его местный петух за попу как клюнул, так он от страха взобрался на одну из перекладин и сидел вместе с курами, пока его не нашли, — Мария смеётся и смотрит со всей нежностью на сына, мычащего в подушку протяжное «Ну, ма-а-ам!»       Арсений громко и заливисто хохочет. — Петух? Прям за попу? Кажется, это было какое-то особое посвящение, — говорит он сквозь смех, на что в него прилетает подушкой и полным возмущения взглядом от Антона, в уголках губ которого все же жмётся предательская улыбка, а кадык, как и плечи, дергается от сдерживаемого смеха. — Арсений! — Мария тоже удивлённо охает, но не скрывает заразительного хихикания, хватаясь за живот. — Что? Я вообще ничего такого не имел в виду, — отфыркивается Арсений и отвлекается на вибрирующий СМСками телефон.       Антон видит, как тот читает чьи-то сообщения и чужое лицо постепенно мрачнеет. — Мне нужно решить пару важных дел по работе, где я могу покурить? — Арсений все ещё держит в уголках губ радушную улыбку, но он явно чем-то сильно обеспокоен. — А... на балконе. В комнате напротив кухни, — отвечает Мария, указывая рукой куда-то за свою спину. Она провожает его взглядом до самого конца, а потом с ласковой улыбкой, оставшейся на лице, поворачивается к сыну. — Хороший мальчик, — выносит она вердикт. — О Боже, мама! — морщится Антон, откидываясь на спинку дивана и закрывая лицо руками, — прошу тебя, не говори так.       Тем более Арсений... Он... Скорее плохой мальчик...       Антон старается как можно скорее отогнать все свои извращенные фантазии на этот счёт, да ещё и при матери, но мозг, только того и ждав, подкидывает ему все более и более пошлые картинки, от чего внизу что-то отчаянно замыкает.       Этого только ему не хватало для полного счастья. Его от одного их поцелуя так переклинило, словно он мокрые пальцы в розетку засунул, а о какой-то большей близости пока даже думать страшно. Люди вообще когда-нибудь умирали от переизбытка чувств? Антону кажется, что из-за того, что он долго держал обет безчувсвенности, у него наступило какое-то нездоровое обострение всего к ним причастного в тройном размере. — Что? — тем временем беспечно и с хитринкой в голосе реагирует мама на его покрасневшее лицо, — мужчина он очень красивый, интеллигентный, с чувством юмора. Да и ты думаешь, я не заметила, как ты на него все время смотришь? Прям взгляда не отводишь... Коллеги, — она хмыкает. — Мам! — в негодовании шипит Антон и испуганно косится на выход из зала. Не дай небо Арсений услышит их разговор. Вот будет умора. — Очевидно, что ты тоже ему нравишься, — продолжает кокетливо и деловита Мария, улыбаясь и не обращая внимания на возмущенные жесты сына прекратить. — Пожалуйста! Хватит! — Антону кажется, что у него все тело горит от стыда.       Почему они вообще это обсуждают? Мама, конечно, давно уже знает о его ориентации, но она ещё никогда не играла роль купидона. Стоп... Антон замирает, когда до него доходит суть сказанного, как до осла на третьи сутки. — С чего ты взяла, что я ему нравлюсь? — Нуу... он когда увидел наши с тобой фото в комнате, надо было видеть его лицо. Бедный. Так опешил. Сразу заволновался, видно, что очень боялся твоей реакции, — поясняет Мария, — а перед тем как сбежать, сказал, что ты прекрасный человек и я хорошо тебя воспитала. — Прям так и сказал? — не веряще поднимает одну бровь Антон. Это неожиданно. — Да, прям так и сказал, — повторяет Мария, ещё шире улыбаясь, и проницательно вглядывается в задумавшиеся зелёные глаза. Она вдруг встаёт и явно на что-то намекает своим ласковым голосом: — Я тут уберу со стола, а ты иди пока посмотри, как он там. — Ты о чем? — не понимает Антон, помогая сложить тарелки на поднос. — Нехорошо ему, — Мария пожимает плечами, на мгновение замерев и чуть нахмурившись. — По глазам видно, что-то гложет его. Не знаю, тяжёлое что-то, — она вновь принимается складывать посуду и, мягко улыбнувшись сыну, идёт на кухню.       Антон ещё пару минут сидит и задумчиво смотрит в деревянный паркет. Интересно, от чего все же такая грусть? Вряд ли ведь из-за крови, что Арсений увидел в его кабинете? Может, тот не хочет находится в его компании?

