Верни мне душу

      Арсений морщится от жуткой головной боли и света, что словно прорезает насквозь сетчатку его и так до ужаса слезящихся глаз, которые он медленно открывает. Хочется с силой протереть их от какой-то странной дымки и влаги, не позволяющей осмотреться вокруг, но руки оказываются заведены за спину и прикованы металлическими наручниками к стулу. Он дёргает конечностями, чтобы проверить, насколько легко можно будет сломать дерево, и наконец полностью включается в опостылевшую своими приколами на один квадратный метр реальность, первым делом осознавая не степень того, как сильно влип, а того, как чертовски устал. Все ещё через застилающую глаза слезоточивую дымку он рассматривает помещение и вспоминает всю хронологию событий от начала до конца. Хотя лучше бы удушливый и разъедающий сетчатку дым выел память, не позволяя ей снова наполнится горечью от некоторых конкретных моментов. — Ну привет, дядь! — прямо перед носом откуда ни возьмись вырастает довольное лицо хамоватого блондина из розового Роллс-Ройса, с которым они столкнулись совсем недавно и который теперь склоняется над ним, упирая руки, окольцованные разного рода побрякушками, в колени и смотря с радостной насмешкой. — Давно не виделись, епта! — Сука, — Арсений мученически сводит брови, вновь закрывая глаза, так как видеть это существо просто невыносимо, и чуть ли не мычит от досады.       Б-ля-д-с-т-во.       Он то грешно думал, что его вырубил кто-то из сотни имеющихся врагов или люди Белого, воспользовавшиеся его дезориентацией из-за надписи, ну или, что ещё хуже, сам владелец того самого многообещающего пророчества на стене у двери, но никак не этот маминкин сынуля, который только недавно подгузники на трусы поменял. Даже злость пробирает, заставляя Арсения поднять голову к потолку и протяжно выпустить воздух. Он дернул Чепурченко не из-за чего, получается. Наверняка, нехило так взбаламутил среди ночи своей просьбой помочь, заставил искать его местоположение, возиться и разбираться, что к чему. И все зачем? Уйти в одиночку отсюда не составит особых проблем, а с «влиятельным синдикатом» отца этого отпрыска даже Славе лучше не связываться из-за него одного. — Это он? — еле слышный скрип несмазанных петель двери заставляет Арсения открыть глаза и снова поморщится от света яркой неоновой протяжки на всю бетонную стену. Он поворачивает недовольное лицо в сторону клацанья туфель о паркет и фокусирует взгляд на заходящим внутрь взрослом мужчине в классическом черно-белом костюме. Тот выглядит довольно хорошо и уставшее под конец дня лицо его совершенно не портит, наоборот, даже придаёт какой-то более строгой и выдержанной харизматичности. Мужчина складывает руки в карманы качественных брюк, которые тут же плотно обтягивают его широкие бедра и подходит ближе к их небольшой "дружной" компании. За ним следом появляются пятеро одетых в черную экипировку парней, молча замирая у двери и впериваясь в пыльное пространство равнодушно-отстранеными глазами. — Да, тот самый придурок, что подрезал нас, а потом напал, — блондин кивает на заданный вопрос, распрямляясь и деланно пафосно складывая руки на груди. Он одет в какой-то вычурно брендовый прикид, лезущий логотипами в глаза, и, качаясь из стороны в сторону, как маятник, смотрит на Арсения со слишком броской ухмылкой, так и говорящей: «Да, вот сейчас мой батя всё и порешает, хана тебе, утырок». — Больше деталей не будет? — выдает хриплый смешок в ответ на его скудную информацию Арсений, уже почти вынув одну руку из наручников. Этому приёму избавления от железных оков его давно научили. Всего-навсего нужно отточенным резким движением вывихнуть кость большого пальца, и тогда вся ладонь сможет без труда пролезть через кольцо, а затем, вставив её на место, проделать то же самое и со второй рукой. — Закрой рот, — неугомонный в своей напыщенности и агрессии блондин, словно пересмотревший второсортных боевиков, бьёт его по лицу кулаком, после встряхивая пальцы и каждым последующим жестом смешно строя из себя крутого пацана.       Терпение понемногу кончается, заполняясь тем, что Арсений постоянно старается спрятать как можно дальше. Он никак не реагирует, только дергает повреждённой скулой. Удар несильный, тот даже бить нормально не умеет, недостаточно сжимая пальцы и лупя словно в растопырку. Арсений переключается на более полезные вещи и бросает беглый взгляд вокруг, пытаясь придать больше понимания пространству, в котором находится. Здесь явно что-то на стадии ремонта. Везде пыльно, грязно, много плёнки, тряпок, банок с красками и нет никакой мебели, как и окон, только голые бежевые стены и строительные принадлежности, разбросанные по углам. — Извини за беспорядок, хочу построить тут бассейн, — непринуждённо делится мужчина лет пятидесяти с аккуратной чёрной щетиной и ухоженным строгим лицом, где густые брови почти сползли на большие бледно-зелёные глаза. Он улавливает его бегущий по помещению взгляд, и берет второй стул, статно садясь напротив и закидывая ногу на ногу. — Не подскажешь, сколько времени? — уточняет Арсений, переводя на него все свое внимание. Он бы не стал обращаться на «ты», если бы тот первый не приспустил рамки вежливости. — Первый час ночи, — спокойно заявляет мужчина, взглянув на золотые часы, пока его сын все ещё с напускным гонором и величием продолжает всячески изображать из себя крутыша, стоя позади.       Час ночи.       Арсений думает, что пора сваливать. Делов его вроде простая просьба может натворить не мало. С того момента, как он позвонил Славе, прошли добрых три часа, и тот уже, наверняка, должен скоро нагрянуть, а шумихи на ночь глядя разводить не хочется. Чепурченко человек серьёзный, не хватало ещё, чтобы по городу разошлись слухи, что он первый на синдикат напал. Начнут искать заказчика, потому что у самого Славы врагов нет, быстро смекнут, что это Арсений, иначе и быть не может, сынуля же подтвердит, что он угрожал найти и убить каждого причастного. Охота крупная начнётся, а хлопот и так много в последние дни, не будет времени на лишние действия. Придётся ведь в противном случае все связи подключать, каждого из больших дядек этих выискивать, убеждать, шантажировать, угрожать, убивать, а Арсений этого не хочет. Не любит. У него времени на это просто нет. Да и вдобавок ко всему... Антон тоже может спохватиться и начать искать, если не уже. Предупредил ведь, что как только он на последнее сообщение не ответит, то сразу отправит людей на его поиски. Не верить ему глупо, так что мотивация свалить умножается на сто. Не хватало ещё, чтобы тот все узнал, а что начнётся потом даже думать страшно. Веревочка зацепиться за веревочку, не успеешь уследить, как там уже клубок размером с новую проблему. И опять один влиятельный альянс против другого, мафия на мафию, первый против второго, и все по новой.       Арсений еле заметно морщится и ругается сам на себя, обещая больше никогда и ни при каких обстоятельствах ни у кого помощи не просить. Особенно у своеобразных «титанов» в мире криминала. Обойдётся себе дороже. — На тебя не удалось найти никакой информации, — насильно вытаскивает из мыслей мужчина напротив, настолько внимательно его оглядывая, что разве что сигары не хватает для полноты картины. Кажется, он удивлён, что Арсений, будучи одиночкой запертым среди кучи вооруженной охраны, ещё не мямлит и не извивается ужом в раскаянии. — Это впечатляет, потому что такого в моей жизни ещё не было. Расскажешь, кто ты такой? — Меня зовут Арсений, — лаконично отвечает Попов, замораживая в ответ своим прямым непоколебимым взглядом, и даже не моргает, когда вправляет обратно кость большого пальца второй руки, полностью освободившись из наручников, которые теперь просто держит пальцами. — Арсений, — хмыкает, усмехнувшись с такой скудной информации, сероволосый мужчина.       Однако этот цвет его довольно густой шевелюры, блекло-белый, идёт ему как никому другому, дополняя строгие, отточенные черты лица и уверенность в каждом движении. Тот обхватывает пальцами колено и заинтересованно склоняет голову на бок. Все его поведение и жесты - статные и сдержанные, плавные, не высокомерные и надменные, а выдержанные, как ведут себя познавшие жизнь олигархи: не пытаются выеживаться и что-то из себя строить, со временем обретя этот внутренний и внешний баланс, сам собой показывающий их власть и статус. Арсения такие люди всегда пугали и одновременно завораживали своей статичной непробиваемостью на эмоции. Суханов был одним из них. — Меня зовут Игорь Степанович Волчанский. Ты знаешь, кто я, Арсений? — Видимо, тот самый отец, который вырастил это "прекрасное" создание. — Слышь, ты, блять... — резко дёргается вперёд то самое «прекрасное создание», состроив неестественно грозную физиономию, которая идёт вразрез его отполированному косметологами лицу, пухлым губам и ухоженным тонким бровям. — Я сейчас тебе нос в зубы вобью и тогда посмотрю, как ты заулыбаешься!       Арсений медленно поднимает голову, смотря на него с насмешкой и вызовом в спокойном взгляде. Он уже и забыл о присутствии этой чихуахуа, вечно лающей из-за спины своего хозяина, который пока что кажется адекватным. Но как тот «вобьет нос в зубы» ему и правда интересно. — Семён, спокойно, — останавливает Игорь Степанович сына, выставив вверх открытую ладонь. В его голосе не разобрать никакой отдельной интонации, он звучит ровно, без всплеска раздражения, однако сразу даёт чёткое понимание, что непослушание ему невозможно.

— Да, слушай папочку, — намерено дразнится Арсений, поглядывая на охрану у дверей. Чтобы уйти прямо сейчас, его останавливает только незнание места и количества людей, которые его охраняют. Глупо бежать к выходу, не представляя, где он. Однако это до поры до времени, пока есть вероятность договориться. — Ну сука, — Семен вспыхивает на безобидную дразнилку, как подожженная вата. В пару шагов приближается к нему и замахивается, чтобы нанести ещё один удар, вот только Арсений моментально задерживает его кулак, обхватив своей рукой, и сжимает его так крепко пальцами, чуть ли не заламывая, что парень воет от боли и скрючивается в попытке вырваться. — Как ты... — поражённо выдыхает Игорь Степанович, когда ловит сына, которого Арсений отшвыривает от себя как мусор, благосклонно не тронув. А мог бы и сам с его помощью выйти из здания не тронутым. Совсем он размяк за эти десять лет. — Не тряситесь, я не кусаюсь, — говорит Арсений, кидая преспокойный взгляд на охрану, поднявшую автоматы. Он непринуждённо откидывает железные наручники себе за спину, где те громко стукаются о паркет, и вальяжно устраивается на стуле, грациозно расставив ноги и руки. Его взгляд, полный уверенности, ползёт по замершим чужим силуэтам, а лицо абсолютно расслаблено и непоколебимо равнодушно. Однако губы, самый кончик которых застыл в еле заметной усмешке, показывают, что подобное явно поднимает ему настроение. Ох уж этот накал и граненая опасность. — Убей его, блять! Убейте его! — истерит Семён, от греха подальше подбегая к охране и тявкая теперь за их спинами, видимо, посчитав отца недостаточно безопасным союзником. — Успокойся! — уже натурально приказывает тому Игорь. — Никому не стрелять! Опустите оружие, — он выпрямляет напрягшиеся плечи и снова смотрит в голубые безмятежные глаза перед собой, явно ошибочно подумав, что контроль снова у него. — Кто ты такой, Арсений?       Но что такое контроль? Всего лишь дешёвая марионетка в игре, которым либо пользуешься ты, либо ты только так полагаешь, пока тобой в этот момент пользуются другие. — Ну... например, тот, чьё имя во всех чёрных списках страны, — так невинно и приятно улыбается Арсений, что хоть прямо сейчас фоткай на доску почёта за самое хорошее поведение - никто даже мысли не допустит об обратном. А ведь ему и правда это льстит. Именно в такие моменты он забывается и по-злодейски бессовестно даёт себе насладиться своей обосновавшейся в городе, да и далеко за его пределами, репутацией. Может, потому так любит искать неприятности, чтобы хоть на время слишком эгоистично для уничтоженного сердца не чувствовать вечную боль от совершенных поступков, а ощущать взамен лишь прожигающую тело внутреннюю силу, ураган, что упрямо просит дать ему вырваться на свободу, твердит перестать прятать его за виной и жалостью к себе, просит позволить быть вот таким: гордым, уверенным, непобедимым, властным, свободным, непокорным. Просит дать прогинать самому и не подстраиваться под обстоятельства, затыкая не в меру эмпатичную совесть.       Арсений бы позволил, не будь он таким жалким трусом и не кори он себя так самозабвенно за то, что сделал. По сути, просто наказывает и во многом урезает сам себя, запирая принадлежащую только ему одному собственную суть глубоко в потемках души. — Что ж, Арсений, пусть будет так, как ты сказал, — изумленно ведёт бровью Игорь, смотря на него уже совсем по-другому, не опасливо, скорее ещё более заинтриговано его туманной персоной, — но ты обидел моего сына, а этого не позволено делать никому, а тем более таким людям, как ты. Так что у нас с тобой сейчас есть два варианта развития событий, — нерасторопным тоном проговаривает он, — либо ты извиняешься перед моим сыном и обещаешь держаться от него на расстоянии пушечного выстрела, либо же я даю ему полный карт-бланш и своих людей в помощь, и эти извинения они из тебя выбьют. Не важно, каким способом. Решать тебе.       Арсений долго и нечитаемо пристально смотрит на него, а потом по краешкам его глаз разбегаются весёлые лучики, и он тянет губы в искренней улыбке, потому что обо всём сказанном выше бесполезно даже мечтать, и ему трудно сдержать реакцию на непоколебимую уверенность, с которой были произнесены все эти глупости. Ни в одной вселенной такого бы не случилось.

— Ни первое, ни второе, — беспечно произносит он, почти не моргая и цепко держа ответный взгляд. Он ничего не знает о сидящем напротив мужчине, но ему становится интересно кое-что провернуть, бросить вызов самому себе и попробовать вызвать колебания в чужой программе. — Ну так предложи альтернативу, — пожимает плечами Игорь Степанович и его рот, вероятно, неосознанно для него же самого растягивается в неком азарте, в который так неприкрыто втягивают его голубые радужки. — Сразу скажу, что деньги меня не интересуют. — А жизнь? — вскидывает бровь Арсений, опустив взгляд на губы того и возвратив обратно в глаза, которые снова неосознанно зеркалят каждое его движение. Выполнить брошенный себе вызов неожиданно оказывается проще простого. И дело не в расчёте, что его могут отпустить, нет, оно в метании и сомнениях, возрастающих в чужой голове и до этого в твердых жестах и чертах лица. Только в них родных и таких одухотворяющих. — Отпусти меня и я обещаю, что все останутся целы и невредимы. — Ты совсем тупой, что ли, придурок? — вновь борзо нахохливается Семён, выглядывая из-за спин крепкой охраны, держащей происходящее начеку. — Да, Арсений, — снисходительно соглашается с сыном отец, отчего-то начиная нервно крутить массивный перстень на пальце и кусать губы, словно бы обдумывая нечто сложное, — ты не похож на идиота. — Как и ты, — парирует с очаровательной, подкосившей гетеросексуальность ни одного мужчины, улыбкой Арсений, довольный проделанной работой, — будешь не похож, если отпустишь меня. Ну или я сам уйду, вот только ребят твоих жалко, — он весело подмигивает грубым нахмуренным лицам у дверей. — Ты хоть знаешь, сколько моих людей в этом здании? — басисто и задорно смеётся Игорь Степанович, потирая подбородок, — думаешь, если снял наручники, то и в остальном так просто будет? — Почти уверен. И почему же всех всё время тянет проверить? — с неподдельным недоумением больше у самого себя спрашивает Арсений, опустив голову в едкой усмешке. Он реально совершенно не понимает людей. Предупреждает ведь всегда не для того, чтобы самодовольно похвастаться умениями и понтануться, а чтобы жертв избежать. Разве стал бы так себя вести человек, хоть каплю не уверенный в своих способностях и словах? Разве стали бы такого заносить в чёрные списки и шарахаться? — Мне жаль, что у нас не получилось договориться по-хорошему, — обременено вздыхает Игорь, вставая и дерганно-задумчиво распрямляя складки на пиджаке, а потом смотрит прямо в голубые глаза, еле видно потянув уголок рта. — А ведь ты мне даже понравился, Арсений. — Взаимно, взаимно, — галантно кивает Арсений, не скрывая победной улыбки и хитро смотря снизу вверх из-под длинных ресниц, а его голос, ровный и бархатный, почти гипнотизирует слух. — Я теперь даже не уверен, что это, — он качает подбородком в сторону Семена, — яблоко от вашей прекрасной яблони отвалилось.       Игорь Степанович неожиданно усмехается, на мгновение замерев на нем странно-заинтресованным взглядом, после чего ещё раз усмехается, но уже чуть изумленно, и окликает одного из своих людей, поправляя густые волосы ладонью и бегая глазами по полу, и опять же усмехается.       Арсений ведёт по его стройному подтянутому телу взглядом, думая, что в другой ситуации... и минуя встречу с одним очень влиятельным и обворожительным главой ОПГ, естественно... они бы определённо поладили. Жаль, что все приятные люди оказываются его врагами. Ещё он тоскливо думает о том, что с Шастуном поначалу так же брал себя на слабо и бросал вызов своей неуёмной натуре, пытаясь поколебать его и прогнуть под себя, и у него, как всегда и со всеми, это получилось. Вот только есть один нюанс, точнее, целых два: Антон с чего-то решил его не отпускать, и Арсений неожиданно оказался согнутый сам, да так, что поясница захрустела. — Влад, делайте с ним, что скажет Семен, но как только он извинится, вы сразу же прекращаете и отпускаете его. Все ясно? — приказным тоном требует Игорь. — Сделаем, — чётко кивает парень в черной фирменной униформе.       Игорь Степанович делает уверенный шаг к двери и вдруг застывает, стоя так секунд пять, а затем все же поддается странному желанию и оглядывается назад, встречая усмехающиеся голубые глаза, такие пронзительные и прямые, что дыхание начисто спирает от осознания тотального поражения перед ними. Арсений все также безупречно на колени одним своим взглядом ставит и не поднимешься, пока он не позволит. Ни отлипнуть, ни сказать, ни пошевелиться. Игорь ощутимо вздрагивает, потонув в чужом лице и в мыслях доселе ему не свойственных, когда в это же мгновение двери распахиваются и внутрь врывается щуплый рыжий парнишка, почти снося с ног начальство. — Простите, простите, — извиняется тот, переводя всполошенное бегом по лестнице дыхание. — Игорь Степанович, там... — он сглатывает воздух, проговаривая более четче: — там Шастун приехал.       У Арсения с лица всю уверенность и азарт словно сквозняком сдувает. Поза вместо расслабленной дёргается в нечто перекошенное, а легкий флирт прячется за округлившимися глазами, когда он слышит знакомые слова. Только от одной «Ш» становится плохо, не говоря уже про все остальные буквы, как будто бы они вместе образуют не обычное среднестатистическое имя, а никак угрозу жизни, наклеенную на каждую дверь, за которой может ударить током. Сердце внутри так и замирает, пугаясь своего же стука каждый раз.       Сколько в этот раз вольт будет неизвестно. — Шастун? — Игорь Степанович впадает в такой же ступор, тут же сосредоточенно хмурясь. — Ты имеешь ввиду кто-то из его доверенных? Хотя ещё рано для визита... — Нет. Антон Андреич. Сам. Лично, — бормочет рыжеволосый парень таким тоном, словно это явление происходит в их жизни наравне с появлением лунной радуги в природе. — Лично? — чужие брови подпрыгивают вверх, чем удивляют Арсения.       Что вообще происходит? — Да, он и его люди на стоянке паркуются, — сиплым испуганным голосом отвечает худощавый парнишка, как будто это за ним приехали. Такая преданность и самоотверженность боссу поражают.       Игорь Степанович проваливается в странную задумчивость, почесывая затылок, а Арсений поднимается с места и судорожно бегает по помещению глазами, пытаясь сообразить, что делать. Антон убьёт, пацана убьёт и всех остальных, если узнает настоящую причину их ночного собрания. И не то, чтобы ему было прям как-то печально по этому поводу, но все же за поступок этой мерзкой чихуахуа не должна отвечать вся стая. Он поднимает глаза на Игоря, уже мрачно смотрящего на него в ответ, словно бы тот начал догадываться о чем-то, и сочувствующе ухмыляется ему кончиком губы. — Советую щеку мне тональничком замазать.       «А то местный авторитет особо трепетные чувства ко мне испытывает», — не договаривает. — Ты кого мне сюда привёл?! — Игорь Степанович одной рукой хватает своего сына за ворот синей рубашки и прожигает злым взглядом. Парень даже не успевает ничего пробормотать в защиту, как отец в следующую же секунду раздражённо отпихивает его от себя. — Влад, уведите его в безопасное место, — он поворачивается к Арсению, произнося строгое: — а ты - уходи отсюда. Пожалуйста.       Арсений кивает, даже не думая как-то язвить о своей правоте, но не успевает сделать и шага, как собственно никто в этой комнате, потому что двери резко распахиваются. Кажется, даже светодиодная лента становится темнее, стараясь не отсвечивать, а все в помещении настолько застывают, что на секунду действительно можно подумать, что это поможет им остатся незамеченными.

      Шаг Антона тяжёлый и широкий, вдавливает паркет вниз с еле слышным скрипом и весь вид у него такой же грозный. Очевидно, что помимо позднего времени, его ещё и оторвали от важных дел. Арсений помнит о какой-то встрече, на которую тот ехал.       Антон отлично вписывается в разруху комнаты своим тёмным высоким силуэтом, за которым такими же тёмными и страшными силуэтами позже вырастают его ребята, а вся охрана Волчанского моментально отшатывается от прохода, покорно опуская в пол свое дешёвое оружие и выглядя при этом по сравнению с теми, как какие-то маленькие нашкодившие детишки. — Антон Андреевич... — Игорь застывает в стороне камнем, только разводит руки и шевелит что-то губами. Однако по лицу испуга как такового не читается, лишь мелкая встревоженность и рассеянность нежданным визитом. — А я только хотел идти к вам.       Антон на него даже не глядит, пока его люди преграждают двери чёрными столбами и с весёлой насмешливостью следят за чужаками, ведь каждый из них является спецом и в сто раз сильнее, чем рядовая охрана, он находит глазами человека, которого искал, и идёт к тому, одновременно обводя его нечитаемым взглядом с самых носков ботинок до кончиков волос.       Арсений напряжённо следит за приближающейся к нему грозой. Ему не страшно, но он узнает в Антоне того, кого впервые встретил в подвале Белого, и это отчего-то, как и там, пробирает до самых костей. Никак за своими играми во флирт и дёрганьем за косички, он позабыл, кем на самом деле является Шастун. Они виделись то недавно совсем, буквально несколько часов назад, а от того пылкого парня с теплыми глазами словно бы вообще ничего не осталось, кроме выцветшего до неузнаваемости облика, снова превратившего его в устрашающего главу мафии. Арсений в корне не понимает, что здесь происходит и почему люди Волчанского не сопротивляются, но на их месте именно так бы и поступил. Ребята Шастуна и правда хорошо обучены, слухи, ходящие по городу, не врут.       Тем временем на лице Антона стелится холодный металл, а в глазах — только хмурость и серьёзность. Когда он подходит ближе, то сразу хватает пораненную руку Арсения, где кровь засохла кривыми красными линиями, образовывая некий контраст на бледно-розовой коже, и поднимает глаза, тут же огрубевшие и помрачневшие ещё раз в десять.       Ой. — Это не они, — скорее спешит заверить его Арсений, испугавшись стать причиной массового убийства, и безумно хочет сделать широкий шаг назад, лишь бы тот так явно не защищал одного из косвенных убийц своего отца, потому что эта забота невыносима, как невыносимо было бы терпеть кипяток, льющийся на и так воспаленную кожу.       Антон, сжав губы в молчаливом укоре, обращает внимание на его щеку и хмурится. Он тут же отпускает его руку и поворачивает его подбородок вбок, разглядывая красное пятно в районе скулы. — Пустяк, — снова торопится убедить Арсений. — Не для меня, — сдержанно отвечает Антон, единственный раз взглянув на него, и убирает пальцы с его лица. Он отходит и, повернувшись к двери, качает головой Славе в понятном им двоим значении. — Пойдем, Арс, — Чепурченко тут же оказывается рядом и обхватывает Арсения за локоть пальцами, таща на себя. — Антон! — тот вырывается и резко дергает Шастуна за плечо, заставляя развернуться и посмотреть в свои глаза тем самым пронизывающим бандитским взором. — Не убивай их, ладно, — не просит, настойчиво требует Арсений и пытается укротить тёмную сердитость в чужих зрачках, но Антон ничего не отвечает и никак не реагирует, только плавно достаёт руку из его пальцев, не отрывая от него взгляда, а потом отстраняется, вновь смотря на Славу. — Антон! — совсем злится Попов, так неоправданно чувствуя себя бессильным. Он не может нормально стать ни на чью сторону, потому что ни одну из них не одобряет полностью. — Пошли, — Чепурченко настойчиво тянет его на выход, через кучу вооруженных ребят, стоящих повсюду, куда ни глянь. — Я давал тебе шанс уйти, — рассержено говорит Арсений, когда тормозит около Игоря Степановича. — Все в порядке. Приятно было познакомиться, — ободряюще улыбается ему тот, кивая.       Арсений знает, что Антон за ними наблюдает. Знает и хочет, чтобы тот хоть так понял, что обиду он ни на кого не держит и громить тут все не обязательно. Единственное, чего боится, чтобы тот случайно про свою маму не узнал, тогда точно ничего не спасёт. — Язык за зубами держи, — кидает он грубо Семёну, от страха чуть ли не теряющему сознания, и выходит в коридор, после чего дверь за ним закрывается. — Ты как? — Зачем ты его позвал? — Арсений вскидывается на Славу, смотря в его эти светлые глаза, всегда спокойные, озорные, безмятежные, и не обращая внимания на ещё кучу вооружённых людей, стоящих вокруг. Уже даже не разобрать, где свои, а где чужие. — Я же просил помочь тебя, а не его?! — Я не собирался его звать, пока все не выяснил, — оправдывается Чепурченко, приподнимая вверх ладони. Они стоят в светлом полукруге на втором этаже здания, где белые колоннады величественно спускаются вниз, образуя своего рода балкон с золотыми дверями по всем стенам. — Арс, это его люди, я бы не стал вмешиваться. — «Его люди»?! — переспрашивает Арсений, ещё больше раздражаясь и непонимающе морщась. Слишком много ошибок и погрешностей для одного дня. — Серёжа же сказал, что Волчанский глава огромного синдиката и они повлиятельнее Антона будут! — Нет, не влиятельнее, — улыбчиво смотря в его лицо, видимо, так пытаясь успокоить, но наоборот ещё больше беся, отвечает Слава. — Вся власть над ними давно уже у Антона, — фыркает он немного недовольно таким стечением обстоятельств. — Почему об этом не было никакой информации?! Откуда ты об этом знаешь?! — натурально злится Арсений, не привыкший так промахиваться. Ему казалось, что он достал все, что есть на Шастуна. Да и вообще не знать что-то настолько важное - не в его правилах. — Оттуда же, откуда знал и тебя, пока остальные были не в курсе. Профессия у меня такая. Да и Антон действительно хорошо скрывает некоторые подробности своего бизнеса и источники дополнительного дохода. — Ну конечно, — удрученно язвит Арсений, расстроившись. Однако он убеждает себя, что если бы его целью был Шастун, то он бы и про это узнал, без сомнений, а так просто не было необходимости копать настолько глубоко. — Вы с Антоном крупные игроки, если уберете Белого - равных вам не будет, — снова замечает он с некой язвительностью. Почему-то это стратегически важное осознание приходит только сейчас. — Ты ведь такой же, — легко пожимает плечами Чепурченко, усмехнувшись и явно не видя в этом ничего плохого. — Нет, — Арсений с серьёзным видом качает головой, рассматривая золотистые закрытые двери под старинный дворцовый манер, — я всегда был помехой для таких, как вы.       Слава молчит, поджав губы. Он знает, что правда такая прозрачная и откровенная, что никак не возразишь. Их дружба, — их троих: главы собрания профессионально обученных киллеров, авторитета огромной ОПГ и элитного наёмника, — и так что-то из разряда фантастики и исторической ветви в мире криминала. Но ладно Антон и Слава. Арсений — наёмник, это уже все говорит за него. Если бы он решил стать лидером какой-нибудь группировки или того же синдиката, то, возможно, тоже вошёл бы в список «крупных игроков» и стал бы своим, на равных, но он всего лишь наёмник. Одиночка. Пара тройка его друзей не считаются. Работа у него простая: выполнять приказы, получать за них деньги и принадлежать какому-то одному картелю, защищая его от других. Вот только он теперь птица вольная и принадлежать больше никому не хочет. Так и получается, что ни туда, ни сюда. Застрял где-то между мирами, работая на свои же бредовые идеи, и даже не понятно, что из всего перечисленного лучше. — Может, мне вмешаться? — Арсений пытается прислушаться к тому, что происходит в комнате, но ничего не слышит. Хороший это знак или плохой - непонятно. — Не надо. Это люди Антона и он сделает с ними то, что посчитает нужным, — без шанса на возражения произносит Слава.       Арсений один раз качает головой в каком-то порыве несогласия, тянет секунду, мнется, а потом поворачивается к тому, сменяя раздражение на усталость. — Спасибо, что приехал и прости, что наехал, — благодарит он, мазнув рукой по чужому плечу.       Нет сил что-то решать и вообще хоть как-то противостоять судьбе. Голова под действием веществ раскалывается жутко, глаза все ещё слезятся от того же дыма, да и... Кому он врет? Все дело в Антоне. Его по возможности ему лучше избегать. Даже в лицо его смотреть невыносимо тошно, не говоря уже о том, чтобы защищать от него тех, кого он видит впервые. — Я очень ценю твою помощь. — А я ценю нашу дружбу. Уже уходишь? — удивляется Слава. Он стоит в сером пальто до пола и белом свитере с воротником под самое горло и воссоздает собой понятие угрожающей уютности наравне со светлым радушным лицом, по которому никогда не скажешь, что он может убить всех в этом здании по щелчку пальцев. Сто процентов его ребята, как всегда, затаились со сверхтехнологичными винтовками по всему периметру. Тот без них и шага не ступает. — Да, — Арсений ощутимо вздрагивает от неожиданно накатившего откуда-то холода, хотя стоит в своей тёплой куртке, — голова болит из-за дыма и мне нужно поспать. Есть... важные дела на завтра. То есть уже на сегодня, получается.       Мозг не дает забыть треклятую надпись на стене у двери, и от этого пробирает холодом ещё сильнее. — Тебя, может, тогда подвезти? — обеспокоенно предлагает Чепурченко, разглядывая его посеревшее лицо. — Боже, я так надеялся, что ты это предложишь, — устало и с облегчением взвывает Арсений, наваливаясь на него с объятиями и кидая последний взгляд на закрытые двери, после чего разворачивает их тела к коридору, ведущему на лестницу вниз. — Я хуй пойми, как отсюда домой добираться. Мы вообще где? Всё-таки хорошо, что я не успел сам уйти, а то, наверняка, бегал бы как заяц где-нибудь в лесу. — Не, мы в городе. Хотя до твоего района все же пешком далековато. Действительно, хорошо, что ты никого не убил и подождал нас. — Я хотел, но все же нормальный тип этот Волчанский. — Он тебе понравился? Хотя не отвечай, о покойниках плохо все равно не говорят. — Эй! Не шути так, иначе я вернусь обратно! — Настолько понравился? — Да иди ты!       Осень в блеклом и грязном дворе, лишенном даже детской площадки и обошедшейся лишь парой скамеек и турникетом, который в основном используют для выбивания ковров, приносит с собой резонансное ощущение тишины и спокойствия. Листья на огромном клене перед многоэтажкой почти все опали, оставив его беззащитные голые ветви жалостливо скрипеть под порывами ветра. Грязно-белая, по форме как разорванная вата, туча нависает над горизонтом, закрывая луну и отражая огни мегаполиса. Лужи на асфальте, блестя в их же тусклом свете, лелеют последние капли дождя и снега, а землю уже покрывает лёгкая корка инея. Ветер время от времени вздымает сухие листья, заставляя их кружить в воздухе, а затем те опадают и скребут асфальт, бегая по нему друг за другом. Они создают ощущение пустоты и ожидания, как и каждый шаг, что звенит по двору в безмолвье ночи.

      Антон в полной темноте меланхолично выкуривает уже вторую подряд сигарету, только её ярко-красный край пламенной точкой алеет перед глазами. Он сидит на одной из бетонных ступенек лестничной клетки, широко расставив ноги и сгорбившись под весом широких плеч. Благо, что в это время соседи спят, иначе бы никто не поверил, что перед ними состоятельный человек, а не какой-нибудь наркоман или уличный гопник с района. Пуховик Антон оставил в машине, а байка, капюшон которой скрывает светлые волосы и накрывает тенью лицо, не спасает от гулко гуляющего по пролётам ветра. Он упрямо сидит, почти не двигаясь, и протирает холодные ступеньки своими джинсами, лишь иногда в надежде прислушиваясь к шуму внизу, но это сквозняк гоняет мусор по углам, играясь с ним и его нервами. Усталость ложится на виски и веки, словно кто-то поставил на него ладони и давит, прося прислонится к стеночке, чтобы передохнуть.       Разговор с Щербаковым, от которого экстренно пришлось сорваться, когда позвонил Слава, сообщивший, что у Арсения проблемы, (и не то, чтобы Антон тогда за Попова спохватился, тот за себя все же сам сможет постоять, скорее было страшно за своих людей), выдался, мягко говоря, напряженным, и если бы не вся эта ситуация, продлился бы ещё невесть сколько. Однако всегда можно применить грубую силу и, как по волшебству, слова тут же начинают литься рекой из любого даже самого упертого рта.       Но да ладно с этим. Главное, что договорились.       Мыслей в голове много, мысли сумасбродные. Чуть-чуть там, немного здесь, кусочек от того и краешек от этого — и все мешается, клубится, прямо как снег с дождём, не разобрать что и где, даже если сильно хочется. Вот только дело в том, что Антону ни капельки не хочется. Время такое. Ему сейчас вообще ничего не хочется. Только Арсения дождаться. Он уже и злиться на него не может — перегорел, пока ехал в эту глушь. Зачем ехал, даже и сам не знает. Наверное потому, что показалось, словно он переборщил там, с ним. Был слишком груб и то, что тот сразу уехал... Может, разочаровался в нем, а Антону нужно просто сказать, что он никого не убил. Нужно, чтобы Арсений это знал. Но точно ехал не чтобы возмутиться, что тот про маму соврал. Это он мог и с утра сделать. И ведь не узнал бы даже ни о чем. Пацан этот мерзкий сам случайно ляпнул, что ничего бы не случилось, если бы Арсений за ту «бабку» на дороге не вступился. Ну а все срастить и понять, за какую «бабку» вступился Арсений, труда не составило.       Раньше Антон пацана бы этого убил, ей Богу убил, даже на возраст не глянул, не смягчился бы, да он и сейчас бил так, что сам думал, не остановится уже, а потом взгляд Арсения перед глазами встал, как лезвие поперёк горла, как тот на него посмотрит, когда узнает, и словно ледяной водой окатило. Антон руку, замершую на очередном ударе в оцепенении опустил и сдался этой странной призме, через которую он пропустил свой поступок. А отец того подонка, Степанович, даже слова не обронил в защиту сына. Антон его давно знает, тот мужик ровный с правильными принципами, поэтому злиться на него особо не стал, только пригрозил маленько, чтобы в дальнейшем тщательнее узнавал про тех, с кем дела иметь собирается. Следующей такой оплошности он и ему уже не простит. Игорь удивил, ответив, что если бы сын ему изначально всю правду рассказал, он бы сам ему голову вправил, а так теперь сожалеет, что с Арсением при других обстоятельствах не познакомились. Прям так и сказал. И улыбка ещё его эта... необычная.       Антон выпускает смешок, вспоминая её, а вместе с ним и горький дым. Умеет же Арсений, зараза, даже веру закоренелых натуралов пошатнуть. И как умеет! Если захочет — все прогнутся, а он, сукин сын, только ногу на спину поставит и будет давить, давить, давить, пока сполна не насладится. Такая вот натура. Какой ворон, если он лис самый настоящий. Чёрный, редкий, хитрый. И красивый пиздец.       Антон все чаще сам себе удивляется. Он всю жизнь думал, что не ревнивый, возможно, конечно, отчасти потому, что раньше никого рядом удержать не пытался. Верил, что не собственник, что не способен к таким чувствам, а у них с Поповым даже не те отношения, чтобы требовать друг от друга какой-то условной преданности, но как же поразительно тяжело даётся с каждым разом делить его с кем-то. Делить эту его лисью натуру, которая всех под себя уложить пытается, просто чтобы эго потешить. Антону кажется, что Арсению его мало будет, всегда недостаточно, просто потому, что запредельный он, неукротимый, не захочет принадлежать одному человеку, как звезда, которая не может гореть для конкретных глаз, зная, что все на неё с обожанием смотрят, голову задрав.       Он впервые сталкивается с таким явлением как Арсений. В его жизни ещё таких удивительных людей не было. Даже его мрак особенный, а свет и подавно.       Антон докуривает сигарету и, прижав её к бетону на долгую минуту, так как задумывается, поднимается на ноги, чтобы выкинуть окурок в мусоропровод.       Не его это. Все эти пиздострадания. У них же с Арсением все просто, нечего усложнять. Поразвлекаются чуть-чуть и разойдутся, каждый себе на уме. Вот только из развлечений пока триста шестьдесят градусов на качелях и американские горки. Как будто бы даже сел на саночки, надеясь с ветерком прокатится по застывшей дороге, и куда-то не туда покатился, как будто оформил подписку на юмористический канал, а там из юмора только чёрный, как будто попросил рассказать сказку на ночь, а на ухо все ужастики мира нашептали. Пока все выглядит так, словно он хвостом кометы решил полюбоваться, а сверху метеорит свалился. Чувствует, что такими темпами на следующее день рождения свечки ему не на торт ставить будут, а сразу в церковь нести, потому что ощущение стойкое складывается, что после этих развлечений потребуется пару месяцев лечений и пока вот вообще как-то все не просто, и не весело. Совсем.       Антон выкидывает сигарету, поднявшись на площадку выше, и застывает взглядом на квадратном небольшом окошке, единственном, что просачивающимся светом от фонаря освещает весь этаж. Он уверен: приехал быстрее Арсения. Тем более, что когда только зашёл в подъезд, написал Чепурченко, и тот сказал, что они ещё в дороге: искали круглосуточную аптеку, чтобы купить таблетки от головной боли.       Став наверху и устало склонив голову под тяжестью капюшона, Антон внимательно рассматривает свои окольцованные пальцы в тусклом свете, тонкие и с красными от непрерывного битья костяшками, а также ладонь, все ещё залепленную с двух сторон специальным пластырем, когда наконец слышит звук поднимающегося лифта. Тот быстро приближается, а когда старые покоцанные двери со звонким скрежетом металла разъезжаются, — тёмный силуэт, шурша курткой, появляется в зоне видимости, и Антон начинает медленно спускаться вниз по ступенькам. — Сука! — громко выпускает Арсений, рефлекторно схватившись за пистолет, которого, конечно же, за штанами не оказывается, ведь все оружие забрали люди Игоря при обыске. — Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?       Он ненадолго прикрывает глаза, пытаясь отдышаться. Триггер и дежавю. На секунду подумал, что это... Не важно. Это всего лишь Антон, который тем временем спускается и становится перед ним. — Почему ты мне не сказал? — тот смотрит строго-строго, сквозь полусвет от окна пробирая взглядом и игнорируя вопрос. — Не сказал о чем? — не понимает Арсений, а потом вспоминает почему торопился домой и, рванув в сторону, включает лампочку у потолка, после упершись глазами в стену. Он обессиленно выдыхает и чуть ли не рухается на пол, в миг почувствовав себя слабой тряпичной куклой с болтающимися на резинке ногами, лишь прикладывает ладонь ко лбу, стирая выступивший холодный пот.       Не может быть...       Этого       просто       не может       быть. — Что этот уебан чуть не сбил мою маму, — отвечает Антон, почти сразу обескураженно прослеживая его далекий от реальности взгляд до самой стены, где серую ссохшуюся штукатурку можно подцепливать пальцами, чтобы отвалилась, но больше ничего примечательного там нет, и поэтому он снова смотрит в онемевшее в изумлении лицо перед собой. — Ладно, она промолчала, но ты! Блять! Как ты мог не сказать мне?! — Прости, — еле различимо и неосознанно хрипит Арсений, взглядом находясь в пустом бетоне, в его пожелтевшей краске и темных пятнах, а губы двигаются сами собой: — Я хотел рассказать, но сначала твоя мама надавила, а потом ещё и Серёжа сказал, что там человек большой. И я побоялся, что ты ввяжешься в ещё одну войну.       Антон мотает головой, бессильно глянув наверх. — Ты разве ещё не понял? — тяжело ставит он акцент на своих словах, — в этом городе мне некого бояться. — Кроме моего прошлого. — Что? — не разбирает его глухого шепота Антон. — Ничего, — Арсений закрывает глаза, отчаянно морщась.       Гул беснующихся мыслей наравне с неутихающей всю дорогу болью в голове отодвигает реальность на второй план, заставляя её кружится вокруг калейдоскопом из всего случившегося за пару месяцев, что привели его в эту точку. Он трёт ладонями лицо, проводит по волосам, сильно сжимает виски и делает пару шагов назад, пытаясь так тщетно найти себе опору. От произошедшего хочется сложиться пополам прямо тут или рассмеяться как припадочный. Одно другому, собственно, не мешает. Мешает только Антон, так не вовремя оказавшийся рядом. И зачем тот только приехал? Арсений бы обязательно спросил, но сейчас ему совсем не до него. Вопросы. Вопросы устрашающие и тревожащие своими ответами. Вот что его беспокоит.       Неужели, он реально сходит с ума?       Неужели, той надписи и правда не существовало?       Неужели, Гальцев был прав и у него действительно запущенная паранойя?       Неужели, это зависимость?       Неужели, появились галлюцинации?       Неужели, выработалось расстройство психики?       Неужели, ему стало настолько плохо?       Неужели, его все это время преследовали всего лишь навязчивые мысли и идеи?       Неужели, никаких совпадений и знаков не было, а это все его бред? Сумасшествие? Воспаленный травмой прошлого мозг?       Неужели... — Арс... Что с тобой? Тебе плохо? — Антон мгновенно оказывается рядом и касается его локтя, поддерживая.       Арсений глухо мычит, захлебываясь в своём же сознании, снова зажимает лицо руками и чуть наклоняется корпусом вниз, шумно выдыхая.       Он сходит с ума. Просто сходит с ума. Ничего не реально. Это плод его больного воображения. Лишь фантазия. Страх. Он выбрался в настоящий мир и теперь преследует его по всюду. Пугает символами и давно исчезнувшими силуэтами.       Стены кружатся вокруг с бешеной скоростью, сужаются и смыкаются в бесконечный круговорот безысходности, и такое ощущение, что на него за секунду наваливается весь мир, придавливает к земле и дышать никак не получается. Словно вся огромная вселенная обратила на него свой тёмный взор и отказалась иметь дело, стала против, сказала, что всегда презирала и сейчас по-прежнему его ненавидит. Обещает продолжить ломать, испытывать, пытаться выжечь со своей оболочки, чтобы больше не ощущать его бренных шагов, не кривиться от одного его существования. Клянется мучить, но не добивать.       Слишком жестоко со стороны любого зверя: откусывать по куску, но так и не давать умереть.       Арсений не понимает, что он ей такого сделал, чтобы это заслужить, но теперь понимает, откуда в нем способность ломать других. У него по телу кровь вскипает от тотальной несправедливости, от чаши весов, которая никогда не бывает на его стороне, от напирающей головной боли, от усталости, от недосыпа, от приторного подъездного воздуха, от его серости и грязи, от своей безропотности перед судьбой, от своих же установок, от всего за эти пару дней произошедшего, от своей гребанной жертвенности и тупого смирения. Злость клубится в его сжимающихся скулах, в дергающихся венах, в каменеющих пальцах и в воздухе вокруг него тоже. Скапливается и хочет выйти наружу, поломать что-то, разбить, ударить, чтобы утихнуть и снова затаиться. — Арс! Арсений! — доносится до него как сквозь пару слоев сознания, громко, беспокойством отражаясь по стенам.       Впрочем. Оно тоже бесит. Тоже выводит. От него скручивает в спираль, потому что оно пустое. Какое кому до него может быть дело? К чему это все притворство? — Посмотри на меня!       Арсений сам себе все придумал. И иллюзию того, что он хороший, и воскресшего Александра, и все эти знаки, и заботу Антона, и свою значимость для него.