      Он раздраженно жмет губы, решительно встаёт с дивана и идёт в свою комнату, где через стекло балкона видит сгорбившийся силуэт Арсения, курящего сигарету и смотрящего вниз. Антон тихо приоткрывает старую деревянную дверь и заходит к тому, сразу же чувствуя вечерний морозный холод и запах сырости от старой мебели. Он становится рядом и протягивает к Арсению ладонь, прося дать сигаретку. — Моя мама от тебя без ума, — когда в его руках оказывается тонкая коричневая палочка, он зажимает её губами, находя синие в сумраке фонарей глаза Арсения. Тот щёлкает зажигалкой у его губ, поджигая край, и смотрит на него тоскливо и как-то беспросветно. — Тебе очень повезло с ней, — тот глядит так еще мгновение и снова отворачивается к окну. — Знаю, — Антон выпускает первый клок дыма, пробуя чужие сигареты на вкус. Ему нравится. Не такие горькие, как у него, и словно бы даже с какими-то сладким запахом. Он поворачивает голову, чтобы спросить, что за марка, и видит, как у Арсения мелко подрагивают пальцы, когда тот затягивается. — Тебе холодно? — Да, — сразу же как-то отчаянно честно отвечает Арсений. — Почему не идёшь внутрь? — Я ещё не докурил.       Антон смотрит на его профиль ещё пару долгих мгновений, а затем, зажав сигарету в пальцах, уходит с балкона. Он хватает в коридоре две куртки и топает обратно, накидывая одну из них на чужие плечи.       Арсений никак не реагирует, и они какое-то время молчат, стоя совсем рядом, локоть к локтю, и раскуривая каждый свои мысли.       Антон меланхолично рассматривает притихший двор внизу. Хоть время и не такое уж позднее, часов десять, но людей не видно. Наверное, все осенний холод. Он своим воем и скрежетом в чёрных ветвях деревьев отпугивает любителей ночных прогулок. С наступлением зимы все так усердно оттоптанные дорожки пустуют, как и пылятся детские площадки, ожидая меховых шуб из снега.       Антон легким ударом пальца по сигарете сбрасывает пепел и думает, что хорошо бы сейчас снова оказаться в Абу-Даби, там где тепло и где не сможет достать это кусачий осенний ветер. Думает о жёлтом пляже и о том, что если бы можно было вернуть время спять, он бы не отшатнулся. Он бы сам прижал к себе крепче и не отпустил...       Только вот из этой тетради уже ничего не сотрешь, а Арсений стоит здесь, медленно курит, смотрит в одну точку и волосы его чёрные на ветру смешно вьются, лезут в глаза, губы, наверное, щекочут, и весь из себя он такой изящный, аристократичный, каждая черта его лица словно списана с какой-то аутентичной графской картины. Никакой обыкновенности, движения — всегда плавные, грациозные, нрав серьёзный, пальцы длинные, красивые, нос, всего чуднее, и гордый он, неприступный почти. Ледяной король, к которому взгляд примерз так, что уже и не отдерешь.       А Антон кто?       В нем и подавно всей этой изящности нет. Всей этой грации и лоска. У него руки, жёстче камня, только в кулаки сжиматься умеют. От него пахнет сигаретами и холодным железом. Взгляд темных дворов и замашки бандитские, пацанские, что никакой эстетики не признают, ещё с Воронежа остались, и голос, что привык приказы отдавать и знать, что его не ослушаются, а если ослушаются то плохо будет. Он привык говорить со всеми, как с врагами, развлечениями на одну ночь или бизнес партнёрами. У него стиль жизни такой, он свой внутренний мир мало кому показывает. Авторитет жёсткий годами выстраиваемый держит и никаких романтичных чувств не допускает, грубостью и хмуростью на лице отпугивая всех на сердце посягнувших. — Я хочу уйти, Антон, — тихо, так, что ещё немного и все слова сдует ветер, оповещает вдруг Арсений, повернув голову к нему, — сбежать. Поможешь мне?       Один его голос ломает все многолетние установки, рушит целостный образ, открывая доселе неведомые грани. Вот он звучит, грустно так, что всех причастных в клочья разорвать тут же хочется, и в миг холоднее становится от него в два раза. — Тебе не нравится тут? — у Антона на лбу считываются морщинки и взгляд пронзительный-пронзительный, как металлодетектор, только на плохие эмоции настроенный. — Нет, наоборот, — Арсений печально вздыхает, бегая по его глазам, — мне слишком нравится. И это меня потихоньку убивает. Я забыл каково это... Эта квартира, тепло, твоя мама, её доброта, даже ты... — он морщится, — все слишком по-домашнему. Мне здесь не место. — Это неправда... — брови сами собой надламываются, — ты... — Твоя мама замечательный человек, — напористо перебивает его Арсений, вертя в пальцах короткий погаснувший бычок, — я понимаю, почему ты её так любишь и пытаешься от всего защитить. Даже от самого себя, от того мира, который ты выстроил вокруг и скрываешь от неё.       Антон берет с потемневшего от времени серого шкафа жестяную плоскую банку и протягивает ему, чтобы выкинул окурок. — Она единственная, кто у меня остался, — выдыхает он вместе с сигаретным дымом, ставя самодельную пепельницу по другую сторону от себя, — её счастье для меня самое главное. Видеть её улыбку сейчас дорогого стоит, — он замолкает на мгновение, делая затяжку. — После потери отца она перестала улыбаться. Я думал, что больше никогда не увижу её счастливой.       Арсений смотрит на него, не отрываясь. — Вы оба не заслуживали того, что случилось, — твёрдо произносит он. — А ты знаешь, что случилось? — Антон поворачивает к нему голову и находит его все такие же печальные голубые глаза. Боже. Они его просто убивают. Он не хочет видеть их такими примерно никогда. Пусть смеются над ним, насмехаются, смотрят гордо и холодно, ненавидяще, но только не грустят. Пусть трескаются льды, но не ломаются. Он этого выдержать, кажется, уже не в силах. — Да, я попросил Серёжу собрать про тебя информацию, как только мы впервые встретились, — кивает Арсений, останавливаясь и продолжая задумчиво: — Ты отомстил за смерть своего отца в таком раннем возрасте... Не удивительно, что ты и дальше решил идти по пути криминала. — Ты меня осуждаешь? — безрадостно усмехается Антон, затягиваясь и разглядывая машины внизу. Там где-то стоят две чёрные БМВ его охраны. — Думаешь, не надо было этого делать? Нужно было оставить их жить? — Нет, нет и нет, — отвечает Арсений на каждый из вопросов. — Не все на твоём месте смогли бы сделать то, что сделал ты. А точнее лишь единицы. Иногда месть - единственное, что не даёт упасть. У тебя была цель и она не дала тебе сдохнуть где-нибудь в наркоманском притоне или в неравной драке, на которую ты бы сам нарвался. В таких случаях, как у тебя, месть не даёт посмотреть в глаза смерти и сдаться ей добровольно, идя под руку с пустотой и болью, — он говорит так, словно ему это все знакомо не понаслышке, замолкает на мгновение, пропадая в своей голове, и снова обращает взгляд на него. — Почему твоего отца убили?       Антон все ещё разглядывает тёмный двор и балуется с дымом, выпуская его по-разному изо рта. Он чувствует чужую осторожность в интонациях, во взгляде, который прощупывает на прочность каждый его вдох и эмоцию, чтобы если что отступить, и это греет. Со смерти отца прошло очень много лет. В той истории все поросло травой и, справедливости ради, закончилось очень плохо для всех причастных. В той истории ни у кого не было счастливого финала, только равные шансы на боль, так что волноваться не о чем. Отец не единственный, кого он потерял в то время, но хотя бы отомщенный. На раннем пути криминала он лишился ещё многих близких людей, за смерть половины из которых так и не смог добиться справедливости, потому что тогда не было ни связей, ни денег, ни оружия как такового, только враги. Жизнь мафии стремительно забирала, но не давала, а когда начала давать, мало кто остался рядом. Все это было ужасающе печально, тогда казалось даже, что не подъемно, но выбора не было. Либо ты вступаешь в симбиоз с болью, взаимно выгодный, либо даёшь ей собой завладеть и не минуемо окажешься там, где боли нет, как нет и конца сюжета, только оборванная страница.       Антон же выбрал досмотреть до конца, просто в последствии научившись обходить все, что может его хоть как-то ранить стороной. Арсения вот не смог... Пытался, но только сильнее врезался в него и застрял, придавленный обсыпавшейся лавиной, и уже не в силах сдать назад. Если только эвакуатор кто-то сжалится и вызовет, может, только тогда спасётся. — У него была огромная престижная компания по внедрению высоких технологий в медицину, — сухо и размеренно отвечает Антон, — он всю жизнь хотел создать что-то великое. Что-то такое, что навсегда сможет уберечь людей от страданий и боли. Ну, он так говорил мне в детстве все время, — он сбрасывает пепел с сигареты и прерывается на затяжку. — Говорил, что делает это ради меня, чтобы никакая болезнь не могла забрать меня у него. Он горел своей работой. Мама рассказывала, что не помнит ни дня, чтобы он отчаивался или грустил, когда у него что-то не получалось. Компания была мечтой всей его жизни, — Антон горько усмехается, качнув головой, — которая в итоге забрала его у меня, — он вновь замолкает ненадолго, потому что всё же это больно. — Тем вечером я лишился чего-то большего, чем просто отца, человека, которого очень сильно любил. Я лишился... веры в человечность, в добро... в мечты... и, наверное, во все светлое. Я стоял там, восьмилетний маленький мальчик, который только час назад смотрел мультики и беспечно улыбался... Я стоял там и смотрел, как его убивают. Я не понимал, зачем они это делают, почему, но единственное, что я тогда осознал, что вот они - люди. Вот их благодарность. Отец делал все, чтобы им помочь, а вот чем они ему отплатили, — Антон снова горько усмехается, глубоко затягивается, ловит сочувствующую хмурость на лице Арсения, не сводящего с него глаз, и отчужденно продолжает: — Они тогда хотели убить и нас с мамой, но что-то им помешало... Мама говорит ангел... Убежали, оставив нас с утратой и пониманием, что больше ничего уже не будет, как прежде. Потом компания отца обанкротилась, мы погрязли в долгах. Пришлось продать все, чтобы их закрыть. Квартиру, машину, дачу, все ценные вещи. Мы переехали в общагу, мама работала на трех работах. Я тоже после учёбы подрабатывал где только возможно, чтобы ей помочь. Как-то так в один прекрасный день набрел на местную банду. Стал помогать им с их грязными делами по типу продажи наркоты и выкапыванию ям для должников, а потом их главарь, его звали Тузом, совсем уже седой дядька, заметил меня и принял к себе. Там же чуть позже я встретил Поза, а потом и всех остальных: Дрона, Зайца, Гайдова, Горбачевых. Короче половину из тех, кто со мной сейчас работает точно. Мне даже дали кличку... Волк. — Потому что приходишь ночью и кусаешь за бочок? — осторожно шутит Арсений, наклонив голову, чтобы получше разглядеть его лицо в свете жёлтых фонарей. — Да, и очень больно, — Антон улыбается, благодарно смотря в голубые полные поддержки и внимательности глаза. — Когда мне исполнилось семнадцать, я с помощью новых друзей наконец нашёл всех наемников, что убили моего отца и отомстил за него. Они стали первыми, кого я убил. Те твари оказались обычными зэками, которых недавно только выпустили на свободу. Они были всего лишь расходным материалом. Позже я выяснил, что их заказал партнёр моего отца, потому что он не соглашался идти на какую-то прибыльную сделку, гарантирующую им миллионы. Мой отец посчитал её сомнительной, вот тот и убрал его с дороги, а потом я убрал со своей дороги уже его. И ни о чем не жалею. Да, иногда я думаю, что хотел бы жить по другому. Думаю о том, кем бы я мог стать, если бы отказался от попытки отомстить, но точно понимаю, что не смог бы жить, зная, что виновники смерти отца гуляют где-то на свободе, — он зло морщится, — наслаждаются жизнью, пока мы с мамой отчаянно пытаемся выжить. Нет, я не смог бы так жить. Хотя когда моя мама узнала, что я открываю свой бизнес, иду по стопам отца, она закатила мне такой скандал, что посуда летала по стенам, а потом ещё пару месяцев не разговаривала со мной. Да она и сейчас не одобряет мой выбор, просто смирилась. До сих пор думает, что все благодаря тому, что я хорошо учился. — Её можно понять. Она не хочет переживать боль снова. Если не станет ещё и тебя, она точно сойдёт с ума от горя. — Да. Я знаю. Это единственное, за что мне стыдно. Стыдно при всей опасности продолжать заниматься этим бизнесом, — Антон заметно мрачнеет и тушит сигарету в старой железной банке от рыбных консервов, отставляя ту обратно на полку. — Ты очень сильный человек, Антон, — искренне говорит Арсений, ловя слегка удивлённый таким словам взгляд. — Знаешь, когда ты ранен, жизнь только может дать в руки бинты, но перевяжешь ты себя ими или нет, решать только тебе. Несмотря на все ужасы, через которые тебе пришлось пройти, да ещё и в таком возрасте, ты все равно смог создать империю, где тебя любят и уважают, а враги боятся переступить дорогу. Никогда ещё не видел, чтобы люди были настолько сплочённы между собой и преданы своему боссу. Все то, чего ты достиг, впечатляет, правда. Отец бы тобой безумно гордился. Тем, каким человеком ты стал, несмотря на пережитые жестокость и боль. — Увы, но я далеко не такой хороший, каким все меня считают, Арс, — Антон жмёт губы в тусклой улыбке, а затем полностью поворачивается к нему, деловито упираясь в подоконник локтем. — А вот ты... — он замирает в чужих глазах, — ты намного лучше, чем тебя считают остальные.       Арсений тут же мотает головой, смешно отфыркиваясь. — Ты просто многого не знаешь. — Да я вообще ничего не знаю, не прибедняйся, — коротко смеётся Антон, а затем продолжает уже твёрдо и серьезно: — Но я вижу, что вижу. И мне тоже жаль, что у тебя все так в жизни сложилось. Жаль, что у тебя не было хороших родите... — Они были, — слишком резко перебивает его Арсений, отходя и упираясь спиной о стену, что разделяет комнату и балкон. — Да, но... — Антон чешет затылок, не уверенный, что безопасно продолжать эту тему, потому что он помнит: тут территория заминированная, один неверный шаг и подорвешься на очередном слове. — Тина сказала, что они много пили, поэтому... тот человек, чьё имя нельзя произносить, забрал тебя. — Мои родители не пили, — спокойно отвечает Арсений, ковыряя застежку на рукаве куртки пальцами, — и... он меня не забрал, а... украл. Раз уж мы тут разоткровенничались, — он усмехается.       У Антона падает вниз челюсть, как будто кто-то открутил винтик, но что-то сказать ему не дают. — Мне было тринадцать, когда я сел в его машину, думая, что он отвезёт меня домой, — ровнотонно и как ни в чем не бывало продолжает Арсений, — вот только вместо дома я оказался в Москве. Далековато, чтоб вернуться за вещами. Я в тот день шёл из театра. Хоть отец и запретил мне туда ходить, потому что я не успевал делать уроки и поздно возвращался, но я его все равно не слушал и после школы каждый раз сбегал, — он тоскливо улыбается. Так тоскливо, что у Антона сердце распадается на песчинки. — Я смотрел, как ставят постановки, как ребята отыгрывают сценки для будущих спектаклей. Мечтал стать великим актером. Ага, да. Как-то не срослось. В тот день была зима, декабрь, ещё немного и новый год... и я опоздал на автобус. Знал, что не успею домой до прихода отца и получу ремнем по заднице, а ещё потеряю возможность бегать в театр до самого лета. Оказывается, это было не самое страшное, что могло со мной случится. Жаль только, что дедушка Мороз меня об этом не предупредил, — Арсений поднимает глаза, глядит на шокированное обездвиженное лицо Антона и неловко улыбается ему со своего тонущего корабля, пытаясь так глупо убедить, что все нормально и нечего на него так смотреть, словно он чем-то неизлечимым болен.       А Антон все равно не двигается. Не может. Стоит с хмурой шокированностью и только моргает. Ещё и ещё. Он прокручивает слова, одно за одним, чтобы точно понять, убедиться: он услышал то, что услышал или все же ему показалось. Что-то внутри ломается, сжимается, не даёт поднять грудную клетку во вдохе, словно ребра превратились в железо и не пускают.       Суханов... украл... Арсения... в тринадцать лет... из родного дома? Просто взял... и забрал, как какую-то ничейную вещь? Посреди улицы? Лишь потому, что ему так захотелось? Если это правда...       Господи... — Антон, ты меня пугаешь, — тянет Арсений, тихо смеясь.       Нет, не он пугает. Антона слова его пугают, рассказанное пугает, реальность пугает, улыбка его пугает, тот сам пугает, а он его нет. Для него в момент ночь потускнела и звезды выгорели, а тот смеётся и серьезно считает, что сейчас не сказал ничего такого?       Антон ни капли не верит в его улыбку. Боль всегда улыбается особенно ярко. Он смотрит. Молча. Как тёмная грозовая туча на землю, на которую вскоре обрушится с молниями и градом. — Боже, Арс... — шепчет он.       Вот почему Арсений так хотел уйти отсюда, вот почему ему было так грустно, когда мама рассказывала истории из его детства, вот почему тот подошёл к этому чёртовому телевизору, вот почему не хотел говорить и отвечал молчанием на каждый его вопрос.       Антон сжимает руки в кулаки и повышает зло голос: — Зачем Тина соврала всем? Почему, блять, сказала, что ты чуть ли не бездомным был, когда Сух... — он вовремя запинается, — когда этот ублюдок тебя нашёл? — Потому что так меня проще ненавидить, — хмыкает Арсений, устремив апатичный взгляд за его спину. — Она никогда не простит мне его убийство...       Антон язвенно усмехается. Вот же стерва... Он так и знал, что что-то в её истории не сходится. Словам Арсения верится намного больше. — Ты пытался найти их? Своих родителей. — Мне не нужно их искать, я знаю, где они. Всегда знал, — глухо отвечает ему Арсений, опуская голову вниз и попровляя носком завернувшийся край старого ковра. — Один раз даже как-то стоял рядом. Когда-то очень и очень давно. Они совсем постарели. У папы куча седых волос, но все такой же мягкий взгляд, а мама... — он тепло улыбается, — все такая же невозможно красивая. Вот только тогда я так и не подошёл к ним. Хотел, но не решился. Вдруг понял, что вряд ли они захотят видеть меня, узнав, кем я стал. — Глупости, — Антону хочется Арсения встряхнуть, чтобы эти дурные мысли высыпались из его головы. — Им будет плевать на то, кто ты, как ты выглядишь и кем стал. Они ведь даже не знают, жив ты или нет. — Я не хочу об этом говорить, — Арсений вздыхает и отходит в сторону, становясь к нему полубоком и закидывая руки в карманы. На его лице отчётливо проступает болезненная усталость, и к Антону приходит понимание, что тот, наверняка, уже боролся в свое время со всеми этими противоречиями и доводами, что-то для себя окончательно решив. — Им будет легче смирится с моей смертью, чем с тем, скольких я убил. Я никогда не обниму их этими руками, на которых так много крови.       Так вот что... — Им не обязательно знать, — коротко реагирует Антон, — ты можешь просто не говорить им об этом, как я не сказал своей маме про свой бизнес. — Ты можешь, — Арсений поднимает на него твёрдый взгляд, — а я - нет, — он хватается за ручку двери и выходит.       Антон провожает его печальным взглядом, а потом закрывает окна и тоже убирается прочь, потому что в этом месте скопилось слишком много боли и разочарования для двоих человек. — Арсений, вы уже уходите? — в коридоре их перехватывает Мария. — Да, мне уже пора, — Арсений ей тепло улыбается, — спасибо вам за этот прекрасный вечер. Мне уже давно не было так хорошо. А ваш пирог - это произведение кулинарии. — Ну что вы, это вам спасибо, дорогой мой. Арсений, — Мария перехватывает его холодные ладони и зажимает их в своих руках, похлопывая и смотря таким взглядом, словно знает всю его историю от начала до конца. — Мы всегда вам рады. Правда, Антош? — Да, — соглашается Шастун, когда его пихают в бок локтем, — конечно.       Арсений смеётся, заметив это, обводит их обоих каким-то нечитаемым взглядом и идёт надевать ботинки. — Антош, тебе, наверное, уже тоже пора, — Мария переводит взгляд на сына, обернувшись к нему. — Да нет, у меня ещё... — Пора-пора. Тебе же там в компанию надо было, наверняка, что-то срочное. Не заставляй людей ждать, заодно и Арсения проводишь, — Мария упорно на что-то намекает и подпихивает Антона к вешалкам с куртками, сама снимая его пуховик и отдавая ему. — Не ты ли недавно говорила, что я слишком много работаю? — непонимающе бурчит Антон, не успевая даже завязать кроссовки, как мама уже выталкивает его вслед за Поповым из квартиры. — Все детки, — она улыбается и машет им рукой, проводив до лестницы, — будьте осторожны за рулем.       Антон, тоже помахав ей на прощание, заходит следом за Арсением в лифт. Пока они молча спускаются вниз, он наклоняется и наконец зашнуровывает обувь, поражаясь маминой сватовской активности. Интересно, это у неё такая проницательность бешеная или все действительно так очевидно, что помочь хочется?       Когда они спускаются на первый этаж, то выходят наружу и останавливаются под козырьком подъезда, с удивлением наблюдая разразившийся дождь. Тяжёлые холодные капли смешиваются со снегом, а упав на землю гасят эти слабые, не успевшие окрепнуть хлопья. И если у осени с зимой была какая-то сделка, то последняя явно не прочла все пункты в договоре. — Странный вечер, — Антон застегивает куртку и жмётся к стене у подъездной двери, чтобы эта мокрая мешанина не летела в лицо, и собирается закурить.       Одна единственная лампочка в металлической оправе гаснет и зажечь её можно только если громко топнуть ногой или хлопнуть в ладоши. Однако никто из них не спешит этого делать, и темнота укладывается черной кошкой на их и так мрачные неспокойные лица. — Да уж, — подтверждает, хмыкнув, Арсений, и становится у кирпичной стены-перегородки, пряча руки в карманы расхристанной куртки. — Ты серьезно сейчас поедешь в компанию? — интересуется он без особого интереса, почему-то продолжая стоять и чего-то ждать. — Нет, в офис, где ты был сегодня, — отвечает Антон, повернувшись к нему и решив пока отложить сигарету, — надо встретиться с парочкой сомнительных личностей, а потом я вернусь сюда.       Арсений кивает и нахохливается, словно воробушек, пытаясь сохранить больше тепла, хотя для этого стоило бы для начала застегнуть куртку. Антону так и хочется подойти ближе и дернуть замок до самого его чудного носа.       Чужие глаза сощуриваются от ветра и меланхолично рассматривают воцарившуюся непогоду, особенно долго глядят на жёлтый фонарь.       Антон помнит: под ним снег кружится особенно красиво.       Он кусает нервно губы, не сводя с Арсения мученического взгляда. Ему хочется... Ему так хочется все исправить, подойти поближе. Тот на него не смотрит даже. Не пытается уже. И он боится, что все разрушил своим страхом. Между ними проскользнуло что-то особенное, что-то горячее и пылкое, что-то, чего сердце не чувствовало уже очень давно. Оно там до сих пор. Никуда не исчезло. Воет тоскливо по ночам и прячется днем, внесенное в чёрный список, а во снах снова воскресает, показывая, от чего он отказался. Антон это делает не на зло кому-то и вовсе не специально. Он бы поддался, честно, просто взял бы и шагнул вперёд в неизвестность. Вот только в этом-то и проблема. Внизу никакая не неизвестность. Он знает, что там бескрайний ледяной океан. Это уже не в «никуда». Это уже не просто шаг в пропасть. Это если только разбежаться, закрыть глаза и, несмотря на страх, оглушительно шумящий в ушах, рвануть вперёд. И тут уже решение зависит от того, насколько сильно ему нужны эти чёртовы голубые глаза напротив, чтобы надеяться на ветер, который не даст волнам утопить его.       Это точно не любовь. И даже вряд ли влюблённость. По крайней мере, Антон хочет верить, что не она. Просто привязанность. Просто что-то редкое, как вытянуть особую карту в игре или выиграть самого крутого персонажа. Что-то, что тянет к друг другу несмотря на все сопротивление и запреты. Что-то такое, что прямо сейчас заставляет сердце Антона при одном лишь взгляде на мрачный силуэт Арсения гудеть, сопротивляться страхам, требовать все исправить и уже дать ему наконец новую дозу этого чего-то редкого.