      Тупик, который все сильнее окружает его своими стенами, мечтая раздавить. — Арсений! Посмотри, блять, на меня!!! — слышится грубее и громче, а чужие руки встряхивают так, что угольные волосы сыпятся на лицо. — Что ты там хочешь увидеть?! — Арсений отвечает резко, эмоционально, озлобленно, вскидывает на него разъяренный взгляд и отталкивает сильным толчком в грудь к стене. Не выдерживает и лопается сосуд, в который упала последняя капля.       Зря тот пришёл.       Он слышит, как вниз сыпется побелка от удара чужой спины о бетон, но и внутри него тоже что-то отчаянно сыпется от зеленых глаз напротив, стирается в порошок, сгорает последней возможностью остановится.       Вот так тот должен на него смотреть. Всегда. Вот так и никак иначе. Именно так правильно. Именно так и должно быть.       Арсений видит этот промелькнувший словно молния в ночи испуг, живой страх, которого раньше никогда по отношению к себе не замечал, и медленно подходит к замершему Антону, останавливаясь совсем близко, а тот, кажется, даже не дышит, только кадык дёргается, когда он сглатывает. — Что ты пытаешься там выяснить вечно? — рычит он горючие слова в самые губы, но глаза в глаза, инеем пытаясь погубить все зелёное и живое, что осталось вокруг чужого огромного зрачка. — Что ты от меня все время хочешь? — пальцами он хватает того за байку, комкая ткань, и притягивает ещё ближе к себе, не контролируя, не давая отчёт, не сдерживая гнева, плескающегося во взгляде тысячью острых граней. — К чему все это? Не делай вид, будто тебе не все равно. Будто тебя все это волнует. Будто нет никакой выгоды и ты все делаешь по доброте душевной. Оставь себе свою милостыню, — Арсений обжигает ядом распахнутые губы, что рядом, но молчат.       Дыхание у Антона поверхностное, еле ощутимое, глаза такие же, смотрят в каком-то своём осознании, напряжённом ожидании, совсем хмурые, уже готовые дать отпор, ждущие удара под дых, отчаянно храбрящиеся, если Арсений не остановится, если перейдёт черту. А Арсению так хочется её перейти. Как же сильно ему хочется её перейти! Он пугает решительным и ледяным взглядом, сильной хваткой, вторую руку сжимает в кулаке и угрожающе вбивает в стену рядом с его предплечьем, слыша длинный выдох. Ему хочется сделать что-то безобидное, но такое, чтобы Антон его сам первым по полу размазал в ответ, а он бы ему позволил. Не стал бы сопротивляться. Наоборот, благодарил бы за каждый грубый удар, за каждое такое же грубое слово. Ему это сейчас так необходимо. Ему так нужно, чтобы его растоптали окончательно. — Ты приехал, чтобы высказать мне все по поводу моего вранья? Если хочешь, можешь меня ударить, бей сколько влезет, — с издевкой шепчет прямо в лицо Арсений, смотря, как чужие зрачки все больше мрачнеют и покрываются металлической коркой. По сердцу от этого взгляда проходится волна тоски одновременно с воспоминанием, как они грели губы поцелуями, кажется, вечность назад и смотрели совсем иначе, оголенные и уязвимые перед друг другом. Однако сейчас так нужно. Мучительно нужно его оттолкнуть, перебороть себя. Нельзя позволить ему остаться, нельзя дать совершить такую глупость.       Арсений уверен, что после сегодняшнего Антон наконец поймёт, кто он на самом деле, поймёт, какую ошибку совершил, пытаясь спасти обреченного, и шепчет грустно последнее, что от злости осталось: — Я монстр, зря ты перестал меня бояться.       Антон молчит и не двигается, только смотрит прямо в глаза, так напряжённо и болезненно-мрачно поморщившись, что кажется, вот-вот, выждет момент, вскинется весь, встрепенётся, в миг расправит широкие плечи, смахнет рукой весь испуг и ошеломлённость, да как ударит, как оттолкнёт, как выскажет все, чего натерпелся из-за него, скажет, как сильно ненавидит и какой он мерзкий и жалкий, даже не человек уже, нелюдь, чудовище.

Aşkını, sevgini

sorguladım

      Арсений даёт ему на это неминуемое осознание время и покорно ждёт, лишь внутренне готовясь пасть под его словами. — Я тоже монстр.       Сердце ухает вниз, а руки невольно падают вдоль дрогнувшего тела. — И я никогда тебя не боялся.       Арсений делает неустойчивый шаг назад, иступлено смотря полными неверия глазами. — Что? — вырывается у него хрипом из глотки от неожиданности, словно там есть что-то, что можно не понять.       ...тоже сумасшедший, что ли?       В голове мозг выдаёт сплошные ошибки и не знает, как отреагировать, потому что для него это системный глюк, сбой программы, версия, которой среди разнообразия концовок не существовало. Никогда ещё подобного не было на его веку. Как это после такого и нет ненависти? Как это нет злости? А как же гордость? Все уходили. Все отворачивались. А Антон, что, даже не ударит? Не посмотрит, как на ничтожество? Не толкнет? Не обидится?       Арсений глупо глядит на него, как на самый сложный механизм во всей галактике, пытаясь найти, где тот поломался, а зелёные глаза прожигают его в ответ все ещё хмуро, но уже без страха, без ожидания чего-то плохого, скорее больше сочуствующе-тоскливо, устало и бледно.       Арсений сглатывает, с трудом уводит шокированный взгляд и дёргано, больше на автомате, тянет с куртки ключи.       «Псих, — думает он, — точно больной».       Он надеялся, что в этом подъезде все закончится, но Антона, оказывается, так просто не прогонишь. Тот упрямо держится за что-то, и это что-то неожиданным образом оказывается крепче обиды, страха и гордости. — У меня очень сильно болит голова, и я хочу спать, — произносит неприкрыто разочарованно Арсений, так как это уже второй раз за день, когда он так масштабно промахивается по отношению к одному и тому же человеку. Он чувствует себя пустым сосудом с костями. Сил нет ни гнать кого-то, ни самому бежать.       Он открывает двери и заходит внутрь квартиры, мечтая скрыться от своего тотального поражения и затеряться между стенами и одиночеством, однако его планам не суждено сбыться, потому что Антон придерживает дверь рукой и заходит следом, только потом ее закрывая.       Арсений слишком вопросительно, и искренне смотря как на полоумного, поворачивается к нему и замирает со стянутой с одного плеча курткой. — Буду охранять твой крепкий сон, блять, — грубовато отвечает Шастун на обозначенный в глазах вопрос, нагло стягивая ботинки и отбрасывая их в сторону, после чего, закатав рукава байки, идёт на кухню и включает там свет. — Какого... — Арсений так и остаётся стоять с открытым ртом, обессиленный перед ситуацией и провожающий его опешившим взглядом.       Что-то он совсем ничего не догоняет.       Он слышит звук воды и упирается взглядом в грязный старый паркет, словно тот может подсказать, что вообще происходит и почему этот мазохист все ещё здесь, но пол такой же жалкий и помятый на вид и вряд ли как-то разъяснит ситуацию.       Арсений стоит так потерянно до того момента, пока Антон не возвращается с кухни, стряхивая руки, которые там помыл, кажется, вместе с лицом, потому что оно блестит осевшей на коже влагой под жёлтой коридорной лампой. — Ну че ты замер? — спрашивает он и вытаскивает с заднего кармана джинсов айфон, следом с огромного кармана посередине толстовки пистолет и кинжал с вороном, оставляя все это добро, отданное Игорем, на тумбочке.       Арсений прокашливается, глядя на вещи, и наконец полностью стягивает с себя куртку. Все. Пусть сегодня делает, что хочет. Нет сил разбираться. — Ты убил их? — спрашивает он только, снимая ботинки и ставя их аккуратно у стенки. — Нет, ты же зачем-то попросил не убивать, — недовольно буркает Шастун, со смурным видом уперевшись боком о косяк кухни и сложив руки на груди. — Но я немного поколдовал над внешним видом того тупорылого гондона, а ещё отправил его своим ребятам на перевоспитание и сказал не отпускать, пока слово в слово ПДД не расскажет. — Удивил, — Арсений не говорит, что это ещё мягко сказано. Причём уже раз десятый за день. И это либо он разучился читать людей, что маловероятно, либо Антон просто написан на каком-нибудь самоанско-латинско-китайском.       Арсений берет с куртки таблетки и идёт на кухню, тяжко вздохнув вместе со своей участью. А так хотелось в одиночку побиться лбом о стену от безысходности бытия, как какой-нибудь одинокий степной баран. — Ты на меня очень плохо влияешь, — пожимает плечами Шастун, повернувшись и следя за ним.       Арсений застывает с поднесенным ко рту стаканом и, уныло глянув на него, запивает таблетку. Ага, он уже и так это понял. — Чувствуй себя как дома, — он бесцеремонно идёт в свою спальню и камнем падает на кровать, даже не думая переодеться или заскочить в ванну, так как есть большая вероятность, что именно там душа его и покинет, задолбавшись от вечных проблем, преследующих это бренное тело.       Он поджимает колени к животу и закрывает глаза, не ощущая ни облегчения, ни спокойствия, только всепоглощающую усталость, а ещё слышит, как Антон шумит на кухне, возится там, гремит полками, как будто ищет что-то. Арсению все равно. Он безвольный тяжёлый пласт и уже ничто не заставит его сползти с кровати, пусть тот хоть званый ужин там закатит. Глаза слиплись, как жвачка с волосами, не отдерешь ресницы от кожи.       Он почти проваливается в неосознанное и далёкое, когда слышит шаги в своей комнате, а потом чувствует, как вытянутой руки касаются тёплые пальцы, обвивая ее за запястье. — Что это ты там делаешь? — не разлепляя глаз, еле двигает сухими губами Арсений. — То же, что и всегда, — коротко отвечает Антон, обрабатывая ему порезы средствами из аптечки, которую нашёл на кухне. — Как мило, — лицо Арсения трогает слабая ироничная усмешка, однако она лишь глупая защитная реакция. Если бы не усталость, он бы вжался носом в подушку и задушил бы сам себя, не выдерживая того чувства, что расползается в груди. Смесь из отвращения к себе и жутко обезоруживающего невыносимого тепла к Антону.       Арсений крепко сжимает его ладонь пальцами в знак благодарности, не давая продолжить реабилитацию, пока с концами не падает в безмятежный сон, спасающий его от непроглядного и искреннего непонимания человека рядом.       Ночь в старой съемной комнате, покрытой совершенно чужими воспоминаниями в каждом клочке обоев и освещённой лишь тусклым светом уличных фонарей, кажется особенно тихой, словно весь мир затаился, млея в её тишине. Жёлтое свечение проникает через прозрачные узорчатые занавески, мягко рассеиваясь по полу и старинной мебели. На стенах мелькают тени от ветвей качающихся деревьев, давая понять, что вопреки ожиданию, время вовсе не замерло, сжалившись. Да и еле слышное тиканье круглых часов в углу комнаты тоже остаётся неизменным, как и редкие звуки снаружи, отдалённый шелест листвы и приглушённый шум города. Однако, несмотря на это, комната все равно кажется укрытием от всего внешнего мира.

      Антон, сидя на коленях перед кроватью, дожидается, пока чужая рука ослабнет и отпустит его, а когда так и происходит, наконец заканчивает начатое. Он напоследок перематывает ладонь Арсения бинтом и, отпустив её, садится на пол, вытянув затекшие ноги. Опирается спиной о деревянный бортик и задумывается, уставившись в стену, а через мгновение оседает немного вниз и откидывает голову на матрац, разглядывая уже потолок, хотя и там все равно почти ничего не видно. Глаза слипаются и он их прикрывает, не в силах удержать веки.       Тяжёлый день. Долгий и сумбурный. Из бури в штиль и обратно. Он почти в щепки, вдребезги. Арсений каждый раз испытывает его на прочность, и Антон не знает, почему не сдается, почему настырно упирается, почему так отчаянно ведёт корабль навстречу новому шторму, которых так полон океан, вместо того, чтобы вернуться на берег.       Антону себя жалко. Впрочем, и Арсения ему тоже жалко. Тот совсем потерялся. Прицепился к своим грехам и не отпускает. Никак не может простить себя, упрямо наказывает и верит, что это правильно, что он должен страдать и расплачиваться за содеянное до конца жизни, поэтому вечно кому-то противостоит, куда-то себя гонит, не позволяет ничему хорошему погладить по уставшей голове, провести по волосам и вряд ли остановится, даже когда судьба сама крикнет ему на ухо: «Хватит!».       Антон не такой. Он живёт намного проще. Да, у него много заморочек по поводу и без, но, по крайней мере, он долго не стоит на одном месте, не топчет землю и не думает, что что-то из уже случившегося волшебным образом изменится от его вины. Он покорит себя со всех точек и смыслов и пойдёт дальше. Не забудет, но и напомнить себе лишний раз не станет, жмя побольнее. К чему это? Наверху, если там что-то и есть, все и так напомнят. Ему есть за что себя винить, вот только время не сжалится и вспять не обратится от его мольбы. Стрелки шагают только вперёд, всегда вперёд, и тебя, застрявшего в прошлом, ждать не будут. Проскользнут мимо круговорот за круговоротом, а когда наконец решишься посмотреть перед собой, увидишь только конечную. Бессмысленная борьба все это. Ненужная.       Антону Арсения жалко. И себя жалко. Он терпит, а зачем терпит, понять не может. Или все же банально не хочет. Мог бы уже сто раз за час оставить того и больше не пытаться лезть в его жизнь, все-таки перебороть себя и свою привязанность, вновь ударится во все тяжкие, но тут уже даже без вариантов: не «не может» — не хочет. Если бы хотел, ушёл бы ещё в тот момент, как Арсений его в стену пихнул. Лопатки до сих пор неприятно зудят. Потому что больно пихнул. Жестоко. Так, как никому не позволительно. Так, за что другой на его месте уже бы давно сам бетон нюхал. Вот только у Антона гордость встала поперёк горла, когда Арсений своим взглядом полным дикой сокрушающей безысходности припечатал, и ведь даже до сих пор не понятно, из-за чего разозлился. Антон грешно подумал, что ударит, настолько неистово ярость в темных зрачках рябела да переваливалась, подумал, что в этот раз все всерьез будет, без поддаваний и шуток. Как встряхнет разок об стену — и пистолет уже не поможет, а потом в голубых глазах снова такая дикая и отчетливая мольба сверкнула, да как сверкнула, ослепила, огорошила, пробежала испуганной ланью. Арсений говорил грубо, холодно, а трясущимися пальцами все за байку к себе притягивал, цеплялся крепко, как будто тело с разумом поделили мозг наполовину и тот все не мог решить, на чью сторону стать. Одно убить кричит, а другое, неосознанное, остаться просит, не отпускает.

В твоей груди нет места для меня

Там среди холодных ночей и вьюг

Танцуют ветра, ветра разлук

      Антон его понимает, он и сам запутался. В себе запутался, в нем, во всем. Он и сейчас сидит возле него, прислушивается к тихому дыханию и чувствует, как нечто теплое и одновременно горькое топит все сомнения внутри, и он сам в этом чувстве топится, не готовый ни окончательно захлебнуться в нем, ни наружу всплыть. Знает, странно, неоправданно, но откуда-то знает, что пока он здесь — с Арсением ничего не случится. Никто его сон не потревожит. Не посмеет. А ему это важно, очень важно, потому что он сам для него — важен.       Вот Антон и сидит покорно. Ожидает дня, охраняя его размеренное дыхание, и не замечает, как сам засыпает, им же убаюканный.       В комнате серое небо отсвечивает в окнах сквозь шторы, ложится бесцветными полосками на стены, не слепит ярким солнцем, а будто бы, наоборот, так и навевает желание поспать до лучших времен, укрыться от мороси под одеялом. На улице густой туман покрывает дома и деревья, путает дорожки, застилает вид вдалеке, чтобы наперёд никто не видел, не пытался подглядеть. Мелкий дождь стекает по стеклу, задерживается на нем сверкающим бисером и подглядывает внутрь. Его даже не слышно, он мягкий и ещё совсем не опасный, от такого не промокнешь до нитки, только если ветер в лицо не начнёт сдувать, издеваясь. В квартире сверху кто-то слишком громко топает, будто специально, и вибрация отражается по потолку. Еще и эти тонкие стены, типичные для старых домом, не скрывают чужого шума.       Антон окончательно просыпается, когда слышит громкий мат и рассерженные женские возгласы, посылающие кого-то далеко и надолго. Он морщится и трёт лицо руками, вдруг с удивлением осознавая, что лежит на кровати, укрытый тяжёлым шерстяным пледом. Не знает, Арсений переложил его или он сам заполз сюда, но факт остаётся фактом: его спина жива и здорова, и она благодарит каждого причастного в этом вопросе, кто бы не организовал ее доставку на неудобный и пружинистый советский матрас.       Антон переворачивается на бок и вдруг неожиданно упирается в лицо спящего Арсения. Тот положил руку под голову и почти до носа укрылся одеялом, лёжа неприлично близко к нему. Его чёрные волосы разметались по белой подушке волнистыми ручейками, сползли на расслабленные черты, переплелись с подрагивающими длинными ресницами, которые так красиво обрамляют закрытые веки. Антон смотрит на него и понимает, что всё-таки нет никаких сомнений, что это Арсений переложил его на кровать. Позаботился. И это... обескураживает. Забота от него всегда что-то из разряда фантастики.       Он аккуратно высвобождает руку из пледа и, протянув её к чужому лицу, убирает с него черную прядь волос, а после не сдерживает душащий порыв нежности и, еле касаясь, проводит пальцами за ухом, затем по скуле и подбородку. Совсем невесомо, осторожно и содрогаясь внутренне от того, насколько сильно таинственное притяжение, вспыхнувшее между ними и всколыхнувшее то, что он давно уже считал мёртвым. Не может даже пошевелиться, лишь смотреть. Время не торопит, и он не решается потревожить то спокойствие и умиротворение, что накрыли их обоих словно куполом. Соседей бы только шумных угомонить и вообще супер. Антон уже почти готов подняться к тем, чтобы вежливо попросить быть потише. Тут демон отдыхает и лучше его не тревожить.       Антон лежит в оцепенении от чужой красоты ещё минут двадцать, наслаждаясь близостью и тихим мирным дыханием напротив, после чего нехотя и как можно бесшумнее сползает с кровати. Он топает в ванную, чтобы привести себя в порядок и долго плещет в лицо холодной водой, а то что-то его совсем повело. По-хорошему бы уйти сейчас, так как работы хватает с лихвой, да и телефон разрывается от сообщений и звонков, однако ему бы с Арсением сперва переговорить. С тем явно что-то плохое стряслось вчера и нужно выяснить, что именно. Нельзя так просто сбегать. Ведь прошлым вечером, когда они разъехались, все было хорошо. Замечательно, наверное, даже слишком, раз судьба не позволила надолго оставаться такими счастливыми.       Антон раздражённо сплевывает нагло сворованный с полки ополаскиватель для рта с ядерным вкусом мяты и кокоса, и, пригладив волосы, выходит из ванны. Его бесит собственное дыхание, которое делает новые и новые кульбиты при вспоминании их поцелуя, но больше всего его бесит не понимание того, что творится в жизни Попова. Ему хочется узнать, с чем тот вообще имеет дело, с чем борется, когда уезжает от него, какую ещё войну ведёт параллельно тому времени, которое они проводят вместе. Его эта загадочность больше нихрена не интригует, а, наоборот, выводит и раздражает. Антону тошно и обидно, что при всей своей власти он ничем не может помочь, точнее, ему просто не позволяют этого сделать, и это сводит с ума. Теперь, когда их близость преодолела все границы и черты, особенно.       На часах бьёт десять.       Антон останавливается на кухне возле открытого маленького окна и размеренно курит, щурясь и ежась от осеннего ветра. Он равнодушно и отдалённо наблюдает за мрачностью погоды, за тем, как шальной ветер гоняет с веток последние жухлые листья, за которые деревья отчаянно держаться, как люди обычно за то, что им уже не нужно. Ветер перемен пытается их безжалостно содрать, чтобы через какое-то время на их месте появились новые и молодые побеги, но они все никак не хотят прощаться, сопротивляются, не веря, что пустота заполнится чем-то более прекрасным. Антон наблюдает и за прохожими внизу, теми редкими несчастными, коим так не повезло спешить куда-то в такую погоду. Глядя на них, непроизвольно вырастает цена покоя в четырех стенах.       Он почти ни о чем не думает, кроме того, что это утро кажется ему каким-то странным, необычным, что ли, даже... особенным. Особенным во всем, начиная с того, что он, вообще-то, никогда не ночует в незнакомых местах и заканчивая чувствами, с которыми даже сигареты не справляются. Но больше, конечно, потому, что оно их первое. Их первое утро, которое они встретили вместе. Пусть это «вместе» с ними слабо вяжется и совсем не про них, но все же. Вместе — это ведь иногда не только какая-то условная договорённость, а ещё и не желание находится порознь. А они спали на одной кровати, укрываясь тёмной ночью, и проснулись рядом, перенимая дыхание, и Антону впервые не хотелось бежать из постели, оставляя от себя только сухое сообщение в телеграмме, оповещающее, что все было прекрасно, но у него дела, как он это всегда делал по отношению к другим людям.       Так, как к другим — к Арсению не получается.       Ни один пункт.       Ни одно слово.       Ни одно движение.       Ни одно понятие.       Ни одна установка.       Ни одно условие.       Ни один принцип.       Ни один ключ.       К нему не подходит.       И Антону вновь и вновь приходится искать новые, потому что за закрытыми дверями каждый раз обнаруживается что-то, без чего он нормально существовал раньше, но, оказывается, так отчаянно нуждался все это время.       Он оборачивается, когда из комнаты в конце коридора слышится возня и копошение, стук полок, а затем шаги, хлопнувшая дверь и звук воды в ванной. Антон дёргает головой, избавляясь от серых, таких же как и облака, мыслей, спешно тушит сигарету о ржавый железный карниз и, закрыв окно, выкидывает окурок в мусор. Он весь отряхивается, подбирается и очень надеется, что Арсений не будет ругаться за холод, воцарившийся на кухне из-за его долгого курения. В груди неожиданно взъерошивается странное волнение. Оно стягивается под рёбрами натянутой резинкой, выливаясь в пальцы, начавшие теребить кольца от неимения вещей, за которые можно было бы уцепиться.       Арсений вчера вёл себя грубо и агрессивно, так что непонятно, что от него ждать сегодня и прошло ли то наводнение, нарушившее порядок в их взаимоотношениях. Сталкиваться снова с его той стороной — никакого желания нет, и здесь уже машет рукой восставшая гордость. — Доброе утро, — Антон резко замирает в моменте и следит за вошедшим на кухню Арсением, переодевшимся и посвежевшим, но все таким же взлохмаченным и по-домашнему уютным. На нем распахнутая чёрная рубашка и свободные серые джинсы, слегка мокрые волосы небрежно уложены и торчат волнами из-за ушей, а голые ступни стоят на грязно-бордовом ламинате, поджимая пальцы.       Нежность и волнение, по меркам Антона, сливаются во что-то страшное и усиливаются с каждой секундой в неутешительной прогрессии, пока Арсений смотрит на него удивлённой пташкой, явно не ожидав увидеть, и начинает застегивать рубашку, поглядывая хмуро на окно позади. Он сжимается весь от ощутимого холода, как будто сама осень забралась к ним и расползлась по стенам, кусая пятки. — Доброе, — хрипло отвечает Арсений, ещё раз мазнув по нему растерянным взглядом и шагнув к крану, чтобы налить воды. — Я думал, что ты ушёл. — Как ты себя чувствуешь? Голова прошла? Прости за холод, долго курил, — извиняется Антон и топчется на месте, не зная, как подступится, только рассматривает каждую морщинку и движение лица, пытаясь уловить настроение. — Всё хорошо, — слабо улыбается Арсений, но даже в его голосе чувствуется тонна напряжения и нервозности, не говоря уже о теле.       Он как-то слишком медленно ставит пустую кружку на стол, жмёт губы и начинает вертеть её в руках, с потрохами выдавая себя. Молчит он недолго, но явно на что-то решается и тянет время, ведя внутри себя противоречивую войну. Лицо его твёрдое, сосредоточенное, словно хочет одно, а душа требует совсем другое, сговариваясь с беспорядочно ерзающими по кружке пальцами. — Спасибо тебе, — выдыхает наконец Арсений, — за все. И за это тоже, — он, глядя в стол, указывает на свою перевязанную руку, приподняв её. — И прости меня за вчерашнее. Кое-что случилось... ты просто не вовремя оказался рядом... Я не хотел тебя обидеть, извини, — и продолжает стоять, пряча все самое важное в пустой белой кружке. — Хорошо, что меня не так просто обидеть.       Арсений подавленно хмыкает, и в этом звуке очень много сомнений.       Антон пока мало что понимает в происходящем, но не выдерживает и подходит ближе, осторожно перехватывает его лицо, положив руку на щеку, чтобы наконец поймать блуждающий взгляд голубых глаз. Он смотрит серьезно, выпытывающе, внимательно-внимательно, словно чужие широкие зрачки вот-вот выдадут ему все с потрохами, сдадут, помогут понять, что происходит.