— Слушай, Арс... — Антон... — Блять, — тихо смеётся Шастун, опустив голову.       Он прочищает горло, волнуясь. Не знает, к чему приведёт его эта попытка и можно ли ещё что-то исправить, но оставить все как есть... Нет, он не может. Он не хочет. — Говори, что ты хотел, — мягко улыбается он, наблюдая, как красиво вьются на ветру чужие волосы. — Лучше ты, — у Арсения взгляд внимательный и такой... с надеждой, что ли. Как будто он так и просит в этот раз сказать хоть что-нибудь правильное.       Это придает сил и решительности, которых, собственно, хватало всегда, но сейчас, видимо, какой-то особый случай. Антон вдыхает глубоко и прокашливается, понимая, что от волнения потеют ладони. Он не из робких, так-то, и раньше никогда не смущался перед кем-либо, с кем хотел потусить в клубе или поразвлекаться в постели. Перед тем же Кириллом, например, он никогда не трусил, а сейчас отлипает от стены и опускает взгляд в пол, не в силах выдержать этот пронзительный и нетерпеливый взгляд голубых радужек.       Сейчас или никогда. — Я просто хотел сказать, что когда ты сегодня назвал меня трусом, ты был прав, — на удивление его голос звучит твёрдо, — я... действительно испугался и решил, что самым верным решением будет избегать тебя всю оставшуюся жизнь. — Помнится мне, кто-то говорил, что уже и забыл о том поцелуе, — нервно усмехается Арсений, явно не ожидавший такой откровенности, и внимательно рассматривает его лицо. — Или о чем мы сейчас? — он хитро сводит брови. — Не издевайся, ладно? — просит Антон, смятенно фыркнув, и разглядывает лужу в асфальте. — Я поступил глупо. Я знаю. Нам следовало поговорить раньше об... — он запинается, — этом. — То есть о нашем поцелуе? — не унимается Арсений. — Да-да, о нем самом, — Антон вздыхает, глядя на капли дождя, что расходятся линиями на дороге, и чувствует, как теплеют щеки. — Ты перестанешь меня смущать? — Я ничего не делаю, — довольно мурлычет Арсений, продолжая стоять у стены и внимательно наблюдать за его попытками в откровенность. Так внимательно, что становится даже не по себе. Вообще взгляд не отводит, глядит своими бездонными и моргает раз через раз. — Делаешь, — задумчиво произносит Антон, ещё пару мгновений смотрит на лужи и, закинув руки в карманы куртки, медленно подходит к Арсению.       Он останавливается в двух шагах от него и ныряет прямо в его темные голубые глаза, ничего не боясь. Закрывает его своими широкими плечами, почти нависая, так что собственная тень зловеще расползается над чужим силуэтом. На решительном лице Антона даже какой-то глупый вызов. Мол, можешь остановить, если хочешь, если все же не надо, если не настроен слушать. — Ты делаешь, Арсений. Вот именно. Я до того дня понятия не имел, как сильно ты на меня влияешь. Если бы ты не поцеловал меня, я бы даже не подумал, что все так плохо, — спокойно и негромко говорит Антон, не сводя взгляда.       Арсений смотрит на него, чуть приподняв голову, и никак не выдаёт себя. — Ты позволил себе слишком много, — Антон делает паузу и тихий глубокий вдох, бегая по его глазам, после чего продолжает слегка властно и даже с некой злостью, как разговаривает обычно с теми, кто задолжал ему денег: — С самого начала. С самой нашей первой встречи, когда угрожал мне и моим людям. И я, идиот, тоже. Как мог дать тебе столько свободы? И, да, я испугался. Тогда в Абу-Даби. Единственное, что я хотел, чтобы все вернулось обратно. Чтобы я снова чувствовал себя, как прежде. Я думал, что если буду тебя избегать и уйду с головой в работу, то все пройдёт... — просверливая чужие темные глаза таким же тёмным взглядом, он наклоняется и выдыхает прямо в бледные губы Арсения: — Но, какой сюрприз, представляешь? Нихуя. Блять. Не прошло.       Антон тут же отстраняется, довольный тем, как чёрный зрачок напротив почти сожрал всю голубую радужку. — А с Ирой у меня ничего нет, — ровнотонно говорит он и продолжает стоять на расстоянии вытянутой руки, пристально наблюдая за непроницаемым лицом Арсения. — Тот поцелуй был в честь проигранного спора. Вот и все. Она так захотела, а я не мог ей отказать. Да и я... — Антон криво усмехается, придвинувшись чуть ближе, — не сосался с ней, как ты с той тёлкой в Абу-Даби. Вот уж кто действительно показал мастер класс. — Это была месть, — легко отвечает Арсений, и его губы вдруг растягиваются в довольной улыбке, а с лица сподает маска безразличия. Теперь оно даже в темноте светит слишком ярко. Он явно до чёртиков счастлив тому, что услышал. Да и, наверное, в принципе тому, что чужую дамбу прорвало. — Очень сладкая месть. Я рад, что тебе понравилось. — Нет, не понравилось, — раздражённо выдыхает ему почти в самые губы Антон, которого от одного воспоминания того злосчастного поцелуя раздирает на части, — нихуя мне не понравилось. Уж чересчур реалистично выглядело. — Я хороший актер. — Мг, шикарный просто. — Ты ревнуешь? — Арсений удивлённо усмехается, приподняв бровь и наклонив голову в бок. И вот он вроде выглядит таким самоуверенным, непоколебимым и безмятежным, но кадык нервно дёргается и губы распахнуты в частом дыхании.       Антон неожиданно понимает, что ему до безумия сильно хочется перехватить хотя бы один его выдох.