— Прости, — Арсений даже так не смотрит, куда-то вниз, влево, в стену, за спину, куда угодно, но не на него, и отходит на шаг назад. Ускользает из пальцев, как вода, только обжигающее тепло своего лица оставляет на кончиках, словно внутри него пылает что-то острое, опасное, разрушительное, с чем он сам справится не может и ему не позволяет вмешиваться, чтобы не обжегся. — Рассказывай, — тут же беспрекословным тоном требует Антон и раздражённо выдыхает, смотря в его прямую спину. — Сейчас же говори, что опять, блять, у тебя случилось.       Никакой словесной реакции в ответ не следует. Арсений поднимает голову вверх и проводит руками по лицу, вздыхая так шумно и тяжело, что становится совсем не по себе, после чего он подходит к окну и, уперевшись в неровный подоконник, поникает, как роза оставленная без воды. Подбородок его опускается вниз, глаза ищут спасения в полу, а волосы струятся черным водопадом по лицу, пряча горькую безысходность. — Арс. что. произошло? — напористо, чуть ли не по слогам спрашивает Антон.       Для него ожидание страшнее любой правды. Все нервы из него высасывает с каждой секундой, что тянется бесконечной тревожностью в груди. Что-то явно произошло вчера после того, как они попрощались, и ужасает то, как Арсения из-за этого ломает. — Антон... — тот начинает, но не договаривает, замолкает и тихо мычит, словно специально прикусив язык.       Арсений все ещё стоит, склонив голову вниз, и со всей силы сжимает руками подоконник, видно, как костяшки судорожно белеют. Он медлит ещё пару секунд, борется, так отчаянно с чем-то борется, а потом все же решительно разворачивается, но почти сразу же затухает, как только встречается с невозможно взволнованными и требовательными зелёными глазами. — Мне... Я... Просто... Я не знаю, как об этом сказать... — он смотрит жалостливо, потерянно и совсем поникши, подносит руку к губам и стирает тяжёлый вздох. — Арсений, в чем проблема? — у Антона голос тихий, но твёрдый, уже немного злящийся, так как и самого изрядно утомляет эта тревога. Хочется содрать её, как пластырь: резко и без предупреждения, и не мучиться, давая крови спокойно течь по коже. Он делает шаг вперед и хмурится, глядя глазами своими строгими, тяжёлыми, заискивающими. — Скажи мне, что случилось. Я тебе помогу.       Арсений смеётся, беззвучно и надрывно, как будто это Антон только что содрал ему пластырь своими словами, и кровь хлынула во все стороны. — Не в этот раз, — мотает он головой, в последний раз грустно улыбнувшись. И гаснет. С каждым словом всё сильнее и сильнее, вот-вот и совсем перегорит, как опустевшая керосинка.       Арсений быстро обходит его стороной и отступает к стене, оттуда к столу и обратно. Мечется, продолжает остервенело бороться с собой же внутри, путает и перебирает между собой онемевшие пальцы. — Чтоб его... Я не знаю. Правда, не знаю, как сказать тебе, — он резко поднимает неспокойные глаза, прося помочь хоть чем-нибудь, ослабить пытку и жгут, который затянулся узлом на коже, мешая разоблачить истину. — Говори, как есть! — громко, грубо и требовательно приказывает Антон, безотрывно следя за ним глазами. Он и сам напряжен, сам не знает, что ещё может сделать. Встряхнуть его, что ли, чтобы слова посыпались? Усадить на стул и плечи к стене прижать, выжидая, пока сдастся? Что? Что ему сделать? Как помочь? — Ты будешь меня ненавидеть, — выдыхает как одно Арсений, мотнув головой и продолжив ходить из угла в угол. — Что. ты. сделал? — Антон на него такого смотреть не может. У него внутри кости трещат и органы ходуном ходят. Ему до безумия хочется сгрести его в охапку и держать, пока не утихнет, пока не успокоится и не задышит ровно. К глотке даже подступает раздражение от того, что терпеть становится невмоготу. — Я... Там... Тогда... Я... Сделал кое-что очень плохое по отношению к тебе, Антон... — Арсений снова будто решается, открывает рот и набирает побольше воздуха, но в глаза его металлические смотрит, что-то внутри там в нем ухает, не позволяя открыть тайну, и он только безвольно морщится, отворачиваясь. — Блядство! Я не думал, что это будет настолько трудно, — рычит он и по сжимающимся кулакам становится понятно, что тоже начинает злиться на самого себя и свою нерешительность.       Арсению хочется недавно собранную кухню снова разгромить, устроить здесь такой армагеддон, что уже ничего починить не получится. Ему хочется каждую мелочь на молекулы раскрошить, рвать и рушить, уничтожать, крушить. Его внутри со всех сторон клыками на части разрывают противоречия и каждое право, каждое по своему. Он хочет сказать всю правду от начала до конца, как есть, но представляет ненависть в зеленых глазах Антона и губы его мертвецки застывает, словно бы он в миг становится немым.       Однако не ненависть страшит сильнее всего... Ему проект уничтожить надо. Он обещание дал. Нерушимое. Безоговорочное. На крови. Пока его не выполнит, ему нельзя умирать. А Антон если не убить его захочет, то точно из города вышвырнет, и тогда-то выбора совсем не останется.       Арсению надо уничтожить проект, и он всем пожертвует, даже... им.       «Оставь все как есть или, как и говорил мой дядя, держись от него подальше».       Он вспоминает слова Алекса, и все происходящее мерещится моментами из покорёженной кинопленки. Он тогда посчитал их бредом, не прислушался, уверенный, что расскажет правду, а теперь цепляется за них как за последнее верное и самое правильное решение. Других он не видит, другие подлые и эгоистичные, другие разбивают в конечном итоге две души, а не одну. — Антон... — решительно и шаг вперёд к нему. — Давай... — уверено смотрит в глаза, собирает остатки выдержки и вкладывает всю в свой голос без остатка, чтобы чётко и ясно выпалить на одном дыхании: — Антон, давай вернём все, как было. Ты будешь и дальше все отрицать, а я тебя избегать. Ничего у нас все равно не получится, ты же знаешь. Так зачем пытаться?       Лицо Антона моментально пораженно мрачнеет, как только фразы бьются о черепную коробку. Брови его ломаются, а складка между ними наливается раздражением, да таким, что понятно, почему солнце за тучами спряталось и не высовывается.       Антон бы его не ударил, не посмел, но швырнуть в него что-то тяжёлое очень хочется. Маленький таракан в голове разрывается, держа всеми лапками последнюю нервную клетку. Так и хочется истерично заорать прямо в чужое лицо: «Да какого же хуя, Арсений, ты тогда там, в чёртовом подъезде, свое замечательное предложение не высказал, и что, мать его, случилось такого, что сейчас ты так ссышься и готов на всё, только бы не говорить?». — Арсений, — не голос - штормовое предупреждение, а в глазах воет сирена, предвещая об опасности: зелёные деревья ураганный ветер почти с корнями выдирает. У Антона интонации спокойные, но натянутые, как струны гитары, ещё немного и лопнут, пройдутся по коже лезвием бритвы. — Ты можешь мне, сука, сказать, что произошло? — Блять... Боже... Нет! — Арсений бессильно падает на стул и ставит локти на колени, роняя голову на ладони. — Просто, давай, вернём, как было, и все. Ты же ничего не теряешь... — просит он сквозь кожу в отчаянной мольбе.       «Ты же ничего не теряешь...».       Антон изумлено и неверяще хмыкает. Себя в расчёт не берет... Даже и мысли не допускает. Идиот. — Нет. Не вернём, — так твёрдо и громко произносит он, что кажется, стены дрожат в страхе, пугаясь своих кирпичей, грозащихся обвалиться. Произносит так, что становится ясно, что этот вариант даже не рассматривается.       Антон пару мгновений зло смотрит в его черную макушку и подрывается к окну, шумно, шипяще выдыхает в стекло весь свой пылкий гнев и заставляет себя успокоиться, вдохнуть глубоко и придумать что-то новое. Если через двери не идёт, есть же окна, в конце-то концов. — Давай по-другому попробуем, раз уж ты так говорить боишься. Что тебе не свойственно, вообще-то, — хмыкает он, пряча руки в карманах. — Ты сделал это что-то плохое вчера? — Нет, — Арсений мотает головой, отрывая лицо от рук и глядя в его спину побитой животиной. — Давно. Очень. Просто узнал только вчера. — Мы были тогда знакомы? — ровнотонно продолжает Антон, разглядывая все ту же серость за стеклом, но даже она кажется не такой печальной, по сравнению со сложившейся ситуацией между ними. Хоть бы раз что-то приятное сложилось, честное слово, блин. — Нет. — Ты сделал это специально? — Нет. — Ты жалеешь о том, что сделал? — Да, очень, — тихо отвечает Арсений, смотря в пол. — Если бы у тебя была возможность, ты бы это исправил? — устало продолжает допрашивать Антон, разворачивается и подходит к нему, присаживаясь на корточки. Смотрит внимательно, разбирая на составы каждый мимический жест. — Да. — Видно, как Арсений хочет отстраниться: неловко жмётся спиной к стене, загнанный в угол, и смотрит куда-то за него, бьётся раненной пташкой, не в силах улететь из лап зверя. — Прекрасно, — Антон раздражённо и немного резко дёргает пальцами его подбородок на себя, устав ловить беглый взгляд. — Тогда я тебя прощаю, чтобы там не произошло. Будь оно неладно!       Арсений усмехается, смотря на него с грустной насмешкой, так и говорящей, мол, не знаешь, что говоришь, дурачок, и опять упрямо мотает головой. — Ант... — Арсений! — сердито рыкает Шастун первым, сильно сжав пальцами его подбородок, — не хочу ничего слушать, что бы ты там не сделал! Прости, солнце, но меня не ебет твоё прошлое и то, что мы делали, пока не были знакомы, — голос его напористый и жёсткий, чтобы каждая буква наверняка до адресата дошла и клыками выгрызла себе место среди сомнений. — Вряд ли я бы сейчас перед тобой извинялся, если бы перешёл тебе где-то дорогу. Тогда были другие обстоятельства, другие люди и другие переменные. Сейчас мне важно, чтобы ты не разрушил то, что уже у нас есть. Я заебался, — голос Антона смягчается, а интонация выравнивается, затихая, — я не хочу тебя ненавидеть, Арс. По крайней мере точно не сейчас. Не заставляй меня это делать. Если тебе так необходимо, то давай ты расскажешь мне, когда между нами все закончится, ладно? Но, блять, не сегодня. Сегодня я хочу наслаждаться тобой и тем, что у нас появилось. Мне глубоко плевать на твою совесть, меня не волнует мораль и всякая прочая, как будто бы правильная, хуета. Побудь для меня плохим, пожалуйста. Я тебя прошу. Мне не нужен хороший мальчик, понимаешь меня?       Арсений, замерев, смотрит ему в глаза слишком вдумчиво и прицельно, но все ещё неопределённо туманно. — Ты понимаешь меня? — властно переспрашивает Антон, поглаживая большим пальцем его подбородок. Он чувствует, как тот пытается отстраниться, но не позволяет этого сделать, держа на месте и ожидая ответа. — Арсений? — Да, тебе нужен плохой мальчик. Я понял, — почти шепчет тот, грустно усмехаясь. — Вот только я самый плохой из всех, кого тебе доводилось встретить. — Какая удача, — ухмыляется Антон и поддаётся вперёд, целуя его.       Он настойчиво и мокро сминает холодные искусанные губы, окончательно затыкая их обладателя, крепко держит его лицо, одной ладонью грея щеку, а вторую укладывая на шее. И сразу же все становится легче: плечи расслабляется, глаза попускает хмурость, даже за окном, кажется, проясняется, и на стену ложится тонкий луч показавшегося солнца.       Арсений отвечает на касание мягко, плавно, не стараясь забрать инициативу, руками ползёт по его плечам к лопаткам, выводит там своими длинными пальцами какие-то загадочные круги, из-за чего Антону глупо хочется навалится на него всем телом от переполняющей нежности. Дурачье, и зачем только так себя изводил? Сам себе что-то напридумывал в своей бедовой головушке, понастроил углов и в них же сам себя загнал. Антон ведь тоже тёмный, тоже страшный, тоже опасный, тоже много чего плохого совершал. Он не знает, что там сделал Арсений, чего так напугался, но ему и не важно совсем, он ведь и в его эту темноту так же вл...       Продолжение резко и колко повисает в голове каменным тяжёлым окончанием, воспринимаясь мозгом, как ошибка, неправильно подведенный итог, не верно подобранное слово. Антон слишком дёргано отстраняется от Арсения, но виду своего замешательства не подаёт, только сердце продолжает опасливо колотиться в груди. — Мы завтра заканчиваем с Белым, — немного рассеянно говорит он и выравнивает севший голос, когда встаёт, руками огладив чужие бедра. — Щербаков сдал его местоположение. Мои проверили - не ловушка. Соберу всех сегодня у себя в загородном доме, а с утра уже наведаемся к нему. От меня туда ближе всего добираться. Сережа и Слава сами захотели прийти. Ты можешь не ехать. Все равно людей у Белого осталось мало, так что все пройдёт быстро. — Ну уж нет. Вместе начали, вместе и закончим, — твёрдо отвечает Арсений, поднимаясь со стула и заправляя выбившиеся пряди волос за ухо.       Глаза он больше не прячет - и это огромная победа. Антон снова может позволить себе на какое-то время провалится в них с головой. Неожиданный вывод все ещё висит у него внутри трепыхающимся алым флагом, но он не хочет воспринимать его всерьёз. Потому что глупости. Не подкрадывается это чувство так незаметно.       Но незаметно ли, тоже вопрос.       Может, это он сам упрямо закрывал уши каждый раз, когда оно делало шаги вперёд, а теперь боится развернуться, ощущая за спиной его тёплое дыхание?       Самое смешное, что даже смерть его так никогда не пугала, стоя на расстоянии вытянутой руки и смотря прямо в глаза. — Как знаешь. Приезжай тогда ко мне вечером, — пожимает наигранно легко гранитными плечами Антон, скорее разворачиваясь к выходу, чтобы не наделать ещё парочку неожиданных выводов и не собрать окончательное и сокрушительное комбо. — Я подумаю, — кивает Арсений, который провожает его до коридора и, опершись о кухонный косяк, смотрит, как он одевается. — Подумай, — устало улыбается Антон, влезая в кроссовки и открывая двери. — Только не загоняйся здесь, ладно? А то я реально тебя одного оставлять перестану! — Пока, Антон, — Арсений жмёт губы в смешке, после закрывая за ним двери. И как только закрывает, сразу припадает лбом к холодной поверхности и жмурится, мыча страдальчески.       Ебучий случай!       Вот и как ему такому противостоять? Как избавится? Зачем Антон за него так крепко держится? Зачем Арсений ему такой нужен? Больной да покалеченный, неуравновешенный, со своими бешеными тараканами, словно те при взрыве Чернобыльской АЭС в самом эпицентре стояли.       Арсений ничего не понимает.       Ни одной адекватной причины не находит в глазах его лесных и поэтому теряется пуще прежнего, сжигая все топливо в голове в попытках разобраться.       Ясно только одно: не стал бы Антон так хвататься за него, если бы его что-то не держало, а что — загадка под семью печатями. Найти ключи к проекту не кажется таким сложным, как подобрать их к его намерениям.       Тупик в тупике.       Арсений вообще ничего не понимает.       Он что, реально в жизни перестал разбираться? Или, может, дело вовсе не в нем самом, а просто Антон слишком сложный? Чересчур, запредельно и несправедливо по отношению к таким людям, как он, заботу проявляющий.       Арсений смотрит на свою вновь перевязанную руку и сразу вспоминает, как был шокирован ещё тогда в доме у Балабанова, когда Антон протянул ему свой платок. До сих пор помнит свои чувства, всколыхнувшиеся от этого жеста. Мало кто после возвращения на родину был к нему добр. Он в то мгновение от неожиданности даже дар речи потерял, только и мог, что глядеть, как Антон вытирает его ладонь от осколков, а потом бережно заворачивает в платок. Наверное, именно тогда все и стало предопределено. Именно тогда Арсений окончательно убедился, что сможет ему верить.       А сейчас он вспоминает его, спящего на полу у кровати. Он думал, что Антон давно ушел, но когда встал ночью, чтобы попить воды, наткнулся на его силуэт и сердце дернулось, а внутри все сжалось от его вида. Не ускользает от понимания и факт, что Арсений так спокойно спал только потому, что Антон был рядом. Если бы тот ещё в самом начале ушёл, то он бы даже глаз не сомкнул, копался бы в своих мыслях, в произошедшем, в той дурной надписи и своем безумстве до самого утра. Однако Антон остался, как и обещал, чтобы охранять его сон. Остался и неожиданным образом превратился в оберег от всех кошмаров и плохих сновидений.       Арсений снова глухо мычит в гладкую деревянную поверхность двери, морщась.       И из всех людей на целом свете попался же самый упертый, которому плевать на белое и чёрное, у которого свои цвета и законы, а какие, хрен разберешь. И получилось же так, врезаться именно в него. Шутливо, подразниваясь, только чтобы поразвлечься...       Развлекся. Замечательно развлекся.       Хотел на мягкой траве немного полежать, а чужие глаза на самом деле оказались болотной трясиной, что теперь не отпускает, и чем больше он сопротивляется ей, тем скорее его затягивает вниз. А что там, тянет такое сильное, даже думать страшно...       Арсений ежится от сквозняка, когда открывает дверь и высовывается на площадку. Он подходит к стене и прожигает её взглядом. Вот только она по-прежнему пустая. Ничего не изменилось. Поиздевалась над ним и стоит, отпугивая бледным камнем. Непорочная, чистая, ни намека на чужое посягательство. Он проводит по ней пальцами, словно надеясь сгрести улики, после чего идёт обратно в квартиру и начинает собирать вещи. Резко даже для самого себя. Но ему здесь оставаться тошно. Все... претит. Слишком много всего произошло и нет смысла больше прятаться. Все, кто хотел его найти, нашли. Да и надоел этот интерьер поганый, как и обои в цветочек, грязная мебель, запах старости и увядания.       Всё!       Все достало!       Чему его прошедший день и научил, так это тому, что необходимо принять наконец весь свой мрак и тот факт, что он плохой персонаж.       Арсений пытался. Правда. Долго пытался что-то исправить и изменить, начать заново, окружить себя правильными смыслами, но темнота и разрушения его все равно находят, где бы он от них не скрывался, а он ничего не может поделать с их пакостями, потому что обещал себе учиться свету и не может больше поступать как раньше, но... какой смысл от этого добра и порядочности, если они никогда не смогут перечеркнуть произошедшее? Арсений так усердно все эти десять лет избегал мрак, так может, стоит уже перестать бегать и вместо этого снова сделать его своим союзником? В итоге, когда они были вместе, их дуэт был самым сильным, так почему бы не воспользоваться этим сейчас?       Толку быть хорошим среди ужаса? Если даже такому как Антон не нужна эта светлая сторона, так зачем хранить её дальше? Для чего?       Арсений, впихивая в сумку вещи, хмыкает, вдруг ощущая такое поразительное облегчение и умиротворение, коих давно уже не чувствовал. Словно... откинул мешающийся балахон нравственного праведника. Темнота... она ведь не всегда про плохие поступки, жестокость и боль, а ещё и про силу, стойкость и несокрушимость. По сути, дело в искренности перед самим собой, и, следуя ощущениям внутри, они со светом давно уже абсолютные противоположности. Просто он упрямо верил, что с его помощью сможет помочь своей совести справиться с утратой и виной. Упорно день за днём врал себе же, что его устраивает это бесполезное заточение, а на самом деле он тёмный от начала до краёв и безумно любит эту свою суть, пусть и вложенную внутрь таким жёстким путем.       Больше никаких притворств.       Перебирая память, Арсений вновь возвращается к посланию на стене и наконец решается спросить совета у человека, который сможет ему хоть немного помочь разобраться в ситуации. Схватив с коридорной тумбочки айфон с кучей пропущенных от Гальцева, так и оставшийся лежать рядом с кинжалом и пистолетом, которые принёс Антон, он набирает Власова. Своего любимого врача из Америки. Хотя обычным врачом Дениса трудно назвать. Тот специфичный гений в свой области, имеющий самую продвинутую клинику и оборудование в стране, а так же экстраординарный мозг и нечеловеческое мышление.       Арсений не рассказывает о случившимся, просто спрашивает возможно ли такое, что ему от прекращения таблеток мерещится на яву всякое странное. Денис, опасно помолчав, ответил, что маловероятно, но не исключено, и настоятельно попросил вернуться и пройти полное обследование. Так же объяснил, что дело может быть даже не в таблетках, а в его постоянном стрессе, которому он себя подвергает, вернувшись в те места, где было так много боли. Арсений тепло прощается с ним и обещает, что подумает над его предложением. Он и так собирается возвращаться. Проект уничтожит и сразу же обратно.       От этого понимания он грустно усмехается своим мыслям, утверждающим, что именно поэтому временем с Антоном стоит насладиться сполна, а не гнать его, и продолжает дальше собирать вещи.       Шастун ведь потом всем сердцем будет ненавидеть его за эту близость... Но разве не это Арсению так нужно? Пусть ненавидит и как можно сильнее. Так, чтобы даже кусачие километры не смогли разорвать это страшное чувство, и Антон смог отпустить его навсегда, желая его смерти сильнее, чем возвращения.       Арсений больше не будет притворяться хорошим и поэтому сможет помочь ему в этой непростой задаче.       Рано или поздно, но он заставит Антона его ненавидеть.       Антон заезжает к себе домой, только чтобы сходить в душ, перекусить, переодеться и дать поручения своему менеджеру подготовить дом к гостям, которые начнут уже потихоньку подтягиваться к вечеру. Надолго он не задерживается, и так слишком много времени потратив с Арсением, поэтому, засунув в рот наскоро сымпровизированный бутерброд и одновременно ведя переписку с десятью людьми в мессенджерах, он выезжает в одно из своих помещений, где его уже ждёт найденный Триптихов.       Пускай Антон буквально пару часов назад сказал Арсению, что ему плевать на его прошлое, и это, по сути, действительно так, но не в том, что касается проекта и убитой команды. Там явно какая-то тёмная, покрытая ужасом сделанного, история, одного упоминания которой многие боятся, как огня, а в особенности и сам Попов. Он вообще оберегает её и держит подальше от мира, как самого неистового в своём проявлении демона.       Антон со своими ребятами подъезжает к небольшому обшарпанному зданию за длинной изгородью гаражей почти у самого МКАДа. Здесь находится территория Зайца и его зона ответственности. Тот уже встречает их у входа, и они пару минут курят, обсуждая дела последних дней. Макс рассказывает, что не все согласны с тем, что в городе после устранения Белого вся власть перейдёт к Антону. Небольшие криминальные авторитеты, особенно те, что раньше ходили под Русланом и его порядками, негодуют и есть вероятность, что начнут собираться в группировки и выступать новыми лидерами, качая права. Шастун хрипло смеётся на это заявление, отвечая, что его никак не ебет, пусть собачки лают, а караван все равно не остановят. Он пошёл против Белого, потому что тот решился посягнуть на то, что принадлежит ему, а не потому, что хотел забрать его власть. Район Руслана ему нафиг не сдался, пусть эту территорию делят между собой кому вздумается, он на неё не претендует. Ему и своей по горло достаточно.       Макс с его точкой зрения активно соглашается, рассказывая ещё пару новостей по мелочам, и провожает до своего кабинета, где уже в дрожащем ожидании ждёт Петя, сидя на стуле и озираясь вокруг.       Когда двери распахиваются и в затемненное блэкаут шторами скупое до деталей помещение заходят, тот округляет глаза и тяжко выдыхает. — Здравствуй, — Антон вальяжно устраивается на черном мягком кресле, широко расставив ноги, и складывает руки на белом круглом столе, где помимо разной макулатуры, стопок денег, сигарет и прочего хлама, стоит красивая синяя орхидея, подаренная Олесей Максу на недавно отгремевшую годовщину их знакомства.       Смотря на неё, Антон невольно вспоминает все цветы от Арсения, и ловит себя на неожиданной мысли, что скучает по ним. Ему и самому хочется задарить Попова цветами, что, собственно, ничего не мешает сделать. Тот эту любовь к растениям насильно привил, так пусть теперь пожинает её плоды.       Антон невольно закусывает губу от вырисовывающейся в голове шалости, вспоминая о втором человеке в пространстве, только когда тот звучно прочищает горло, и поэтому ему приходится тут же одёрнуть лицо от мечтательной дымки. — Здравствуйте. — Ты никак прятался от меня все это время, а, Петь? — Шастун всем нутром сосредотачивается на деле, отодвигая горшок с орхидеей чуть в сторону, дабы не мешался и не блестел во взгляде нежностью к чужим таким же голубым глазам. Не подобает ему выглядеть перед другими таким вл... — Да, если честно, не только от вас, Антон Андреевич, — робко произносит парень и совсем не осознает, что в это же мгновение отвлекает всегда серьёзного криминального авторитета, сейчас почти отчаянно приросшего к своему креслу, от катастрофы, панически разрастающейся в груди. — Не люблю я большие разборки. Стану на вашу сторону - Белый меня убьёт, стану на его - вы пристрелите. Вот и стараюсь никому не попадаться, — Петя строит жалостливое выражение лица, — не заставляйте меня выбирать, пожалуйста, Антон Андреевич, я человек маленький, какой вам от меня прок, я же... — Ладно, не трясись, — успокаивает его Антон, махнув рукой. Он хмурится, почти насильно пытаясь совладать с собой, стряхивает со стола какие-то крошки и прокашливается, возвращаясь в реальность, тем более, что тема важная. — Я тебя по другой причине искал. Про Арсения мне расскажи, что знаешь. — Про Попова? — удивляется Петя, вытянув лицо, сглатывает и моментально весь сжимается, кажется, даже внутренне задрожав.       Антона до сих пор поражает эта реакция у людей на Арсения. Его одновременно смешит и восхищает, как у всех каждый раз кишка натягивается, когда только одно имя того звучит.       Ему льстит это, глупо, но льстит. Попова многие так боятся, ужасаются от одного его упоминания, а тот на его спине пальцами выводит узоры и мягко целует, и от этого на душе так хорошо становится, приятно, как будто бы он особенный, как будто бы ему позволяют таким быть. — Его самого, — со смешком отвечает Антон, смотря в чужое напряжённое лицо. — Так я вам вроде... все и рассказал уже, — маленькие прыткие глаза Триптихова начинают бегать по кабинету, а пухлые пальцы неосознанно сжимают края черного джемпера на пуговицах. — А может мне просто ребяток своих позвать, чтобы они с тобой поговорили? — выразительно предлагает Антон, качнув бровью вверх. — Да что ж такое-то, — с несчастным вздохом шепчет Триптихов, приглаживая короткие каштановые волосы, в свете ламп высокого навесного потолка отдающее рыжеватым оттенком, и взволнованно расчерчивает взглядом серый стертый пол.       Антон медленно, но показательно встаёт с места. — Ладно-ладно, стойте! — сразу же дёргается Петя, вскидывая голову и руки вверх. — Я расскажу, но только если это останется между нами! Меня же уберут, если она поймет, что я что-то знаю! — Кто «она»? — спокойно интересуется Антон, присаживаясь обратно. — Канделаки, — тихо и обречено отвечает Петя, нервно облизнув тонкие губы. — И почему она должна хотеть тебя убить? — Потому что то, что она всем рассказывает - неправда от начала до конца, и я, кажется, почти единственный, кто об этом знает, — пылко и совсем отчаянно выпаливает Триптихов, словно самому надоело носить этот груз. — Я понятия не имею, зачем она все это делает, но у нее, видимо, есть какая-то цель, и я никак не хочу стать на её пути преградой. — Рассказывай правду, — строго требует Антон, укладывая руки в замок на столе и смотря хмурым сосредоточенным взглядом.       Он так и знал, что Тина что-то скрывает... И тот страх, что простирался в глубине её зрачков, потопив все остальное, тогда, при встрече с Арсением у Балабанова в резиденции... Чего же она так сильно боялась? Арсения? Или правды? — Только если вы поклянетесь, что это останется между нами! — требует Петя, вдруг резко возмужав. Он расправляет свои тощие плечи и поднимает вверх подбородок, так и показывая всем видом твердость проговоренной просьбы. — Можете меня не запугивать! Если вы не пообещаете, то я ничего не скажу! Хотите, убейте! Все же лучше вы, чем она. — Я клянусь, что будем знать только ты и я, — терпеливо обещает Антон, пропустив мимо ушей этот наивный шантаж. Ему бы только правду узнать. — А теперь говори, пока я не передумал! — Ладно, — боязливо кивает Петя и нервно поводит плечами от его взгляда. — В общем, не знаю, что она рассказывала конкретно вам, но всем остальным она всегда с три короба врала. Про все. Абсолютно. Суханов нихрена к Попову хорошо не относился. По крайней мере, пока тот за голову не взялся и не смирился со своей участью, а до этого он его как только выдрессировать не пытался. Все хотел, чтобы он лучше всех его людей стал, а в особенности Ивана. Тот тип вообще отбитый ублюдок был, как только над Поповым не издевался, когда он где-то косячил и Суханов ему позволял. Но потом, правда, когда Арсений подрос, Иван свалил от греха подальше, видимо, побоявшись, что ответка придёт. Артём к Арсению потеплел, только когда тот идеальной машиной для убийств стал, тогда-то они и подружились. И команду ему в помощь нанял. Арсений не хотел сначала, а потом вступил. Вот они то реально семьёй там все были.       Антон перерабатывает слово за словом, и каждое ударяется ему в грудь словно осколком. Он силится не выдать себя, но лицо почти незаметно морщится в болезненной судороге.       «...потеплел, только когда тот идеальной машиной для убийств стал...».       Он вспоминает рассказ Арсения на балконе у своей мамы, и легче пройтись босыми ногами по стеклу, чем представить то, как из маленького мальчика, мечтающего играть в театре, сделали... «идеальную машину для убийств». Сердце сжимается настолько, что лицо ломается и выдаёт что-то страшно озлобленное и мрачное, искривлённое в страдании и не справедливости произошедшего, но Антон прокашливается, пытаясь пресечь свои чувства, и продолжает допытываться правды. — Ты откуда столько подробностей знаешь? — Да я тогда отвечал много за что, — с тяжким вздохом произносит Петя, смотря на перламутровый пушистый ковёр в ногах и водя по нему носком ботинка. — У меня и свои люди в подчинении были. Я руководил разными процессами, следил, чтобы у всех все было и до кого нужно доходило, заметал следы, разруливал мелкие косяки и... — Ладно, дальше, к сути, — сумбурно затыкает его Антон, вставая и разворачиваясь к окну, чтобы не выдать себя и своих чувств. Паршиво слишком.       На улице прояснилось: туман расползся по дорогам, втоптался ботинками в землю, а облака побелели, иногда пропуская яркие лучи солнца, падающие на подсыхающий от влаги асфальт.       Снаружи свет, а внутри расползается кромешная темнота, тащит свои скрюченные скорбью ноги по пыльной душе и вытирает костлявые пальцы о свою серую кровавую рубаху.       Такое прошлое, как у Арсения, никого не оставит равнодушным. Антону стыдно, что он первое время считал его бездушным монстром. На таком пути любой потерял бы свою душу, отрекаясь от неё в беспросветной окутывающей со всех сторон реальности. Вот только в том то и дело, что Арсений не потерял. Он не потерял, может, лишь спрятал куда подальше, но не потерял, потому что сейчас пропускает все через неё.       Антон ему почти завидует. Ему бы свою душу из покорежившихся потемок совести достать. — Так вот. К самому, так сказать, загадочному, — неуверенно и робко продолжает повествовать Петя, — из-за рассказов Тины, все думают, что это Попов тогда «Сталь» украл, чтобы её повыгоднее на чёрный рынок продать. Вот только на самом деле все совсем не так было. Это команда проект украла. Они все от начала до конца спланировали и сбежали. Арсения тогда за ними отправили следом, потому что только он мог их остановить, но он поначалу наотрез отказался. Суханов за границей был, не знаю, кто всеми процессами управлял, но без него, я думаю, все равно не обошлось. Как в итоге Арсения уговорили, чем шантажировали или что пообещали взамен, я не знаю, но к вечеру он быстро команду свою отыскал и убил всех до единого, вернув «Сталь» в руки обладателям. Казалось бы, он был на стороне проекта, раз так поступил, а потом вдруг исчез ненадолго, а когда вернулся, ни с того ни с сего пошёл против Суханова, начал на него охотиться и всех причастных одного за одним убирать, — Триптихов качает головой, кривясь каким-то своим воспоминаниям и пару секунд смотря в пол, после чего он вздергивает голову, находя опешившие зелёные глаза. — Короче, так и не понятно, почему Арсений передумал, но именно тогда-то я и свалил куда подальше, чтобы под руку не попасться, потому что мясо после этого конкретное началось. — Бред какой-то, — ругается Антон и озадаченно хмурится, — убить друзей, что хотели уничтожить проект, чтобы потом самому за ним бегать? Глупости. — Согласен, — активно кивает Триптихов, — вот именно! Но я вам клянусь, так оно все и было, а что в его голове, я знать не знаю.       Антон пару долгих минут пронзительно и тяжело смотрит на него. В отличие от Тины, у Пети нет причин ему врать, да и когда тот лжет, это сразу бросается в глаза. Однако услышанное вводит в чёртов непроглядный ступор и непонимание. Никакой логики в рассказанном нет. Убить две стороны, чтобы до сих пор гнаться за проектом? Такое ощущение, что у Арсения тогда развилось запущенное биполярное расстройство, и он решил ни выбирать, ни метаться из стороны в сторону, а просто уничтожить все свое окружение, весь устоявшийся мир и привычный круг людей, в том числе и заклятый проект. Вот только Петя говорит, что команда ему как семья была. Арсений нашёл бы выход из любого шантажа, если бы дело было только в нем. Он мог бы сразу начать охотиться на Суханова, не убивая друзей. Зачем нужен был такой бессмысленный круг? Вернуть проект, чтобы заново его отобрать? В чем смысл? Что им двигало?       Причина...       У Антона есть почти всё. Все необходимые детали запутанной истории, но нет причины. Тупо нет мотива. А без него не получится соединить цепочку. И совсем нет соображений, кто ему может с этим помочь. Гальцев? Он никогда не расскажет правду, как и сам Арсений. — Кто-то может знать о том, что повлияло на его решение?       Петя поднимает на него глаза. — Ну, — он надолго задумывается. — Даже не знаю. Мало кто. Считайте, что почти никто, потому что те, кто знал, уже мертвы. Гальцев может. Тина. Или если Арсений сам кому рассказал. А так-то больше никто. Хотяяя, если основатель жив... — Вера Королева? — Антон обходит стол и садится на его край, складывая руки на груди и внимательно щурясь. — Она основатель? Я о нем просто ничего не знаю. А кто эта Вера? Откуда у вас информация? — ошеломленно спрашивает Триптихов.       Антон задумчиво опускает голову, игнорируя вопросы. Вера Королева, походу, его новая цель.       В кабинете на некоторое время воцаряется пронизывающее молчание. — Ты можешь идти, — холодно говорит он вдруг, вставая и закидывая руки в серые свободные брюки. — Спасибо за информацию. Как я и обещал, она останется между нами. — Рад был помочь, — Пете второго приглашения убраться куда подальше не нужно, он быстро встает и чуть ли не рысцой покидает кабинет, оставляя осунувшийся мрачностью силуэт один на один с вываленной правдой.       Когда Антон едет к себе домой, стрелка на часах ползёт за пять. Он знает, что первые из его ребят уже приехали, но сам ещё час стоит в пробках, добираясь только к шести. Много своих он не собирает, потому что у Белого людей почти не осталось. Разведка сообщила, что тех с пару десятков всего в том здании, где он прячется. За границу, наверняка, решил свалить и ждёт, пока сделают документы и снимут все деньги со счетов.       Антон паркуется в огромном гараже, стоящем отдельно от трехэтажного бело-черного дома, где ждут своего часа ещё пять машин разных марок на все случаи жизни. И это даже далеко не все тачки, что у него имеются на счету. Просто остальные, которыми он пользуется реже, отдыхают в других местах.       Направляясь ко входу в дом, он общается по телефону со Стасом, решает с ним деловые вопросы и переносит на следующую неделю все важные встречи. Как только Антон окончательно разберётся с Белым, у него появится больше времени, и можно будет уйти с головой в вопросы компании. Он пару минут курит на лестнице под крышей, разглядывая тёмный лес впереди, за который уже давно провалился последний клочок светлого неба, и заканчивает разговор, заходя внутрь. Ему все ещё непривычно, что осенью ночь окутывает город так рано. Из-за этого он постоянно сбивается со времени, когда долго не смотрит на часы, и пугается, выглянув за окно и увидев там темень.       Антон оставляет верхнюю одежду в длинном светлом коридоре, проходит в затемнённый зал, уюта которому добавляет распаленный домработниками камин, и замечает там парочку своих друзей. Он жмет руки Дрону, Шевелеву, Позову и остальным, перебрасываясь с ними парой слов, после чего идёт наверх, — освежиться и переодеться во что-то более домашнее.       В его коттедже сейчас работают два повара и пухлая тётка служанка, занимающаяся уборкой, а ещё есть его менеджер — шустрая молодая девушка Карина, которая решает мелкие вопросы, размещает каждого по комнатам и помогает освоиться. Хотя ребята, он уверен, и без того чувствуют себя комфортно, — выпивки и еды хватает с лихвой, а также развлечений на любой вкус: приставка, бильярд, стол для покера, зал для тенниса и баскетбола, сауна и бассейн на нижнем этаже, — и ещё немного всего по мелочи. Если вдруг все решат разбрестись, попробуй кого отыщи потом.       Антон раслабленно пьёт пиво, стоя у перил лестницы, и дышит свежим воздухом. На нем красуется чёрный массивный свитер и широкая кожанка, а ноги покрывают свободные джинсы и серые найковские кроссы. Он время от времени подносит к губам стеклянное горлышко и глотает хмельной напиток, наблюдая, как к участку одна за одной подъезжают машины. Их за забором на выкошенной прилесной опушке стоит уже около десяти штук и максимум ещё пять точно должно приехать. От забора до самого коттеджа ведёт выложенная камнем дорожка, не перегружающая пространство, но отлично подчёркивающая своим песчаным цветом всю красоту участка. На территории нет ничего лишнего, но всё в ней олицетворяет высший класс и тонкий подход к созданию идеального пространства. Перед самым домом красуется большая беседка из тёмного дерева, мраморная терраса, которая, с её строгими линиями, элегантными креслами и столами, создавалась для комфортных дружеских посиделок. Позади беседки расположилась высокая стройная берёза, своими длинными плачущими ветками достающая до самой серебряной крыши. Вокруг лежит аккуратный зелёный газон, есть место под мангал и растёт много остриженных кустов, роз и пионов. Они уже, правда, отцвели давно, но садовники хорошо о них заботятся, так что все ветки ровные, обрезанные. Еще на участке огромное количество белых фонарей, придающих уюта и теплоты своим особенным золотым свечением, что делает каждую мелочь более роскошной в темноте ночи. Антон ещё ни разу не пожалел, что решил сменить квартиру на просторный коттедж, помимо царящей вокруг красоты, тут даже дышится легче.       К дому подъезжают очередные машины и приходится выкарабкаться из прострации и наслаждения тишиной, отдавая все внимание прибывшим гостям. — Привет, — Антон, после того, как тепло пожал руки Серёже и Славе и перекинулся с ними парой шутливых фраз, робко здоровается с Кристиной, заходящей за ними следом внутрь веранды.       Он не знал, что она тоже придёт, но вопреки всему рад её видеть. Давно думал о том, что пора бы им уже закончить их глупую вражду. Тогда в резиденции Артёма не было виноватых, все делали то, что было необходимым, а сейчас они на одной стороне и дорожат одним и тем же человеком, так что стоит задуматься о перемирии. — Привет, — Полтавская останавливается возле него и смотрит вверх, ведя зелёными большими глазами по зданию, складывает руки в карманы темно-бордового приталенного комбинезона, поверх которого накинута чёрная укороченная шуба. — Красивый домик, — выносит она вердикт. — Есть такое, — хмыкает Антон и тоже осматривает свой коттедж, после чего возвращает взгляд на чужое красивое лицо, подмечая у девушки слишком много всего арсеньевского: безмятежный горделивый взгляд, высокомерную ухмылку, смело вздернутый подбородок и нерушимую уверенность в каждом своём даже самом простом жесте. Все в ней, от черных ботинок на высокой подошве до пепельных волос, свозит особой харизмой, присущей людям с тяжёлой судьбой и громадным жизненным опытом за плечами. Становится даже интересно, как и при каких обстоятельствах те двое познакомились. — Надоело жить в кирпичной коробке? — вопрошает Кристина своими пухлыми и блестящими от красной помады губами. В золотом свете ламп она выглядит как никогда обворожительно и роскошно. Весь её вид, одежда, запах, украшения, косметика - все тяжёлый люкс, но не тот, что выделяется надписями и бирками, а что чувствуешь, лишь раз взглянув. — Что-то типа того, — Антон рассматривает её внимательнее, чем следовало бы. Однако от таких людей взгляд сам не отлипает, желая узнать секрет их особенной ауры. — Слушай, мы с тобой как-то не так начали... — Ой, да успокойся, я уже и забыла, — весело отмахивается Кристина, убрав длинные волосы с острых плеч одним движением руки, и смотрит со смешинками в глазах, выпуская легко и непринуждённо: — ты Арсению нравишься, а значит и мне тоже.       Антон смешливо фыркает, не сдержавшись, и еле заметно мотает опущенной головой, перекатываясь с пятки на носок. Он бы не сказал, что он тому прям «нравится». Скорее имеет честь временно развлекать его вечно хмурое и серьёзное высочество. — Тогда друзья? — он протягивает руку. — Ты уже давно у меня во френдзоне, — нарочито важно оповещает Полтавская, несвойственно крепко для своих тонких пальцев пожимая его ладонь.       Ее хитрые зелёные глаза сталкиваются со спокойными зелёными, и они оба смеются, разряжая ночную тишину своими звонкими голосами, после чего ещё немного времени болтают о завтрашнем дне, и Кристина первая уходит внутрь, тогда как Антон отвлекается на телефон и отходит к беседке.       Погода под вечер совсем утихает, давая насладиться спокойствием. Ветер затаился где-то в ветках и лишь иногда дёргает сухие листы, давая понять, что он ещё здесь, не исчез, просто отдыхает. Половина ребят вышла на улицу распаливать мангал. При чем эта идея абсолютно спонтанным образом пришла кому-то в уже порядком захмелевшую башку. В доме для этого нет ни дров, ни ещё чего-то подобного, однако никого этот фактор не смутил, ведь когда есть цель, препятствие ввиду отсутствия чего-то не помеха, и в лесу быстро нашлось кучу палок, пригодных для распаливания костра. По двору то и дело летают громкие весёлые разговоры, шутки и чей-то заразительный хохот, и по расслабленным довольным лицам не скажешь даже, что завтра им предстоит пережить далеко не такой приятный и лёгкий день. По крайней мере никаких шуток и развлечений точно не будет, а живой смех заменит звучный отборный мат и звяканье пуль о бетон.       Дима, вбегая в светлый бежево-бордовый зал, воровато осматривается, останавливается возле дальней стены и через окно наблюдает за Шастуном, деловито и важно расхаживающем из стороны в сторону по участку и решающим свои какие-то безотлагательные вопросы в мессенджерах. — Сережа... — шепчет он, переводя взгляд на арку между кухней и залом. — Чаго тебе? — отзывается Матвиенко, вышедший оттуда и явно что-то уже захомячивший. Он складывает руки в модные цветастые штаны и опирается плечом о стену, возле которой стоит белая тумба и ваза с засушенными цветами в ней. — Ну что там слышно? — А ты чего шепчешь-то? — спрашивает таким же шёпотом Сережа, рассматривая пушистые длинные сухоцветы. Он наклоняется к ним ближе, чтобы понюхать, и чихает, вдохнув слишком сильно. — Будь здоров, — уже громче отвечает Дима, подходя ближе и озираясь по сторонам, дабы убедиться, что поблизости нет посторонних. — Че там у этих гусей? Че они поссорились? Тебе Арсений говорил что-нибудь? — Нет, — с обиженным вздохом отвечает Сергей, все ещё вытирая нос от пыльцы. — Ходит смурной, я к нему подходить боюсь. — Этот такой же, — Позов кивает в сторону двора за глянцевым стеклом. — Надо их как-то помирить... — Ага, помиришь тут, — бубнит Серёжа и ерошит волосы рукой, звучно и лениво зевая. — Сто процентов это Шастун облажался. Строит из себя... властелина колец, блин. — Э, — Дима легко ударяет его по плечу, взращивая комично-возмущенную эмоцию на своём лице, которое оттеняет белая водолазка и массивная серебреная цепочка на ней. — Слышь, это Сеня твой вечно чудит. Ходит такой весь холодный и неприступный, — он кривляется, изображая.       Серёжа душит смешок и тоже шлепает его в ответ ладонью, не ожидав такого покушения на свое тело. — Не называй его так! — А то что? — Дима улыбается и призывно вскидывает подбородок, тыкая его пальцем в живот, а после становясь в борцовскую стойку. — Детство за жопу укусило? — удивлённо хохочет Сергей и умудряется влепить ему поджопника, перед этим провернув выпад обманку.       Позов охает и театрально возмущенно матерится, и между ними завязывается шуточная драка, состоящая в основном из щипков, щекотания и хлопков ладоней по разным частям тела. По залу разлетается придушенный смех и комичные ругательства, пока в один момент Серёжа, отступив назад под напором Димы, не вписывается в тумбочку и не задевает стоящую там вазу, которая в тот же миг, пошатнувшись, падает вниз, рассыпаясь глиняными осколками по полу и покрывая его осыпавшимися лепестками сухоцветов. — Еперный театр! — взвывает Дима и, воспользовавшись растерянностью Матвиенко, вписывает ему подзатыльника. — Осел ты патлатый! Смотри, что ты наделал! Знаешь, что это за ваза? Антон её из квартиры в Воронеже привёз! Она в спальне его отца всегда стояла! Вот же жопа! — А что я? — взвизгивает Сергей, душа почти истеричный смех и путая руки в загривок, — это ты блин... — он не договаривает, уставившись куда-то за спину Димы, и быстро падает на корточки, с сумасшедшей скоростью смахивая осколки рукой под тумбу. — Собирай! Черт! Быстрее собирай, давай, там Шастун идёт!       Дима, оглянувшись через свое плечо, испуганно шипит и подбирает с паркета цветы, спешно откидывая их куда-то за арку, когда как Антон открывает двери в дом и через пару минут оказывается в зале, останавливаясь и с хмурой вопросительной складкой между бровей смотря на пару оловянных солдатиков, как по приказу ставших по стойке смирно друг возле друга и не шевелящихся. — Мы там шашлыки сейчас будем делать, вы идёте? — говорит он, непонимающе осматривая двух товарищей, сначала одного, а затем другого. — Да! — кивает Позов, стараясь сделать лицо попроще, и ногой еле заметно отпихивает неспрятанную груду осколков назад, надеясь, что они с Сергеем достаточно широкие, чтобы закрыть пустое место на тумбочке. — Да! Мы идем, — подтверждает тот, тщетно сдерживая уголки губ и поэтому собранно прокашливаясь. — Чего это вы? — Антон выгибает бровь и, до этого стоя полубоком, разворачивается к ним всем корпусом. — Что не так? — Нет-нет, все так. С чего ты взял? Стоим вот с Сережкой, болтаем о том да сем, — совершенно спокойно отвечает Дима, качнув плечами и локтем ударив последнего в бок. — Ладно, — выпускает, все ещё подозрительно смотря, Антон. — Ладно, — соглашается Дима, чувствуя, как трясутся чужие плечи рядом в беззвучном смехе. — Ладно, — передразнивает Шастун. Он подходит к стеклянному столику, берет пачку сигарет и идёт обратно к выходу, все это время настороженно и смешно косясь на замершую двоицу, а как только уходит и за ним слышится хлопок двери, Позов сразу же дёргает громко расхохотавшегося Серёжу за руку. — Собирай, блять! — ворчит он, опускаясь на пол. — Чуть не спалил нас, ржал как осел! — Ты бы свою рожу увидел, тоже заржал. Смотри, чтобы не вернулся, — добродушно отзывается Матвиенко, все ещё посмеиваясь и время от времени глядя на вход в зал. Он неосознанно вглядывается в широкие панорамные окна, что простираются до самого пола и в их конце, почти возле самой рамы, вдруг замечает за стеклом Арсения. Тот стоит «руки в брюки» и с хитрой осуждающей улыбкой на лице качает головой на всю увиденную сценку. — Вот же ж... сука. — Кто? — Позов, успевший сходить за домработницей, становится возле него и прослеживает взгляд, пораженно выдыхая.       Арсений достаёт одну ладонь из кармана и невинно машет им рукой. Его улыбка становится ещё коварнее и шире и он, качая указательным пальцем и легко разворачиваясь на пятках, довольный растворяется в темноте заднего двора, тогда как Дима и Серёжа с полными матов ртами поворачиваются друг к другу.       Антон курит возле обветшалой старой яблони в самом дальнем краю участка и одновременно разговаривает со своим знакомым из Питера, решая с ним некоторые вопросы. На самом деле этот звонок оказался достаточно неожиданным, так как в последний раз они виделись года три назад, когда Усачев, сказав, что Москву отдаёт на его попечение, уехал гоняться за властью на просторы вечных дождей и разводных мостов. Естественно, поначалу у того ничего не получалось: в городе уже действовали свои правила и авторитеты. Однако уже буквально через год Руслан успешно выбился в лидеры благодаря тому, что встретил очень полезного человечка и предложил ему с ним работать. Теперь же Усачев оповещает, что вскоре наведается в столицу, чтобы повидаться с давними друзьями и заодно уладить пару нерешенных дел, а ещё обсудить с ним кое-что важное.       Антон надеется, что эти «дела» и «кое-что важное» не повлияют на его бизнес, потому что, зная натуру Усачева, тому могло стать мало Санкт-Петербурга и он захотел обосноваться и здесь, в Москве, тем самым потесняя его территории и порядки на них. В таком случае придётся человечка разочаровать и вернуть на родину. Однако такой исход все же маловероятен, ведь они как-никак в хороших дружеских отношениях и глупо было бы их вот так портить. Скорее всего Руслан решил поговорить о сотрудничестве между двумя городами и налаживанию взаимовыгодной связи между ними. По крайней мере, на это хочется надеяться. — Ты даже не скрываешь, что все благодаря твоему тайному другу, — усмехается Антон, когда Усачев в который раз говорит о том, как ему повезло повстречать на своём пути некого «Наковальню», какого-то супер мощного типа, который разрулил все его проблемы, взамен попросив только возможность работать на него. — Что, прям равных нет? Уверен? Ты просто в Москве давно не был. Тут и не такого насмотришься.