Walking on the

line ten stories high

Say you'll still

be by my side

— Я? — насмешливо переспрашивает он, все ещё продолжая нависать над чужой фигурой, — а может ты? Не я же решил отомстить за какой-то банальный спор. — Что-то кольнуло, — цокает Арсений. — Что-то кольнуло, — передразнивает Антон, — всего-то? — Да, словно комарик, — шепчет Арсений и замолкает, глядя на него. — Ну да, — Антон долго всматривается в его слегка напряжённое лицо, в беспокойные глаза, снова выжидающие, так утомленно требующие от него чего-то конкретного, и это становится последней каплей. — Ты же понимаешь, что мы перешли черту? — спрашивает он напрямую, стоя на грани от его губ.

If I could take your hand

If you could understand

That I can barely

breathe the air is thin

I fear the fall and

where we'll land

— Нет никакой черты, — отвечает ему Арсений и неожиданно проводит тыльной стороной ладони по его щеке, мягко, еле касаясь, пуская по ней разряд тока и мурашки, от чего хочется прилипнуть к его руке навсегда. — Ты сам её себе начертил, а теперь боишься выйти, вот и все.       Звучит просто, но на деле задача с миллионом переменных. — Я не просто так боюсь её пересекать, — Антон перехватывает его руку, не давая ей соскользнуть вниз, и сжимает у щеки холодные пальцы, пытаясь их согреть. — И не просто так когда-то её начертил. — Нас с тобой пугают разные вещи, — тихо отзывается Арсений, смотря на свою захваченную ладонь и то место, где она касается чужой кожи. — Ты, видимо, никогда не обжигался, — взгляд Антона становится тверже и он его опускает, чтобы не задеть. — Столько раз, что даже когда игра стоит хоть всех свечей на планете, ты больше не решаешься их зажечь... — Ты прав, — Арсений высвобождает свою руку, но не убирает её, а проводит указательным пальцем по контуру его подбородка, дергая тот и заставляя вернуть взгляд туда, где ему и место. — Я не обжигался, потому что не давал никому себя обжечь, — он окунается во внимательные зелёные глаза, опустив ладонь. — Мне чужды все эти чувства, но рядом с тобой со мной постоянно происходит что-то странное и я не стану больше это отрицать. Не вижу в этом смысла. Бежать от самого себя глупо.       Как хорошо, что ночная непогода скрывает их трепет, размывает за сильным дождём и плотным шлейфом снега, укрывает от чужих глаз, не давая прервать этот особенный момент, когда участники долгой и напряжённой игры наконец вскрывают свои карты. Маленький подъездный фонарь все ещё не горит и его все ещё никто не включает, а кирпичная стена становится опорой, потому что опираться больше не на что.       Они оба проиграли чему-то редкому, пойдя ва-банк.

— И что, тебе не страшно? — с серьезным, почти грубым вызовом спрашивает Антон, вскинув бровь. Он так боится, что из подъезда кто-то выйдет или же, наоборот, поднимется к ним по этим трём несчастным ступенькам, нарушая хрупкое нечто, только-только выстраивающееся между ними, поэтому твёрдо решает, что не отойдёт. Не отойдёт, что бы там ни было и что бы ни кричали в спину. Не сейчас. Не тут. Не в этот раз. — Мне уже нечего терять, — тоскливо улыбается Арсений, — ты не сможешь сделать мне больнее того, что уже есть. Это делает меня бесстрашным. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — беззлобно фыркает Антон, поднимает голову и тихо смеётся со всей его этой наивной уверенности в том, что любовь и ей подобные "глупые" чувства не способны причинить никакого непоправимого вреда. — Знаешь, сразу видно, когда человек понятия не имеет, что такое боль разбитого сердца и как дико оно может скулить по ночам, когда его ранил тот, кому оно доверило всего себя. Поверь, даже огонь, заживо пожирающий кожу, на фоне этой боли будет милосерднее и ласковее. Но это трудно понять, пока сам не испытаешь на своей шкуре. — Ладно, — как-то раздосадованно усмехается Арсений и подаётся в сторону, чтобы вылезти из его плена. — Значит, мне повезло не знать.       Антон, резко уперев свою ладонь в его плечо, прижимает его к стене и ловит обескураженный взгляд. Он становится прямо напротив, близко-близко, для других — неприлично, для него самого — катастрофически недостаточно, и почти не моргая смотрит в его замершее в напряжении лицо, силясь не опускать плавающий взгляд. — Я тебя поцелую, — со всей серьёзностью констатирует он прямо в губы Арсения, и накрывает его своей высокой тенью, возвышающейся над головой. — Ну уж нет, — Арсений тоже смотрит серьёзно, уверено заглядывает в его такие же уверенные зелёные глаза и прикладывает ладонь к его груди, как бы выставив между ними преграду. — Попробовали и хватит. Ты же сам знаешь, что ничем хорошим наша связь не кончится... Тем более... если она причинит боль, о которой ты говоришь, то оно того не стоит. — Может быть, — твёрдо кивает Антон и настойчиво убирает его руку от своей грудной клетки, — но, раз мы не будет играть в долгую игру, в таком случае и риск минимален. — Так ты хочешь побаловаться? — Арсений странно усмехается, словно бы скептично и немного недовольно, прикрывая это все напускным весельем. — Я бы сказал: удовлетворить потребности друг друга, — деловито поправляет Антон, дыша раз через раз от такой беспощадной близости. — Ах, потребности, — Арсений коротко посмеивается и мотает головой, — что же тебе мешает удовлетворить их с кем-нибудь другим, м-м? — Ты, — твёрдо и спокойно припечатывает Антон, даже не пытаясь как-то приуменьшить эту злосчастную правду. — Ты мне очень сильно мешаешь. Потому что с некоторых пор, единственное, в чем я нуждаюсь... это ты.       Арсений сглатывает и молчит, пристально смотря в его серьёзные глаза. — Так могу я тебя поцеловать? — настойчивее спрашивает Антон, не в силах больше терпеть. Особенно, когда в памяти так отчётливо возникает вкус губ напротив, их движения, язык, когда они так рядом, когда так приоткрыты, когда так дышат, будто сами просят избавить их от этого холодного воздуха. — И все же... — Арсений отмирает, прочищает горло и выставляет другую руку ему в грудь. Однако глаза его метаются, глаза ползают все ниже и ниже, глаза почти отчаянные в своей внутренней борьбе. — Знаешь, боишься, не делай. Делаешь, не бо...       Антон затыкает его, резко поддавшись вперёд и впечатавшись в него губами. Совсем невинно, легко, почти не двигаясь. Чужую руку, согнувшуюся в локте, но ладонью все ещё упирающуюся в ребра, он снова убирает, теперь грея в своих пальцах его обе. И начинает свой отсчет таймер, абсолютно неизбежно ведущий их историю к концу. — ...не бойся, — заканчивает он фразу, отстранившись лишь на миллиметр. И шепчет надрывно, как может, потому что даже от такого короткого касания внутри все пылает, трещит, горит, ломается и снова собирается в единое целое, и невозможно надышаться, потому что дышать невозможно. — Не могу справиться с притяжением твоих губ и все ещё продолжу считать, что это ненормально, так хотеть тебя, но все равно не перестану просить об этом. — Тогда я не перестану тебе это позволять, — произносит полушепотом Арсений и, сделав глубокий вдох, сам поддаётся вперёд, утаскивая его в поцелуй. Уже не поверхностный. Совсем не кроткий. Он вторгается резко, мокро, с языком, напористо и дерзко, на что Антон отвечает ему тем же, уже даже и не думая о том, что кто-то может их увидеть. Они переживут, он — нет.       Антон, не разрывая поцелуй, а наоборот, разгорячено вжимая чужое тело в стену, поднимает руки Арсения, что до сих пор греет в своих, и укладывает их, потеплевшие, себе на шею, где те покорно остаются лежать, тянутся чуть выше и путаются пальцами в его волосах. Они заставляют податься ещё ближе к нему, сильнее надавить, чтобы даже бетонная перегородка не выдержала такого напора.       Антон кладёт свои ладони на его безумно горячие щеки, поглаживает их большими пальцами, пока языком сплетается с чужим, пока продолжает давить всем телом, напирать. Не даёт сбавить темп, чтобы продышаться, нагло крадёт каждый рваный вдох, слизывает с губ каждый жаркий выдох. И все целует, целует, целует. Мокро, пылко, неугомонно, дорвавшись. Арсений отвечает, не уступает, иногда перехватывает, почти за пряди волос оттаскивая от себя, чтобы самому опять прильнуть ближе, укусить, оттянуть нижнюю губу, раззадорить, а потом дать снова впечатать себя в стену и позволить его рукам сжать талию, забравшись под так и не застегнутую куртку. Оба не обращают внимания, что внутри почти до предела все раскалено и горячим густым металлом течёт вниз, обхватывает органы жгучей жаждой, терпким желанием, не возможностью остановиться, оторваться друг от друга.       Однако в один момент Арсений сам отталкивает Антона за плечи от себя, отчаянно пытаясь продышаться и смотря на него затуманенным, изнеможденным взглядом. — Хватит, — требует он, пытаясь беспорядочно вернуть легким утраченный воздух. — Не хочу потом экстренно дрочить в машине.       Антон не выдерживает и утыкается лбом ему куда-то в куртку, слишком счастливо смеясь для такой тёмной дождливой ночи. Та может позавидовать и украсть все согретое губами. — Составить тебе компанию? — предлагает он, подняв голову и заглянув в довольные голубые глаза. Шутит, потому что если они реально захотят это сделать, то лучше предварительно вызвать целую бригаду медиков, чтобы те в конце смогли его откачать от переизбытка эмоций. Его и так кроет, словно он накурился марихуаной и валерьянкой одновременно.       Арсений шаловливо хмыкает, однако не успевает ничего ответить, потому как совсем рядом слышится звонкий одиночный лай собаки и чей-то ласковый голос, приговаривающий: «Сейчас, сейчас мой хороший, мы почти дома», а уже через мгновение по лестнице взбегает молодая до нитки промокшая девушка, держа маленько белого песика в руках.       Антон не отступает от Арсения ни на шаг и продолжает смотреть только на него одного, лишь откланяясь корпусом чуть назад ради приличия.       Арсений же, все ещё рвано дыша, из-за чужой широкой спины наблюдает, как девушка подходит к домофону, прикладывает пластиковый ключ и, кинув на них любопытный взгляд, скрывается из виду. — Арсений, — Антон снова привлекает к себе внимание снежных глаз и ведёт носом по его чуть колючей щеке, вдыхая запах в миг порозовевшей кожи и обхватывая его ладони своими. — Ты мне нравишься. С самого начала понравился. Ещё в том подвале Белого зацепил чем-то. Это уже трудно отрицать, как и объяснить, так что давай... — Антон вновь ведёт носом по его щеке, руками грея его и так уже тёплые руки, — давай сохраним это насколько получится. А там будь что будет. Мало ли, может, уже завтра ты мне надоешь. — О, это вряд ли... волчонок, — Арсений растягивает губы в хитрой улыбке и щёлкает его по носу, вернув себе одну из рук, а вторую все ещё оставляя на его попечении. — Теперь будешь так меня называть? — Антон насмешливо выгибает бровь. — Тебе не нравится? — Ммм, — Антон задумчиво кривится, примеривая на себе это прозвище и понимая, что уже привык к совсем другому, и прощаться с ним не хочется. — А «котёнок»? — Арсений словно читает его мысли. Он ведёт пальцем по контуру его подбородка и, наклонившись, искусительно проводит языком по его нижней губе, как в тот, самый первый раз, этим жестом напрочь перекрывая кислород и сводя с ума наравне со своим низким хриплым голосом. Антон понятия не имеет, как вообще до этого так долго держался и ещё пытался себе что-то врать. — «Котёнок» тебе нравится? — Слишком нравится, как и твоя самоуверенность, — сразу же отвечает Антон, после чего не сдерживается и прихватывает чужие покрасневшие от поцелуев губы, глубоко и неторопливо смакуя их на языке. Но вскоре вынужденно отстраняется и даёт холодному ветру слизать остатки влаги и тепла со своих. Он выпрямляет спину, поправляет одним резким движением чёрный пуховик и делает шаги назад, произнося с мягкой твердостью: — Мне уже нужно ехать. Меня там люди ждут.       Как бы не хотелось остаться здесь. В этом моменте, чтобы снова перехватывать друг у друга воздух, а может даже переместиться в тёплую машину и позволить Арсению своей тяжестью снова придавить его бедра, у Антона сегодня на вечер запланирована важная встреча. Он не может её пропустить, как бы сильно не хотелось терять из виду голубые глаза. Да и после произошедшего у него словно открылось второе дыхание. Ничего не страшно, а на душе поселилась какая-то необычная лёгкость, словно он все время плыл против течения реки, а теперь наконец обмяк в её потоке и позволил нести туда, куда нужно.       Арсений в ответ на его слова только усмехается, уверенно так, красиво, грациозно отлипает от стены и, не упуская до последнего взгляд цепких зеленых глаз, медленно обходит его кругом.       Чёртов демон искуситель.       Антон тоже усмехается, облизывает саднящие губы, поворачивается и наблюдает, как тот, напялив капюшон, вальяжно идёт к своему джипу, спрятав руки в карманы. — Напиши, когда приедешь домой, ладно? — просит Антон, подойдя к чужой машине, почти сливающейся с ночью, если бы не блестящие в фонарях капли дождя. Он облокачивается о переднюю дверь, когда Арсений залазит в подсвеченный синим салон. — Не пугай меня, — фыркает тот, заводя мотор и насмешливо уставляясь на него, а его искусанные влажные губы так и просятся на повторное посягательство. — Я серьезно, — у Антона все лицо даёт понять, что он ни капельки не шутит. — Белый сейчас как загнанный зверь, непонятно, на что сподвигнет его отчаяние. Так что ездить одному сейчас небезопасно. Один раз он уже тебя чуть не подорвал, а я бы хотел ещё с тобой пососаться, как-нибудь, знаешь ли. — Дурак, — сыпется Арсений, мотая головой, и Антон мягко улыбается его улыбке. — Напиши мне в общем. — Я подумаю, — Арсений распускает на своих губах безмятежную и невинную, чертовски дьявольскую и хитрую, улыбку. — До встречи, — он показательно заводит мотор.       Антон усмехается, опустив голову, хлопает пару раз рукой по крыше, как бы прощаясь, и скорее идёт к своей машине, чтобы окончательно не промокнуть. Он дает рукой знак охране, что они уезжают и залазит внутрь. Вырулив с места, он вдруг притормаживает на своём огромном Land Roverе прямо возле черного гелика, приспуская окно. — Что у тебя с задней фарой? — обеспокоенно спрашивает он, когда Арсений тоже приспускает свое окно, одновременно переписываясь с кем-то в телефоне. — Куда ты уже въебался? Это из-за того, что тебе стало плохо? Блять, ты все-таки не справился с управлением? — В жизни такому не бывать, — фыркает Арсений, отбрасывая айфон на соседнее сидение и хватаясь обеими руками за руль. — Ты хоть знаешь, какой у меня водительский стаж вообще? Ты, котенок, тогда еще в памперсах бегал. — Ой, — громко смеётся Антон, — стаж может и большой, но машинами ты так пользоваться и не научился. — Просто смирись, что я слишком хорош, — с напускным гонором на лице произносит Арсений. — Так что с фарой, хороший ты мой? — не даёт съехать с темы Антон. — Даа... — Арсений долго тянет буквы, уводя нечитаемый взгляд в лобовое, — какие-то... богатые мажорчики... въехали в меня днем. Все нормально, я разобрался. — Правда? — переспрашивает Антон, не сильно веря его интонации, и натыкается на очень уверенный кивок. — Ладно. Напиши, короче, когда доедешь. — Ой, бля, — тянет, посмеиваясь, Арсений, а потом один раз коротко жмёт на клаксон, изображая притворное недовольство: — Молодой человек, а вы вообще собираетесь куда-то ехать или так и продолжите здесь стоять, подпирать меня? Думаете, что если купили дорогую тачку, то теперь все можно? — Козёл, — задорно смеётся Антон, качая головой, после чего закрывает окно и давит на газ, выезжая со двора вместе с охраной.       Почти всю дорогу он улыбается. Потому что внутри так много. Внутри так тесно, что уже не спрячешь улыбку, не закроешь её под кожей. На улице даже не весна, но внутри определённо какое-то её маленькое подобие, распускается первыми листочками, затапливает органы теплотой.       Как-то непривычно.       Он уже давно не чувствовал подобного. Забыл, каково это, когда о ком-то хочется заботиться, когда в груди рябеет тепло, а руки сами собой становятся нежными на чужой коже, боясь поранить. Он давно уже не помнит, каково это, когда в жизни появляется кто то особенный, забирает собой все мысли, когда кого-то так сильно... до поджимающихся пальцев. И это уже не просто утолить жажду, когда долго не пил и хочется залить в себя хоть что-то. Это уже не про необходимость. Это про желание. Дикое несносное желание, когда ты смотришь на что-то прекрасное через витрину магазина и млеешь от одной лишь мысли, что сможешь однажды хотя бы подержать это что-то прекрасное в руках.       Антон вот смог и до сих пор в это не верит. Уж слишком нереальными казались чужие губы, растворяющиеся на его послевкусием сигарет, которые они курили на балконе. Слишком нереальными казались их взгляды, которые, по ощущениям, смогли бы обесточить весь город. Все было слишком нереальным, все было слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Не хочется думать, когда и чем их непокорная разбушевавшаяся связь кончится, хочется просто взять все, что позволит чужое тело. Отпечатать на своей коже, а после дать этому огню утихнуть.       Антон мечтательно вздыхает и заставляет себя сосредоточиться на дороге и делах, хотя это и кажется ему невозможным, потому что фоном он все равно все ещё там, у подъезда, прижимает с ума сводящего Арсения к стене и наконец нормально целует его. Прикасается к его с ума сводящим губам, к его с ума сводящей коже, к его желанному теплу, просто к желанному нему. К Арсению. Просто делает то, чего так долго жаждал. Это чувство удовольствия и крышесносной эйфории ещё долго не пройдёт, не уложится в голове, и его уж точно невозможно отставить на задний план.       Антон снова вздыхает, достает телефон и тыкает на контакт Макса, а когда гудки сменяются ответом, коротко говорит: — Мне нужен Триптихов.       Он теперь Тине не верит. Он теперь никому не верит, кроме Арсения. И он обязательно вскроет, так старательно сокрытый, чёрный ящик его Пандоры.