      Многочисленные ветви яблони отражаются отпугивающими тенями на заборе, как какие-то тонкие скрюченные пальцы у монстров из сновидений, и Антон с интересом их рассматривает, находя все новые и новые схожие картинки. В один момент он замечает, как за его мутным силуэтом, что тоже отражается на гладком камне, вырастает ещё один, чуть поменьше, и резко разворачивается, выдыхая сигаретный дым и натыкаясь глазами на спокойное лицо Арсения, стоящего в шагах четырех от него и пристально за ним наблюдающего. — ...ты только установи сроки, когда приедешь, — неосознанно отвечает Антон своему собеседнику и прочищает горло, коротко кивая долгожданному и столь же неожиданно появившемуся гостю. Он тушит сигарету о покрытую засохшим мхом ветку, что нависла прямо над головой, и закидывает её в карман куртки, беззвучно смеясь с шутки Усачева про свой прошлый визит к нему и чем он тогда закончился. — Да о чем речь вообще. В прошлом году это был не предел, приезжай, мы повысим планку.       У Арсения красиво развеваются на ветру волосы и блестят в золотом свечении лампы, и он, такое безумно милое создание, переминается на месте, скрестив пальцы опущенных рук и выжидая, пока его удостоят внимания. Его куртка, как обычно, распахнута, а из под неё выглядывает серо-черная байка с ироничной надписью «I don't smoke». Так и хочется подойти к нему ближе, просунуть руки вдоль талии и притянуть к себе. Слишком уж мягким и уютным он кажется, а ещё в нем что-то почти неуловимо изменилось, там, в его взгляде, как будто больше нет привычной надломленности, и лицо выглядит не таким отстраненным, не таким окутанным чем-то далеким и непостижимым. — Ладно, хватит хвастаться, все равно не поверю, пока не увижу, — Антон, все ещё говоря по телефону, опускает взгляд вниз и вперивается им в пятнистые леопардовые штаны, шумно выдыхает и надолго замирает на них. — Ладно, Рус, мне пора. Созвонимся ближе к следующей неделе, — поторапливает он друга, чуть отворачиваясь в сторону, иначе у него не хватит самоконтроля от этого вида впереди. — Да раз плюнуть! Ты только скажи, как тебе захочется, так и сделаю. Ага, до встречи, давай.       Антон выключает экран, прячет айфон в карман и поднимает голову, натыкаясь на деловито-прищуренный взгляд. Он его уже знает: Арсений очень сильно хочет что-то съязвить. Вот только тот это что-то все же проглатывает, решая оставить при себе. — Ты приехал, — Антон растягивает на губах спокойную улыбку и шагает к нему, безмерно радый видеть его здесь. — Хотел легально посмотреть, где ты обитаешь, — в ответ Арсений кротко растягивает уголки рта.       Ну милейшее создание. Сил нет. Антон никогда не подозревал, что в своём возрасте будет так сильно умиляться такому же взрослому мужику, которого слово «милый» априори должно обходить стороной и через плечо три раза плеваться, и что самое забавное, тот даже ничего не делает, просто стоит и дышит.       Наверное, у него давно все шарики за роликами вместе с катушками и крышами укатились. — И как тебе? — Роскошно, — важно тянет буквы Арсений, — по пути из кухни в комнату ещё по навигатору ходишь или уже запомнил дорогу? — Козёл, — тепло смеётся Антон, отвернув голову в сторону яблони. — Я тебе привёз кое-что, — Арсений аккуратно подцепливает пальцами краешек его куртки и, взглянув в лицо, тянет вперёд, на что Антон ему легко повинуется, трогаясь следом.