°°°

      Арсений выруливает на главную дорогу, держа на лице серьёзную задумчивость. Он думает о том, что написал ещё тогда в квартире Шастунов Сергей. Оказывается, пацан, что чуть не сбил маму Антона, оказался сыном главы очень большого и влиятельного синдиката. Матвиенко, хоть и не зная причину просьбы разузнать о мальчишке, через буквы строго предупредил, что ему лучше с ними не связываться. Там слишком крупные и серьёзные игроки.       Если это действительно так, то Арсений не жалеет, что ничего не рассказал Антону, как изначально планировал. Мария оказалась права в своей осторожности. Если бы Шастун узнал, то началась бы ещё одна война. Тот бы ни за что и никому не спустил такое с рук. За маму Антон бы без сожалений пошёл против всего мира, даже если бы на кону стояла его собственная жизнь. Арсений окончательно понял это там в тамбуре, прижатый к стене, когда на мгновение заглянул в чужие глаза, перед тем как зажмурится. Антон бы не посмотрел ни на что, убил бы, если бы увидел хоть одну царапину или хотя бы морщинку на родном лице.

      Арсений следит за дорогой и кусает и так помятые губы почти до крови. Что-то упрямо не даёт ему покоя, гложет ещё с самого разговора на балконе. Что-то, что он так отчаянно боится осознать и не подпускает к себе. Слова Антона на улице перебили эту тревогу, поглотили её, позволили забыть на те минуты, что тот стоял рядом и прятал его от всего внешнего. Тогда — бессмысленного, сейчас — более чем реального.       Но вот он один, без него, и его снова кроет.       Арсений заставляет себя вернуться мысленно в тёмный подъезд, чтобы снова дать ощутить себе все то, что неизбежно таяло тогда в груди. Ощутить, как покрытое коркой снега сердце дрогнуло, а ледяные ребра пустились капелью, словно внутри вспыхнуло летнее солнце. Антон не целовал, каждое его прикосновение полыхало на коже сродни огню. Каждый поцелуй — как ожог. Каждый взгляд зеленых глаз — все глубже в лес. Все глубже и глубже, дальше и дальше, по мягкой траве голыми исцарапанными ногами, вперёд без оглядки, надеясь, что собственный жгучий океан больше никогда не найдёт его здесь. Несмотря на непогоду, там не было холодно. Руки Антона грели, гладили, сжимали. Его мягкие губы старались забрать все кошмары, вылечить от боли, старались так отчаянно зализать каждую рану и трещину, а взгляд звал с собой, просил довериться, обещал, что не спросит лишнего, лишь бы Арсений не уходил.       Антон сказал, что он хороший. Назвал себя плохим и сказал, что он лучше. Сказал, что уже не остановится, даже если в их истории не будет счастливого конца, но он просто не знает, что в их истории ни то, что не будет счастливого конца, этот конец обрушится на них мощью сотней падающих метеоритов и похоронит обоих под своими осколками, сотрет с лица земли.       Арсений не станет его останавливать. Ему все равно, что с ними потом случится. Справятся они или нет. Поднимутся или останутся лежать. Он не станет его останавливать ещё и потому, что уже не сможет. Потому что теперь пальцы снова ледяные. И даже если включить обогреватель — не поможет. Не согреет, не спасёт. Уже ничего — только его руки. Только они способны так согревать.       Однако в какой-то момент Антон обязательно спалит его до тла, заглянув в глаза с тем, чего он так долго избегал, а Арсений обязательно однажды заморозит его, почувствовав то, что ему запрещали всю жизнь. Все потому, что когда жаркое летнее солнце и суровая зимняя метель влюбляются друг в друга, по другому просто быть не может. В таком случае, как на кольцевых дорогах, уже нет пути назад.       Арсений резко и решительно разворачивается в противоположную сторону, поддавшись своему тревожному дурному предчувствию, что не даёт поехать домой и расслабиться. Потому что стоит ему это сделать — и тревога догонит, сомкнёт зубы на горле.       Он достаточно быстро добирается до своего клуба и, промелькнув через танцующих людей вспышкой света, взлетает по лестнице к своему кабинету. Не раздевается, а сразу же начинает хаотично выворачивать все полки и ящики, папки и тумбочки, в попытке найти досье на Антона трех месячной давности. Нетерпеливо копается в бумагах на столе, пытаясь вспомнить, куда его бросил. Он сам не читал его ни разу, потому что тогда было не особо интересно, все основные детали озвучил Сережа: возраст, сфера влияния, партнёры, конфликты. Сейчас же Арсению позарез нужно другое.       Антон сказал, что его отца убили, когда ему было восемь. Значит, Арсению тогда было шестнадцать. И это бы совершенно ничего не значило, если бы именно в шестнадцать Суханов не отправил его после трех лет адских тренировок на первую миссию. На первую миссию в       Воронеж.       Это не совпадение. Только не в его случае. Это чувство, когда прошлое внезапно поднимает голову и смотрит прямо в глаза.       Кости колотятся в припадке, почти стучат друг о друга, Арсений наконец находит нужную папку в самом нижнем ящике стола и, наклонившись над ней, быстро листает листы в файлах один за другим, сразу же отсеивая ненужную информацию глазами и вскоре доходя до самого раннего прошлого Антона. Он с сумасшедшей скоростью скользит взглядом по предложениям и цифрам и ему даже кажется, что чем ближе он к правде, тем сильнее дрожат руки и все медленнее бьётся его сердце, словно бы оттягивая момент до последнего.       Не то.       Не то.       Нет.       Не...       Арсений почти отчаивается, пока в самом конце наконец не натыкается на информацию о компании, которой владел отец Шастуна.       И мир...       И мир падает прямо перед глазами.       Арсений пробегается взглядом по названию холдинга, находит имя отца Антона, его партнёра и резко отшатывается назад, словно его ударили в грудь. Он, не удерживая вес своего окаменевшего шокированного тела, сползает по стене вниз и как мертвый падает на пол.       Мыслей нет. Ни одной. Внутри пустота. Как после взрыва, когда уши заложило и мир существует, но до него не дотянуться.       В голове только воспоминания и попытки понять, как так глупо все обернулось. В голове только сменяющиеся калейдоскопом картинки и всё ведёт в одно и тоже место — туда, в Воронеж. В ту квартиру. В его первое задание.       В кармане звонит телефон. Арсений достаёт тот на сухом автомате и, не видя ничего перед собой, сбрасывает.       Он знает, что это Антон.       Он закрывает глаза, отчаянно трёт лицо руками, поджимает к себе колени и опускает затылок на стену позади.       Прости меня...

— И на кой черт нам этот сопляк? — лысый мужик в найковском костюме и почти полностью выбитыми зубами, от которого несёт самогонкой за версту, бросает сигарету на бордюр и топчет её ногой, смотря с оскалом на Арсения, мнущегося рядом.

— Заказчик сказал, что он должен посмотреть, — отвечает ему второй, болезненно худой и весь забитый татуировками. Его золотые зубы поблескивают в ночных фонарях, когда он говорит, а противные наркоманские глаза уставились в тусклый маленький экранчик кнопочного телефона.

— Что вы будете делать? — тихо спрашивает Арсений, пытаясь унять охватившую все тело дрожь и поочерёдно глядя на трех высоких мужчин, только пару месяцев назад почувствовавших вкус свободы и выбравшихся из-за железных ржавых решеток.

— Убивать, — с наслаждением улыбается ему третий, главный у них и самый старший по возрасту. Он упитанный и довольно седой, из татуировок только кресты на пальцах. Он проводит ножом по контору юношеского подбородка Арсения, застывшего в страхе, и наклоняется к нему, опаляя кожу прокуренным дыханием. — Повезло тебе с такой крышей. Если бы не она, твоё милое испуганное личико пополнило бы мою коллекцию.

— Пошли уже, хватит трепаться, — сплюнув на землю, рявкает первый, что в паленом найковском костюме.

Арсений сглатывает, когда цепкий взгляд мутных маньячих глаз его отпускает, и топает следом за троицей.

Время почти двенадцать. По близости никого. Район новый, недавно только отстроили и ещё не полностью заселили. Так что по лестнице до пятого они поднимаются незамеченными, а дальше... Дальше Арсений остаётся наедине со сковавшим все тело ужасом.

Он отчаянно закрывает уши руками, чтобы не слышать женского надрывного плача и мольбы остановится. Смутно видит лицо ещё совсем маленького мальчика с красивыми пшеничными волосами, вьющимися в разные стороны, а ещё его полные слез большие глаза, детские ручки, цепляющиеся за мамино платье и пытающиеся избавить её от чужих мерзких лап.