Saved too many times

Maybe I like this

roller coaster

      Они быстро обходят заднюю стену дома, дабы не привлекать внимания, после минуют гараж и выходят за забор на опушку к лесу, где Арсений направляется к своей машине. Теперь это обычный серый мерс не последней модели. Антон догадывается, что у того нет своей постоянной тачки и тот каждый раз берет их на прокат, чтобы не запалили номера и не смогли его выследить.       Тем временем Арсений открывает багажник и среди кучи сумок, пакетов и свертков, которые видно даже сквозь окна в салоне, вытаскивает белый горшок с темно-зелёным растением внутри. У того толстые стебли и тонкие мелкие листики, которые разрослись в пышную крону.       Арсений разгибается и протягивает его в руки. — Я тебя не поздравил с новосельем. Хочу это исправить, — говорит он, скромно улыбаясь.       Антон принимает подарок и крутит его в руках, неосознанно рассматривая, наверное, с уж слишком серьёзным видом, потому что вскоре чужое лицо мрачнеет. — Тебе не нравится? — Арсений тушуется и протягивает ладони к горшку, — я заберу.       Антон тут же цокает и поднимает растение вверх, уворачиваясь. Он так сложно смотрел из-за того, что пытался понять, что это вообще за цветок и что опять под ним имел этот чудак, но в итоге так и не понял ничего. Однако, даже если в его руках сейчас обычное ничем не примечательное растение, оно уже автоматически входит в список его любимых, так как любое проявление хоть каких-то теплых чувств от Арсения слишком ценно. Подарил бы тот ему траву, он так же был бы на седьмом небе от счастья. — Ещё чего! Он теперь мой, — Антон обхватывает горшок ладонью, упирая его вбок. — Как звать хоть? — Морозник чёрный, — Арсений заводит руки назад и все ещё неуверенно и осторожно смотрит из-под длинных ресниц, словно бы сам опасается такого своего жеста. — Его в народе «черной звездой» называют.       Антон вскидывает на него глаза и тянет уголок губы. «Чёрная звезда», значит. Как мило. — Морозник чёрный, — заумно повторяет он, поглаживая листики свободной рукой, — добро пожаловать в новый дом. Спасибо, Арс.       Арсений отворачивается, чтобы закрыть багажник, прежде, чем его лицо умиротворенно заискрит в ответной улыбке. — Зачем столько вещей? — интересуется Антон, когда тот ставит машину на сигнализацию и снова поворачивается к нему. — Я переезжаю, — отвечает Арсений, и они нерасторопно бредут обратно во двор, — стало небезопасно оставаться в той квартире. — Куда? — почти не удивляется такому решению Антон, перехватывая поудобнее горшок и наблюдая, как громко ломаются под ногами сухие искорёженные листья. — Поживу пока у своего друга. — Друга?       Вопрос прозвучал совсем без какой-либо провокационной интонации, скорее как намёк на имя и более подробную информацию про того, однако Арсений почему-то резко останавливается и уже сам провокационно и с красноречивой интонацией смотрит в его лицо. — Да, друга, — кивает он, — представляешь, у меня есть друзья, Антон. Какие-то проблемы? — Нет, никаких, — тут же спешит заверить его Антон, не понимая, где успел проебаться. — Я же не спрашиваю тебя о твоих друзьях, с которыми ты там собираешься повысить планку и готов сделать все, что им захочется, — старательно ровно говорит Арсений, уводя глаза в сторону тропинки к пустынному полю, что простирается по другую сторону посёлка.       Ах, вот оно что...       Антон быстро осознает в чем дело и так же быстро сдерживает нахлынувший порыв улыбнуться. Это, что, никак собственничество от самого Арсения Попова или, как он объяснил вчера, всего лишь снова что-то кольнуло? Странно, что тот вообще промолчал и решил сдержаться, когда он только закончил разговаривать по телефону. — Нет никаких проблем, Арсений, — спокойно уверяет Антон и касается чужого плеча, разворачивая к своему дому. — Пойдём.       Арсений упрямо ведёт плечом, избавляясь от его руки и, плотно сжав губы, своей осанистой королевской поступью топает дальше, а Антон, широко улыбаясь в землю от этой милой ревности, вальяжно идёт за ним следом, спрятав руки в карманы штанов.       Они, конечно, друг друга стоят.       Как только они заходят во двор и по каменной дорожке приближаются к шумящей голосами беседке, Антона чуть не сносит с ног запыхавшийся Матвиенко, резко забежавший за его спину и вцепившийся в куртку, из-за чего он не удерживает равновесие и опасно отшатывается в бок. — Эй! — Это все он! Он первый начал! — Серёжа пытается продышаться и показывает пальцем на Позова, который подбегает следом и повисает на руке Попова, шумно переводя дыхание. — Шаст, я вообще просто мимо проходил! — Слышь, блин, ты, мимопроходящий! Арс свидетель, он все видел, так что не пизди! — возмущается Дима и пытается цепануть того рукой, но Серёжа защищается телом ничего не понимающего Антона, как щитом. — Так! — тот только пытается не сильно пострадать в этой схватке. — Арс - мой друг, он ничего не скажет! — Матвиенко злорадно смеётся и высовывает язык, пританцовывая, пока Дима, покраснев от вопиющей несправедливости и чужой наглости, замахивается на него ногой. — Вот... Индюк! — Так, блять! — рявкает Шастун, раздражённо выпутываясь из хватки и отстраняясь на два шага. — Че происходит?       Дима с Серёжей встречаются взглядами и только уже хотят начать объяснять на перебой каждый свою точку зрения, как Арсений совершенно невинным голосом их затыкает: — Я же ему ничего не сказал. — А, — Сергей сразу же расслабляется и отступает назад. — О, — Дима отпускает чужую руку, выпрямляясь и выравнивая тон лица. — Ну мы пойдём тогда, — Матвиенко спиной отходит ближе к беседке, воровато улыбаясь и чуть не подскальзываясь на мокром газоне, но вовремя успевая сбалансировать руками тело. — Да, мы, пожалуй, пойдём, — Позов так же быстро ретируется, подхватывая того за руку и таща за собой.       Антон в недоумении прослеживает за ними взглядом, а после смотрит на Попова, на что тот только приподнимает ладони вверх, как бы говоря: «Ничего не знаю», разворачивается, закинув руки в карманы своих леопардовых штанов, и уходит к Чепурченко с Кристиной.       Антон щурится, ощущая некую подозрительность, витающую в воздухе, и остаётся стоять с открытым в возмущении ртом. Спелись. Все спелись, а его в хор не берут. Вот только правда все равно рано или поздно вылезет наружу, так что он ещё успеет посмеяться.       Он уходит в дом, чтобы поставить телефон на подзарядку, отнести горшок с цветком на кухню, поговорить с менеджером, интересуясь, хватило ли всем комнат и нет ли проблем, после чего выходит во двор, помогая своим непутевым друзьям с мангалом и жаркой стейков, за которыми, оказывается, кто-то успел сгонять в ближайший магазин на выезде. Точно говорят: «Вижу цель, не вижу препятствий». Внутри полным-полно разнообразной еды на любой вкус и цвет, а этим шашлыка захотелось.       В какой-то момент Антон даже чувствует себя воспитателем среди кучи подростков, раз за разом предотвращая то одно, то другое происшествие. Ребята напились, повеселели, расслабились, да ещё и свежий воздух ударил в голову, подначивая их на всякие глупости, из-за чего они то к Славе прицепятся, пытаясь разузнать его секреты, то к Арсению, Сергею и Кристине пристанут, уговаривая на спарринг, чтобы выяснить, кто круче, то ещё каких опасных флэшмобов и развлечений придумают.       Антон почти не пьёт, только изредка потягивает пиво, стоя возле деревянной балки у беседки и следя внимательно то за мясом, то за разбушевавшейся детворой, и иногда лишь беззвучно посмеивается. С ним рядом зависают Дрон и Джабраилов, и он разговаривает с ними о футболе, обсуждая последний отгремевший матч.       Погода стоит безветренная и молчаливая, а небо испещрено звездами. Антон думает, что несмотря на воцарившийся беспорядок и суматоху, коих дачный участок не видел уже много времени, все же было хорошей идеей позвать всех сюда. Невероятно приятно наблюдать за весёлыми и довольными лицами своих друзей, за их ребячеством и улыбками, а ещё слышать их громкий смех и радостное щебетание. В который раз становится понятно, как много их счастье значит и как много он готов отдать за то, чтобы они выглядели вот такими вот счастливыми. Антон делает глоток пива, трогательно улыбаясь. Помимо прочего, ему так же очень приятно видеть, как хорошо вписались Арсений, Серёжа, Кристина и Слава в их дружный коллектив. Его ребята наконец смирились с их присутствием и никто больше не пытается никого задеть или спровоцировать, остались только безобидные подколки и добрые шутки.       Когда мясо с аппетитной дымящейся корочкой раскладывается по тарелкам, все бегут в беседку за стол, усаживаются по местам и гремят посудой, разбирая лакомство. Вот только не вовремя выясняется, что на куриные крылышки не хватает углей и поэтому кто-то должен сходить в лес и собрать ещё палок. В первую очередь отправляют тех, кто вообще придумал запалить мангал. Однако Заяц и Шевелев уже почти в стельку пьяные, и закрадываются сомнения, что если они и пойдут за розжигом, то обратно не найдут дорогу. Больше желающих посетить тёмную отпугивающую своим мрачным видом лесополосу не находится, но когда Антон решает, что ну и хрен с этими крыльями, с места неожиданно встаёт Позов. — А я хочу курицу! Пойдём, Арс, — заявляет тот, протискиваясь во двор через других сидящих. — А че Арс сразу? — Арсений, удобно примостившийся в самом краю беседки, спрятавший голову в капюшон и пережёвывающий кусочек сыровяленой колбасы, возмущенно вскидывает глаза.       Антон глядит на него, мешая палкой догорающие угли, и тянет улыбку с его этого причудливого вида. Тот даже куртку застегнул, явно знатно так подзамерзнув. По его расслабленному и опьяненному крепкими напитками лицу заметно, что он совсем не хочет никуда идти, и Антон только собирается героически одёрнуть Диму, сказав, что сам пойдёт с ним, как тот его перебивает. — Потому что все остальные ссутся, а мы с тобой крутые, — весело заявляет Позов, получая насмешливые подколки со всех сторон и поджопника от Макса, мимо которого он проходил. — Мы с тобой крутые, — согласно кивает Арсений на безупречный аргумент, вытирает руки салфеткой и встаёт с лавки. Он продирается наружу, перекидывает руку через плечи Димы, и они нерасторопно уходят в закат.       Антон усмехается, прослеживая за этой полупьяной двоицей взглядом, и снова принимается за поддерживание углей. Он ловит себя на мысли, что уже привык к тому, как те поладили. Хоть до сих пор и не до конца понимает, как так вообще вышло. Он знает, что Дима по своей натуре относится ко всему гораздо проще, чем он сам, но все равно странно, с какой лёгкостью те нашли общий язык, когда как все вокруг из его ребят только и делали, что шарахались от Попова. Однако, чтобы там ни было и какие бы тёплые чувства Антон не испытывал к Арсению, своего лучшего друга он ему все равно не отдаст. Димка его товарищ, и пусть даже не пытается занять его место!       Арсений с Димой тем временем выходят со двора и бесстрашно направляются прямиком в тёмный густой лес, предварительно включив фонарики на телефонах. Свет высоких бетонных столбов тоже помогает им в их импровизированном походе, освещая заросли в самом начале пути, но становясь тусклее и вскоре совсем увядая с каждым шагом вглубь. Весёлые голоса ребят пропадают ещё раньше, оставаясь падшим ориентиром позади, а ветки вокруг, как и ночь, все сгущаются сильнее и сильнее, хрустят под подошвой вместе с иголками и шишками сосен и елей. — Главное не заблудиться, — говорит Арсений, оглядываясь назад, где мазайчатую крышу коттеджа уже почти не видно из-за высоких деревьев. Он держит два телефона с фонариками, освещая им обоим заросшую травой тропинку, с которой Дима подбирает палку за палкой и иногда шумно радуется особо крупному улову. — Мы все время прямо шли, так что не боись. — Знаешь, — заумно произносит Арсений, снимая с лица налипшую паутину и пренебрежительно морщась, — есть такая теория, что лес, ну или лесные духи, специально искажают пространство, чтобы люди блуждали и не выходили обратно. — Ага, леший следы заметает, потому что людоед, — смеётся Позов, держа в руках уже целую стопку хвороста для розжига. Он останавливается и выискивающе осматривается по сторонам.       Кусты и деревья стоят голые, и из-за этого лес кажется как на ладони. Если бы ещё не окружающая ветви темнота, можно было бы увидеть на километр вперёд. — Нам уже хватит палок. Ещё немного и можно будет целую хижину построить твоими стараниями, — Арсений так же разглядывает местность, а потом надолго залипает на полной луне, висящей огромной жемчужной бусиной на безупречно черном небе. До города далеко и поэтому ничто не перебивает его глубокий цвет. — Красиво и немного пугающе, — делает вывод Позов, тоже задрав голову вверх. — Ага, кажется, что вот-вот где-то должны завыть на нее волки, ну или оборотни, тут уже как повезёт. — Их не существует, — выпускает смешок Дима, глядя с открытым ртом на все великолепие природного светила. — Иначе мы с тобой уже были бы прекрасным ужином для них.       Арсений прокашливается и, поежившись от холода, оглядывается по сторонам. Теперь фонарики привносят в атмосферу больше жути своим одиноким светом среди непроглядной тьмы, словно бы ориентир для всей исторически сложившейся и обитающей в лесах нечисти, а шумящие дряхлыми скрюченными ветками деревья и другие невнятные звуки, которые долетают до слуха, навевают собой незамудренное начало среднебюджетного фильма ужасов. — Конечно, ни оборотней, ни вампиров не существует, но в страшилках именно с такого диалога начинается бурное развитие сюжета, чтоб ты знал, — язвит Арсений, отгоняющий глупые мысли. Его так просто не напугать какой-либо нежитью! Он её достаточно и при свете дня наблюдает.       Дима нервно смеётся, сжимаясь с протяжным «Бррр» и крутя головой. — Ты вот сказал, и как-то не по себе сразу стало. — Пошли отсюда, — устало вздыхает Арсений, — а то я скоро начну подозревать, что ты меня специально подальше в лес уводишь.       Позов загадочно хмыкает и медленно поворачивается к нему, смешно в свете фонариков играя бровями и улыбаясь. — Это был мой план с самого начала, — нарочито ласково и скрипуче говорит он, на что Арсений смеётся. Однако веселится тот недолго: уже через мгновение слишком резко меняется в лице, встревоженно замирая. — Стой, ты это слышал? — перебивает Арсений всю театральную сценку, резко дернув телефонами и светом от них в стоящие за своей спиной кусты. — Ага, щас. По-твоему меня так просто напугать? — тянет губы в кривой улыбке Позов. — Я не шучу. Ты серьезно не слышал? — спрашивает Арсений, напрягшись. — Да харэ, блин! Ну че ты начинаешь? — растеряннее говорит Дима и упирается взглядом в небольшую гущу молодых пушистых елок, расположившуюся чуть подальше от них на пригорке.       Какое-то время в округе стоит абсолютная тишина, прерываемая лишь шумом ветра, запутавшегося в ветках, а потом вдруг неожиданно раздаётся отчетливый треск палок, как будто кто-то большой подминает их под себя. — Твою ж мать! — Кто это?! — Арсений пятится назад и, выставив вперёд руки, двумя телефонными фонариками светит в сторону сгустка молодых елей. — Я ебу? — бормочет Позов, крепче обняв жменьку хвороста. — Это ты там что-то про начала ужастика заливал! Нахуй ты вообще это сказал?!       Треск палок раздаётся совсем близко к краю прилеска, и они оба чуть ли не вскакивают от неожиданности, дернувшись назад. — Твою мать, — матом вскрикивает Арсений, крепко хватая Диму за рукав и оттаскивая мелкими шажочками обратно к дороге и безопасности. — Медведь? — спрашивает тот, прихватывая хворост руками ещё сильнее, то ли чтобы не выронить, то ли готовый отчаянно защищаться. — Тихо, — шикает Арсений, внимательно следя за шевелением темных иголок и подбирая из-под ног огромную палку. — Может, лось? Олень? — Хуень! Это мы будем оленями, если сейчас не свалим отсюда, — Арсений берет чужой локоть в пальцы.       Они оба готовы рвануть что есть мочи, вот только никто не решается сделать первый шаг, боясь после стать объектом для подколок. Однако уже через минуту в елках раздаётся настолько шумный и грозный треск проламывающейся под чьим-то весом земли, что, кажется, их в этот же момент вылетающие со рта отборные маты могли услышать и в другом конце поселка. Страх заполняет клетки мгновенно, но Арсений реагирует не так быстро, как Дима, который резко поворачивается и вписывается в его грудь. Он толкает его ладонями, крича бежать, а когда Попов под напором делает шаг в сторону, Дима спотыкается о его ногу, и они, впопыхах запутавшись в своих же конечностях, вместе кувырком падают вниз, прямо в кучу обвалившихся с клена гнилых листьев. В это же время из елок выбегает небольшая стая молоденьких кабанчиков, со скоростью света уносясь куда-то в темноту и наверняка испугавшаяся людских голосов ещё сильнее, чем они их.       В лесу снова воцаряется прозрачная тишина. — М-да... — поражённо хмыкает Арсений, лёжащий спиной на холодной земле и сложно смотрящий в звёздное небо, придавленный весом не шевелящегося Позова, да ещё и в завершение весь усыпанный его выроненным хворостом. — М-да, — неловко повторяет Дима и неуклюже сползает с него, собирая разбросанные палки. — Ну... сука, — Арсений выпускает смешок и продолжает, поверженный, лежать на спине, рассматривая луну, которая, наверняка, заодно с ухохатывающимся на ветке филином уссывается с этого представления. — Какой... — Да, — заканчивает за него Дима, смятенно поджав губы и подобрав последнюю палку, после чего встаёт и протягивает ему ладонь.       Арсений поднимает половину туловища с земли и мотает головой, глядя в пустоту впереди себя и снова озадаченно усмехаясь. Он не верит, что это произошло с ним на самом деле. То есть его, бесстрашного наёмника, который как-то сиганул с небоскрёба, надеясь лишь на божью силу, сейчас... нокаутировала кучка кабанчиков? — Блять! Какой... — Да, — снова коротко заканчивает за него Дима, согласно качнув головой и явно тоже проводя в мыслях какие-то свои параллели.       Арсений опускает голову и пару секунд глухо смеётся, прячась за тёмными прядями волос, потом вздыхает с протяжным воем и обхватывает чужую ладонь, наконец поднимаясь на ноги и оглядывая себя. — Ты только это... — Никому. Ни одной живой душе, — безупречно понимает его с полуслова Позов и тоже принимается отряхивать свою одежду, однако в отличие от Арсения, у которого плащевая ткань куртки, на нем серое пальто, что теперь все в сухих листьях, иголках и мху. — Если что, найдём лешего и отпиздим. — Так это он нас за твоё неверие и наказал, дурак, — Арсений, подобрав с земли телефоны, помогает ему с чисткой. — Это все ты со своими страшилками! — контраргументирует Дима, состроив важное лицо, — если бы ты так не нагнетал, я бы не испугался! — А как же, — звонко хохочет с него Арсений, чуть ли не хватаясь за живот, — видел бы ты свои глаза! Я думал тебя инсульт взял. — Слышь, блин, на себя бы посмотрел, дрожал, как младенец без одеяла, — старательно держит серьёзный вид Дима и, вручив ему стопку хвороста, показушно обиженно топает вперёд по тропинке, а точнее чуть ли не бежит по ней, боясь с концами оставить тут своё достоинство. — И то верно, — не упирается Арсений и тоже, опозоренный и обесчещенный парой тройкой кабанов, бредёт к выходу из леса.       Когда они возвращаются, то оказывается, что их старания и геройский подвиг уже никому не нужен, так как мангал давно потух и его убрали, решив всё же с курицей не заморачиваться, да и все ребята, предварительно забрав еду со стола, свалили в дом отогреваться, а проходящие мимо Кристина и Олеся упрекнули их за то, что они там слишком долго провозились, как будто лес не за забором, а за третьим поселком находится. — А вы точно палки собирать ходили или чем-то другим занимались? — хохочет Серёжа, когда только замечает их у беседки, и поигрывает бровями. С ним остался только Антон, курящий у перил и тоже любопытно разглядывающий их потрепанный вид. — Кабана пытались поймать, — недовольно отвечает ему Дима, подходя к столу и наливая в чей-то пустой стакан оставшуюся каплю мартини, чтобы заглушить стыд от произошедшего фиаско.       Арсений не выдерживает и тихо смеётся. Он останавливается возле ступенек, теперь в нормальном освещении отряхивая с одежды последнюю налипшую грязь, и отвлекается, поднимая глаза, когда Антон молча подходит к нему, оглядывает с какой-то странной сострадальческой теплотой в глазах и снимает с его волос пару зацепившихся иголок и травинок, после чего, зажав сигарету в зубах, забирает палки из его рук и отходит в сторону, чтобы оставить их возле гаража.       Арсений так и остаётся стоять на месте, провожая его долгим немного смущенным взглядом, пока из дома не вываливаются пару ребят, решивших покурить. Они выцепливают уже возвращающегося к беседке Антона, и тот уходит с ними к яблоне, составляя компанию, а позже к ним присоединяется и Дима.       К ночи совсем безжалостно холодает и не спасает даже тёплая одежда. Пальцы и лицо жжёт пронизывающий мороз, не позволяя их согреть ни в карманах, ни в капюшоне, поэтому Арсений, пошептавшись пару минут о делах с Серёжей, сбегает от него внутрь дома, в выделенную ему комнату под самой крышей.       Комната оказывается невероятно уютной и теплой, совсем не похожей на всю ту утонченную элегантность и строгость, присущие всем остальным помещениям в коттедже, а Арсений успел заглянуть к Славе и Кристине по дороге. Здесь все совсем иначе, как будто бы больше жизни и деталей, говорящих о её владельце. Вдоль главной стены — панорамное окно во всю высоту с автоматическими молочно-белыми шторами. За стеклом открывается вид на поле и звёздный горизонт, далекие фонари которого отражаются в глянцевых поверхностях интерьера. Рядом — стильное терракотовое кресло, небольшой кофейный столик с MacBook и какой-то толстой книгой, небрежно раскрытой на середине главы. Все освещение продумано до идеала: точечные светильники на белоснежном навесном потолке, ласкающий глаза свет от дизайнерского торшера в углу, встроенные LED-полосы по краям стен. Единственный широкий шкаф, стоящий у двери в гардероб, оснащен гладкими нежно серыми панелями, без ручек — минимализм, доведённый до совершенства. Стены тёплого серого оттенка сочетаются с текстурами натурального дерева и стекла, и каждая мелочь в них безупречно выверена: ни одной лишней детали, ни одной открытой проводки.       Однако сильнее всего Арсению приглянулась кровать: широкая и покрытая серебряным пастельным бельём. Она была с плавающим эффектом, будто парила над полом, и подчёркивалась мягкой, почти незаметной подсветкой по периметру.       Рассмотрев каждую деталь доставшейся ему комнаты, Арсений приходит к мысли, что она либо раньше принадлежала Антону, либо тот живёт в ней сейчас, потому что каждая мелочь здесь незамысловато намекает о его присутствии, не говоря уже о гардеробной с его вещами. Этот вывод немного обескураживает, и Арсений сбегает от него в душ, однако именно там находит ещё больше доказательств в виде пены для бритья, бритвы, гелей для душа, одеколонов и прочей разной гигиенической утвари, совсем не оставившей сомнений, что комната принадлежит Антону.       Арсений даже на мгновение думает, что Карина что-то напутала, показывая ему куда идти, но, став под горячие капли воды и подумав ещё немного, все же решает, что Антон сделал это специально. И, наверняка, у него были для этого свои причины, помимо очевидного намёка провести ночь вместе. Хотя отрицать, что это было бы неплохо, глупо.       Арсений все ещё пытается сопротивляться, пытается упрямо отгонять ненужные чувства, мыслить здраво и трезво, но Антон каждый раз его обескураживает все больше и больше. Ему хочется довериться. Ему хочется открыться. В него хочется провалиться с головой. Впрочем, в другой жизни он именно так бы и поступил, но в этой все настолько неправильно и уже изначально испорчено, настолько обременено обстоятельствами, что кажется, порочный круг уже никак не разорвать, и для Арсения нет большего несчастья, чем счастья быть с ним.       Быть с ним...       Звучит, как что-то тёплое. Как плед в дождливую ночь, как кружка чая, после возвращения домой, как во всю работающие батареи в лютый мороз за окном, как горячая ванна для уставшего тела, как родные руки, согревающие твои замерзшие пальцы. С Антоном — тепло и спокойно. С ним — хорошо и комфортно. С ним чувствуешь все то, что чувствовать не заслуживаешь, но все равно тянешься, потому что стоять вдалеке невыносимо.       Арсений пытался, много раз. Он правда пытался держаться на расстоянии, но Антон всегда улыбался ему, широко раскрывал руки, так и говоря всем видом: «Беги, ну чего ты стоишь?», и он срывался, и правда бежал в эти объятия, потому что в них не было боли, в них не было мрака, в них не пробивалось все то, что преследует его многие годы.       Теплоту в груди от чужой заботы почти сразу заполняет тревога. Цепочка мыслей снова приводит в неприятные события, потому что они все взаимосвязаны, как тюремная колючая проволока, и Арсений прислоняется лбом к мокрой стенке душевой кабинки, вновь и вновь прокручивая в голове проклятие на пошарпанной подъездной стене. И вся проблема в том, что оно слишком сильно походит как на правду, так и на его бред, а трезво разобраться в ситуации не дает страх: он равнозначно боится как и того, так и другого.       Когда Арсений выходит из ванной, закончив с водными процедурами, то все же решается и набирает Алекса.       Гальцева, на пропущенные звонки которого он так и не ответил, он игнорирует. Потом как-нибудь лично с ним поговорит. Сейчас нет желания, и он не обижен на него, нет, того можно понять, просто зол и не хочет ранить своими грубыми словами. Пусть его немного отпустит, и они смогут здраво обсудить это решение сыграть в молчанку с мыслями, авось, прокатит. К слову, совершенно неправильное и навлекшее ещё больших проблем своим исходом. Если старый друг так не хотел, чтобы он узнал правду, мог бы и лучше постараться. Мог бы сделать больше, чтобы они с Антоном не сближались, либо же изначально рассказать обо всем, когда тот ещё ничего не значил для него. Но Гальцев эгоистично оставил последнее слово за судьбой, и Арсений чертовски зол на него за это. — Привет, — здоровается он, когда в динамике слышится чужое «Алло?». — Ух, ничего себе! — удивляется Алекс в усмешке. — В этот раз ты даже поздоровался! Чем же я заслужил эти лишние шесть букв? — Я сейчас отключусь, — Арсений строит недовольное лицо, устраиваясь задницей на бежевую тумбочку и глядя в окно впереди себя, отражающее свет комнатных ламп в темноте простора поля и леса. — Говори, что надо, — дерзит динамик.        Арсений прикрывает глаза, вздыхает и матерится про себя, уже сомневаясь во всей этой затее и в том, стоит ли рассказывать о случившемся. Он не боится, что тот непосредственно может донести все Юрию Николаевичу, хотя и это будет погано, скорее смущают их сложные отношения, не располагающее к обмену какой-либо информацией и советами. Однако Алекс — единственный непредвзятый человек в его жизни, который точно не станет жалеть и успокаивать. Кто угодно, но не он. И это понимание своей однозначностью вбивает последние клинья в решимость.       Арсений ещё раз вздыхает, облизывает слишком сухие губы и рассказывает как на духу о пророчестве на стене, словах Власова и своих предположениях. — Ну. Что думаешь? Я схожу с ума? — спрашивает он, уже заранее предвидя колкие шуточки в свой адрес, когда молчание по ту сторону слишком затягивается. Он осматривается по бокам, ища, чем бы занять от нервозности руки, и берет с той же тумбочки, на которую присел, золотые часы из прозрачной каменной подставки. Выглядят они как нечто по стоимости не уступающее этому дому, и поэтому он острожно кладет те обратно, отодвигая подальше от себя, чтобы ненароком не упали. Хватит с Антона и той вазы, что жестоко и безжалостно уничтожили Дима с Сергеем. Вот же дураки, и что только не поделили? — Ты мне позвонил, чтобы спросить совета? — наконец подаёт голос Алекс, — пожалуй, запишу это где-то. — Понятно, — Арсений убирает телефон от уха, жалея о том, что поддался безысходности. — Ну стой, погоди, ладно, — громко смеются в трубке. — Ты единственный, кто сможет ответить объективно, как есть, не преувеличивая и не смягчая, поэтому позвонил, — сжато объясняет Арсений, вертя в руках небольшого фарфорового дракона, тоже подобранного с тумбы. Вообще здесь много чего интересного есть, если приглядеться. Как, например, стеклянная фигурка человечка, что точная копия Антона. — Мне лестно это слышать, — усмехается Алекс и снова замолкает на пару мгновений, после чего ровнотонно говорит: — Ты конечно сумасшедший, но на с ума сошедшего не похож. Я думаю, что ты и сам прекрасно знаешь правду, просто боишься её признавать. Ведь тебе легче думать, что это шиза, чем поверить в то, что Александр реально жив. Судя по вашим с дядей рассказам, тот был очень умен. Он мог специально стереть надпись, чтобы ты начал сомневаться в себе и походил на ебанутого в глазах окружающих. На твоём месте я бы разобрал стену на молекулы и убедился, что надпись там действительно была. Следы в этой жизни оставляет все, как бы кто-то не старался их стереть.       Арсений задумчиво хмыкает и зачем-то кивает, поднимая хмурый осознанный взгляд к потолку. Это то, что ему и было так необходимо услышать. Все-таки не зря он позвонил. — Спасибо, правда, — искренне благодарит он, уже во всю размышляя, через кого можно достать улики. Нужен кто-то безупречно разбирающийся в подобных делах и химии. — Ой, давай только без ванили, — небрежно отмахивается Алекс, судя по мелодичной музыке на заднем фоне, находящийся то ли в кафе, то ли в ресторане, — как только что-то узнаешь, позвони. Мне тоже интересно, у тебя реально крыша поехала или пора готовиться к восстанию роботов, — и сразу же отключается, даже не попрощавшись. — Ладно, — произносит Арсений уже в пустоту и долго крутит айфон в руках, все ещё раздумывая над тем, к кому может обратиться со своей необычной просьбой.       Раньше у него бы не возникло проблем, кому позвонить. Впрочем, был бы он сейчас в Америке, тоже, но когда ты возвращаешься на родину спустя десять лет, за это время ни разу не выйдя на связь со старыми друзьями, задача во многом усложняется.       Перебрав и отсеяв половину знакомых, Арсений все же вспоминает про давнюю подругу, которую по молодости не раз ловили за изготовлением всякого разного и которая уже тогда знала слишком много для обычного подростка, а после благодаря удачным связям ставшая отличным биохимиком. Не понятно, работает ли она в этой сфере сейчас, но ее знаний должно хватить с лихвой, чтобы помочь ему разобраться. Не без труда отыскав нужный контакт через пару тройку других людей, которых пришлось дёрнуть, он наконец звонит Алёне. Девушка сначала долго не может понять, кто он и что от неё хочет на ночь глядя, но после десятиминутной биографии и пересказа их общих моментов, до неё все же доходит. Алёна бодро соглашается поучаствовать в этом занимательном эксперименте, когда слышит внушительную сумму благодарности, и убеждает, что для неё такое раз плюнуть, занималась делами и посложнее.       Арсений, довольный собой, уже почти заканчивает с ней говорить, как двери осторожно открываются и в появившийся проем протискивается чужая светлая макушка. — Арс? Можно?       Антон зависает, ожидая разрешения и смотря как Арсений, оперевшись своей потрясающей леопардовой задницей о тумбочку, общается с кем-то по телефону, и единственное, что ему хочется сделать, так это прислонится щекой к какой-нибудь поверхности и стоять так сто часов, элементарно за ним наблюдая. И это он ещё не много выпил, всего-то две бутылки пива за весь вечер, а его уже настолько сильно мажет. В общем-то, возможно, что пиво здесь совсем и не при чем, а все дело в витающем по воздуху... притяжении. Настолько ярком, громком и торжественном, что отпираться, бежать, прятаться от его существования — совершенно бесполезно. Оно в каждом взгляде, движении, жесте, в мыслях и на языке, жжется привкусом поражения, полной капитуляции и сложенными копьями ненависти. — Это твой дом, Антон, и твоя комната, — шепчет Арсений, на мгновение оторвав айфон от уха, после чего продолжает диалог: — Алён, если нужно будет там все разгромить, громи, я все улажу, только найди мне доказательство любой ценой. Конечно, — он тихо смеётся, — ты же знаешь, за мной не заржавеет. Договорились. Прости, что потревожил так поздно. Хорошо. И тебе. Пока.       Антон наблюдает, как Арсений кладёт телефон рядом на деревянную поверхность, а затем задумчиво мрачнеет, упираясь взглядом в паркет и кусая губы. — Ты в порядке? — спрашивает Антон, закрывая за собой двери на защелку.       Он в пару шагов подходит ближе и останавливается напротив. Ему не хочется думать, что опять стряслось что-то плохое, поэтому он настойчиво заглядывает в омраченные голубые глаза, прощупывая почву. Он по нему скучал и ждал поздней ночи, чтобы просто вот так побыть вдвоём, в его присутствии. Хотел спросить, все ли в порядке, и теперь почти отчаянно наслаждается любой секундой их взаимодействия. — Пока не знаю, — вздыхает Арсений. Он обхватывает руками края тумбочки по бокам от себя и смотрит прямо на него, а его взгляд плавно меняется: становится чуть спокойнее и нежнее, пряча ледяные шипы под пуховые шапки сверкающего снега. — Что-то ещё случилось, пока меня не было? — со всей серьёзностью осведомляется Антон, сдерживая себя в руках от этой необычной перемены. Тот на него так искренне нежно никогда ещё не смотрел. Осторожно, вдумчиво, скрытно, насмешливо, выискивающе, как угодно, но не настолько открыто, не так явно и без стеснения. Интересно, почему именно сейчас? — Личные вопросы, ничего важного, — отмахивается Арсений и сильнее стягивает края тумбы пальцами, словно бы теряясь под его выпытывающим взором. Он немного оседает вниз и рвано вздыхает, стараясь не терять из виду последнее расстояние между ними. Уж слишком широкоплеч и высок силуэт, закрывающий его от всего остального пространства.