Арсений так и не заходит в зал. Он остаётся стоять за дверью в коридоре, лишь в маленькую щелку видя, как главарь тройки избивает какого-то взрослого незнакомого мужчину, как громко взвывает его жена рядом, которую держат изо всех сил двое других, затыкают ей рот, бьют и смеются.

— А с этими что? — старший отходит от бездыханного тела на полу, приводя дыхание в порядок и разминая свои красные от крови и стертые от ударов пальцы.

— Хуй знает. Про них базара не было. Нужно было прикончить только этого, — выплевывает картаво ублюдок с золотыми зубами, глядя с высока и с больным удовольствием, как красивая молодая девушка задыхается от слез, как качается из стороны в сторону, сидя на полу и прижимая к себе своего сына, держит крепко его голову, не позволяя смотреть ни ему, ни себе.

— Зачем же довольствоваться малым? Верно? — их мерзкий главарь присаживается на корточки и, широко улыбаясь, наблюдает за чужими страданиями, всем нутром наслаждается чужой оглушительной болью.

Арсений, зареванный и красный, сотрясающийся от ужаса происходящего, сидит на полу и следит за всем через пелену слез. У него просто нет выбора. Он не может не смотреть. Суханов заставит его по приезду в Москву описать каждую деталь увиденного сегодня.

Когда из зала раздаются слова наёмников, согласных со своим старшим, что женщину с ребёнком тоже нужно убить, Арсений резко распахивает глаза в панике. Всего минута уходит у него на то, чтобы придумать, как не допустить подобного, а ещё одна — на понимание, что если он сейчас сделает это, то дороги назад у него уже не будет. Он решительно вскакивает с пола и, судорожно осмотревшись по сторонам, бежит на кухню, взмахом рук снося все стоящие на подоконнике цветы, а следом и вазу с розами на столе.

Задача не из лёгких: вызвать панику у монстров, у которых нет ничего человеческого.

Для начала нужно напугать их громкими звуками и, не давая времени понять, что случилось, сразу сработать на их главном страхе — на не желании вновь сесть за решётку.

В точности по плану все три мужика выбегают в коридор, куда после направляется и Арсений. Он вылетает из кухни запыханный и с такой театральной паникой на лице, что ни поверить не возможно. Он сбивчиво врет, что видел в окне две полицейские машины и всполошено отталкивает преступников к выходу, говоря, что им срочно нужно сваливать. Испуганные зэки, понимая, что основное задание в итоге выполнили и бабло получат, сломя голову несутся вниз по лестнице.

Позже, оказавшись на улице, они, конечно же, понимают, что Арсений соврал. Сами ничего ему не делают, наоборот, даже хвалят за сообразительность, но, передавая его обратно в руки одному из людей Суханова, все тому рассказывают.

И когда ты думаешь, что больнее уже не будет... никогда нельзя брать судьбу на слабо.

Арсений считал, что самое страшное с ним случилось в той квартире, но Суханов после чётко показал ему, как дорого с этого момента будет стоить каждая его последующая слабость.

      Дальше Арсений ничего вспоминать не хочет. Не хочет, но вновь прикрывает лицо колотящимися руками, понимая, что они с Антоном пересекались ещё раз. Через девять лет после того случая.

— Арсений! — Тина без стука заходит к нему в комнату, складывая руки на груди и строго глядя в его равнодушное лицо. — Ты помнишь свою первую миссию в Воронеже? — она получает отстранённый кивок. Попов на неё даже не смотрит, чистит свою снайперскую винтовку, недавно вернувшись с задания. — Так вот, из-за твоей трусости, сын того бизнесмена нашёл и убил наёмников, которым мы заплатили. Артём пока не знает, я ему не сказала. У него и так голова забита разным. Не хватало того, чтобы перед презентацией проекта этот идиот вышел на нас. Лишние проблемы никому не нужны. Ты понял? Так что разберись, — приказывает Канделаки так, как может только она одна: одновременно мягко, не обидишься, и в то же время твёрдо, не поспоришь.

      

Арсений неторопливо заканчивает с винтовкой, собирает все необходимое и летит в Воронеж.

Ему двадцать четыре. Много всего изменилось с того момента, как он видел Антона маленьким мальчиком. Он уже и не помнит его почти, помнит только, что все началась с того, что отец Антона не захотел работать с Артёмом. Вот тот его и убрал, позже разрешив все вопросы со вторым партнёром, который оказался более сговорчив.

Теперь Антону семнадцать. Тот вырос высоким парнем с вечно хмурым сосредоточенным лицом, как про него рассказывали местные. Арсений, пошарившись по городу, все разузнал о нем и понял, что тот не опасен. Не то мышление. Молодой ещё совсем и наивный. Никогда не сможет откопать глубокий айсберг Суханова. Зря Тина переживала. Антон всего лишь убрал тех, кто должен был ответить за сделанное и сдохнуть уже давно, поэтому больше копать не станет.

Арсений подкарауливает его вечером у местного бара. Ждёт на противоположной стороне пешеходного перехода и надевает чёрный капюшон кофты, а когда видит бегущего, чтобы успеть на зелёный, Антона, тоже срывается с места.

— Осторожно, блять! — грубо выдыхает Шастун, когда в него так же грубо вписываются плечом.

Арсений жёстко хватает его за локоть, дернув на себя, и поднимает голову, смотря в его совсем не по-юношески хмурые и взрослые зеленые глаза своими пронзительными голубыми.

— Осторожным нужно быть тебе, — холодно и безразлично произносит он, — в следующий раз обязательно смотри по сторонам, когда переходишь дорогу в неположенном месте и не тем людям. — Он отпускает его руку и обходит стороной, исчезая в шумящем летней листвой парке.

Ничего не чувствует. В этот раз нет. Арсений смутно помнит его заплаканное детское лицо, но не позволяет себе даже малейшей жалости. Теперь нет. Потому что давно уже выбили. Вытрясли. Разорвали. Достали все ненужное. Перекроили. Ещё раз уничтожили, обнулили и собрали заново ледяным монстром, у которого больше нет слабости, только приказы.

      Иногда Арсений скучает по той версии себя...       Он медленно встает с пола. Его лицо — обесцвеченное пустое полотно. Воспаленный информацией мозг уперто не желает верить, что в жизни все может быть так смешно, и спустя столько лет они встретились снова. Человек, что в одной из вселенных точно убил бы его за смерть отца. И он сам, человек, что в какой-то другой реальности не стал бы разбираться и пристрелил бы Антона за убийство наёмников, чей запутанный след вёл к Суханову.       Суханову, который даже будучи мертвым умудряется уничтожить все его существование.       Арсений не дышит. Закрывает руками лицо и не дышит. Потому что внутри так пусто и так больно, что даже дышать кажется предательством. Он наклоняется корпусом вниз, не в силах держать все ещё тяжёлые бетонные плечи, а с ними и то, что узнал. Однако уже через мгновение неукротимая злость поднимается к глотке и он переворачивает стол, схватившись за него обеими руками. Переворачивает как листок бумаги, не жалея стоящий там компьютер и другие вещи, что с грохотом падают на пол, ломаются, разлетаются вдребезги.       Арсений чувствует себя таким же.       Он начинает ходить по комнате взад-вперёд, как сумасшедший, не видя ничего перед собой, и не знает на чем выместить жгучий гнев на собственную жизнь.       Он даже близко не смел подходить к Марии.       Не смел видеть её улыбку.       Не смел её касаться.       Не смел приближаться к их семье.       Не смел наслаждаться их теплотой.       Если бы он знал, что это они. Если бы он только знал...       Арсений подлетает к окну, распахивает его настежь и высовывается наружу, путает руки в волосах, жмурится, пытается дышать, но даже лёгким противно от того, что он сделал. Ладони сжимаются в кулаки, стягиваются плотными венами, напитываются яростью. Арсений выпрямляется и, скривившись в злости, со всего размаху бьёт по центру окна рядом. Стекло моментально трескается и падает вниз водопадом из миллионов осколков, а он только одергивает свою оцарапанную руку, встряхивает и широким шагом идёт на выход, не обращая внимания на капли крови, тянущиеся за каждым его шагом.       Потому что привык к этому кровавому следу.       Он разбит давно, а сейчас лишь старается не дышать лишний раз, чтобы острые осколки не резали внутренности, и не моргать, чтобы влага не застилала вид на дорогу.       Гальцев все это время знал. С самого начала. Знал, что Антон тот самый восьмилетний мальчик с прекрасными пшеничными волосами и добрыми глазами, которому он разрушил жизнь. Знал, поэтому и был все это время так добр к тому. Поэтому помогал, поэтому... Пытался замолить его... поступок. Ведь именно Арсений стал одним из тех, кто сделал Антона таким.       Через час он уже стоит у коттеджа Гальцевых, а когда домработница открывает ему двери, сносит ту с ног и влетает внутрь. — Где Юрий Николаевич?! — разъяренно спрашивает он у Алекса, в этот момент как раз спускающегося с широкой мраморной лестницы. — И тебе добрый вечер, — реагирует младший Гальцев, слегка напрягаясь его тёмному, беспросветному выражению лица. — Какими судьбами? — Я, кажется, задал вопрос. — Что-то случилось? — сдержанно спрашивает Алекс, не решаясь подойти ближе и застывая в шагах десяти. — Дядя твой, блять, где? — Нет его здесь. Ты объяснишь, что происходит? — лицо Алекса становится немного обеспокоенным. В этот раз он даже не пытается шутить, как обычно, чтобы сильнее вывести из себя. — А где он? — стальным голосом спрашивает Арсений. — В гостях, — растерянно отвечает Алекс, внимательно на него смотря. Он тянет рукава белой кофты вниз, чувствуя себя неспокойно под таким пугающим взором ледяных глаз. — Почему он мне не сказал? — голос Арсения бесчувственный и холодный. — Про Антона.       Алекс приоткрывает рот и смотрит на него уже совсем по другому, будто бы наконец понимая, в чем дело. Он чешет нос, опустив глаза и о чем-то задумавшись, шелестит своими широкими штанами к белому огромному дивану и садится на его спинку, разводя руками. — Конкретнее можно? — спрашивает он, предохраняясь, но смотрит цепко-цепко. Слишком умен, чтобы сказать правду, а потом вдруг ошибиться, если дело окажется совсем не в том, о чем он подумал. — Об его отце, — цедит, теряя терпение Арсений. — Слушай, ты только дыши, — Алекс кивает своим подтвердившимся мыслям и успокаивающе гладит руками воздух. — А я говорил ему, что скрывать - плохая идея, так что не смотри на меня так. Антон тоже знает? — Нет, — произносит Арсений, а потом исправляется: — пока нет. — То есть ты ему скажешь? — удивленно охает Алекс. Он встаёт с дивана и, снова о чем-то мрачно задумавшись, топает к прозрачному серванту на всю дальнюю стену у телевизора, доставая оттуда бутылку. — Да. — А вот это зря, — Алекс подходит и протягивает ему джин.       Арсений не берет. Он продолжает смотреть на него тёмным взглядом, держась из последних сил, чтобы не расколоться прямо тут. — Ну, ты же не хочешь, чтобы он тебя ненавидел...       Наотмашь, ударом ниже пояса, метким выстрелом прямо в сердце. Алекс замечает изменившийся в секунду взгляд Арсения, его дрогнувшие брови и тут же осекается, замолкая. — Что с рукой? — он тянется к его исцарапанной кровавой конечности.       Арсений уводит её за спину, продолжая сверлить Алекса взглядом и непонятно чего ждать. — Слушай, ты не виноват в том, что случилось, — раздражённо, как будто это вещи очевидные, вздыхает Гальцев и даже закатывает глаза. — Ты был маленьким. Тебя заставили и у тебя не было выбора. Если бы ты это не сделал, тебя бы убили. И если бы попытался помочь - тоже. Это сейчас ты не боишься, а тогда ты был ребёнком. Антону не нужно знать, что ты причастен. Просто... Позволь ему и дальше думать, что он отомстил за смерть своего отца, — монотонно говорит Алекс и впихивает ему в руки бутылку джина, — не усложняй. Я не должен говорить тебе о последствиях. Ты и сам о них прекрасно знаешь. — А в лицо ему я как смотреть буду?! — шипит Арсений с наполняющимися влагой глазами, но ненавидит и злится только на себя. Ему не стыдно показаться слабым, человек напротив видел его и не в таком состоянии. — Какой же ты правильный, аж тошно, — голос Алекса черствеет. — Тебе станет легче от того, что и он не сможет смотреть в твоё? — Он поймёт... — в словах Арсения никакой уверенности, ни в одной букве, а в сузившихся от боли глазах вопрос и отчаянная надежда, мольба подтвердить, что так и будет. — Ты же понял. — Но я и не терял таким образом отца, — тихо произносит Алекс и глубоко вдыхает терпкий комнатный воздух, уводя глаза в сторону.       Когда отказывает сердце, несут дефибриллятор. Пора привести в чувства и Арсения. Тот уже не маленький мальчик. Не прокатит закрыть уши и спрятаться ото всех в вымышленном мире. Чем Алекс и отличается от других, а тем более от своего мягкосердечного дяди, так это тем, что не боится говорить правду, какой бы она жёсткой и кровожадной не была.       Он делает шаг вперёд, ближе к Арсению, чтобы тот услышал каждое его слово, и твёрдо заглядывает в расколотые голубые глаза. — Даже если Антон что-то да поймёт, не забывай про тот факт, что после всего произошедшего, ты нашёл Антона и чуть не убил его, защищая тех самых преступников и своего босса, который их нанял. Как думаешь, есть ли шансы, что он тебя не возненавидеть после такого?

      Арсений, до этого смотрящий в пол, на последнем предложении резко поднимает глаза, а по его щекам текут слезы. — Плевать, — уверено бросает он, растягивая губы в болезненной ухмылке, — пусть ненавидит меня. Мне не привыкать. — Допустим, — спокойно кивает Алекс, продолжая с точностью хирурга резать в нужных местах, — но, знаешь, что ещё будет, если ты ему все расскажешь? Он узнает, что спонсирует проект заказчика смерти своего отца. И, я тебя уверяю, он пойдёт против Балабанова и наживет себе ещё сто тысяч врагов. Его охватит жажда мести и он станет действовать импульсивно, а ты сам знаешь, к чему это приводит. — Нет, — по-детски наивно мотает головой Арсений, не желая в это верить. — Да, — твердит Алекс, — ты и сам это знаешь лучше меня. Он слишком чувствительный по отношению к близким. Он разрушит все, что так долго строил, ввязавшись в войну с Балабановым, Канделаки и другими сторонниками проекта, чтобы его уничтожить. Может и выиграет, а может и нет, мы точно этого не знаем, но потери будут существенными в любом случае. Это тебе нечего терять, ты можешь играть в эти игры сколько захочешь, а у него слишком много стоит на кону. — И что ты предлагаешь? — в глазах Арсения снова появляется холод. — Оставь все как есть или, как и советовал мой дядя, держись от него подальше.       Арсений горько хмыкает, не отрывая взгляда от чужих чёрных зрачков. Его мокрые щеки блестят в ярком свете навесного потолка, но слез в глазах больше нет. Он решительно разворачивается и громко ставит стеклянную бутылку дорогого джина на хрустальный столик у двери. — Спокойной ночи, Алекс, передавай Юрию Николаевичу привет, — кидает он пустое и уходит прочь, хлопая дверью.       Он быстрым шагом минует двор, не обращая внимания на летящий за шиворот и в лицо дождь. Пусть топит его, пусть кусает, пусть жжёт кожу, пусть втопчет его в землю, пусть уничтожит...       «Держись от него подальше».       Дура, судьба... Дура... Посмотри, кого же ты свела вместе...       Держаться от него подальше?       Поздно... Уже поздно... Как же поздно.       «Поздно», — кричит серо-чёрное небо.       «Поздно», — кричат сухие длинные ветви.       «Поздно», — усмехаются над ним высокие провода.       «Поздно. Поздно. Поздно. Поздно. Поздно. Поздно», — доносится глухим шёпотом отовсюду.       И Дождь шумит. Приговаривает. Смеётся.       По дороге домой Арсению снова звонит Антон. Он ему не отвечает, сдерживаясь от того, чтобы не поднять трубку и не закричать прямо в динамик охрипнувшим поломанным голосом: «Ты хоть знаешь, о ком переживаешь, идиот? Знаешь, кого так жарко целовал час назад? Знаешь, на кого смотрел так мягко своими зелёными глазами?»       Арсений ему расскажет правду. Не сегодня, потому что сегодня он уже не выдержит, но в ближайшее время обязательно расскажет. И если тот захочет презирать его до конца жизни, так тому и быть, Арсений больше никогда не побеспокоит даже его тень. Он сможет, потому что ещё не настолько глубоко зашёл в лес, чтобы в нем потеряться.       На дисплее всплывает сообщение от Антона: «Арс, если не можешь ответить, напиши хотя бы, что все нормально».       Арсений болезненно морщится в кривой мягкой улыбке, не позволительной для него, почти незаконной, расходящейся треском стекла по коже.       Ну ты же сам поставил условие, дурачок. Как я теперь тебе напишу?       Больно. Сдерживаться больно. От заботы его больно. Куда ни глянь — больно.       Арсению хочется пару раз удариться лбом о руль, вывернуть его и врезаться во что-то твердое, настолько ему плохо. Если души нет, то что тогда внутри него так громко раскалывается на куски?       Айфон пиликает уведомлением снова: «Если ты не ответишь мне через пять минут или не позвонишь, я отправлю ребят на твои поиски. Это не смешно, Арс».       Совсем не смешно. Он прав. Никакой комедии. Одна сплошная драма со щепоткой издевательства от судьбы, выбирающей на протяжении стольких лет одни и те же комбинации.       Гребаная стабильность.       Арсений заезжает к себе во двор, оставляет машину и бездумно заходит в подъезд. Он хочет собрать все вещи и исчезнуть на пару дней. Ему нужно одиночество. Ему нужно подумать. Отстраниться. Нужно чтобы ничего не мешало, чтобы был только он и его трезвый холодный рассудок.       Он достаёт с кармана куртки ключи и подходит к своей двери, уже было вставляет те в замок, как вдруг замирает, косым взглядом напоровшись на нечто странное. Мигающая тусклая лампочка, почти отвалившаяся вместе с грязной сухой побелкой и висящая каким-то чудом на тонких проводах, всегда чем-то напоминавшая Арсению его самого, сейчас особенно сильно трепещет, как пойманный мотылек. Он переводит взгляд на стену рядом с петлями двери и её слабый белый свет то скрывает, то вновь открывает взору аккуратную надпись, где каждая буква безупречно ровные линии, начерченные черным углем.

«И назову я день своего прихода возрождением. И не выйду я из темноты, как ты узнаешь меня по одной лишь моей тени. И тогда исчезнет твое бесцветное солнце. И почернеет небо, на которое ты так долго молился, чтобы больше меня не встретить».

      Не может быть...

      Арсений судорожно сглатывает, читая ещё раз. Он быстрым движением в миг похолодевшей руки проводит по стене, а затем растирает пыльную структуру в пальцах и делает шаткий шаг назад, с ужасом осматриваясь по сторонам. Сердце заходится, словно гонится рысью за кроликом, а каждый раз, когда глупая лампочка погружает площадку в темноту, ему кажется, что с лестницы сверху кто-то за ним пристально наблюдает.       По слабому телу ползут мурашки, а сдвинуться не получается, как в самом страшном сне, хочется потянуться за пистолетом, но онемевшие руки не слушают. Арсению мерещится, что неминуемое близко, вот-вот готово наброситься на него, отталкнув к стене, но густая темнота не двигается, молчит. Только ощущение судорожной тревоги, осознание, что он может быть рядом, — заставляют сердце сдаться и больше не пытаться сопротивляться смерти.       А он и есть она. Александр — его персональная кощеева иголка.       Из-за накатившей паники и страха, Арсений поздно замечает, как кто-то с нижней лестницы бросает к его ногам дымовую гранату, — и вся площадка в мгновение ока оказывается в ядовитом дыму. Он прислоняется спиной к двери, чувствуя, как идёт кругом голова и тело добровольно немеет. Единственное, что он успевает, это достать с кармана куртки уже с минуты две вибрирующий телефон, принять вызов и шепнуть отчаянно в трубку: — Помоги мне.       После чего в глазах темнеет, и он сползает вниз, выранивая айфон из рук.       Больше он ничего не чувствует.