— Личные вопросы? — ведёт бровью Антон, становясь так, что его ноги задевают чужие коленки. Сука, он бы эти личные вопросы... — Ревнуешь? — играется Арсений, вскинув подбородок, но ни грамма высокомерия и надменности, скорее отчаянная попытка не потерять лицо. Он прижимается к тумбочке плотнее и отстраняется корпусом назад, когда как Антон, наоборот, прожигая его все ещё слишком серьёзным для всей ситуации взглядом, наклоняется вперед. — А ты хочешь? — спокойно и бесстрастно вопрошает он, придавив широкими ладонями его бедра, а сам все пытается утихомирить внутри горючий яд, начавший потихоньку вскипать ещё после слов Волчанского и его гребаной улыбки. Хотя она, наверное, обыденное последствие встречи с Поповым. И как в руках себя удержать? Внутри с каждым разом всё больше колотит, как отборным молотком по отбивной. — Кто не ревнует, тот потом не занимается страстным сексом, — мурчит тем временем Арсений, растягивая губы в обворожительной улыбке, которую Антону тут же хочется сорвать. — Но не бери в голову, котёнок, мне просто должны помочь в одном запутанном деле. — Ммм, дела, работа... — Антон наклоняется совсем близко к его щеке, не выдерживая, и вдыхает запах кожи, что-то между мелиссой и горьковатой свежестью лемонграсса. Кто-то явно позаимствовал его гель для душа. Он отрывает пальцы от чужих бёдер в с ума сводящей леопардовой ткани и проводит ими от его тонких запястьев до самых плеч, после плавно их массируя. — Расслабься, Арс, переключись на что-нибудь другое. — У тебя есть какие-то конкретные предложения? — ведётся тот, прикрывая глаза. — Одно есть, — тихо усмехается Антон, разглядывая его длиннющие ресницы, — но только если ты перестанешь думать о всякой ерунде. — Так отвлеки меня, — бросает вызов Арсений, сверкнув глазами. Он дышит глубоко и не двигается, позволяя широким ладоням беспрепятственно оглаживать и сминать любую часть тела. — С удовольствием, — Антон слабо улыбается, больше неосознанно, и ползёт губами по его подбородку. Совсем опьяненно, невесомо он очерчивает контур его лица, от которого невозможно оторваться и которое не выходит у него из головы ни на одну чёртову минуту, и чувствует себя жаркой саванной, наконец дождавшейся дождя.       Он прикрывает глаза, полностью отдаваясь этому ощущению, невыносимо сдавливающему грудную клетку. Так глупо и смешно, но для него Арсений в такие моменты кажется чем-то хрупким, неосязаемым, возвышенным, словно лист фольги, мнущийся от любого касания, походит на что-то редкое, вот-вот и растворится в его грубых пальцах, которым только рукоятку пистолета бы держать, а не его упругие горячие бедра, нежные запястья и румяные щеки. И дело не в физической подготовке того, не в подтянутом теле, не в боевых навыках и не в сложном упрямом характере, а в том незримом, что трепещет и вспыхивает жерлами вулканов прямо в груди. Антон рядом с Арсением горит и его то в холод, то в пот бросает, потому что с некоторых пор он до чёртиков боится потерять это хрупкое чувство, с которым жизнь полная мрака и одиночества, обыденных пресных связей и эмоций, снова наполнилась яркими красками, загорелась как гирлянда и осветила разноцветными фонариками все внутри.

Целуй меня, пускай

видят этажи

Как мы с тобой

счастливые тонем во лжи

— Антон... — Арсений касается ладонями его плеч, поднимает голову вверх и прикрывает глаза от терпкого удовольствия, когда открытые влажные губы медленно спускаются к его шее, — и все же я про то, что было с утра... — Я же уже сказал тебе, — Антон отстраняется и поднимает на него глаза, где совсем ничего не видно за черным зрачком, только чужое отражение, как в маленьком зеркале, — мы оба в прошлом делали много чего плохого, так складывались обстоятельства, нужно было выживать, — он поправляет рукой его обсидиановую прядь волос, аккуратно заправляя её за ухо и поглаживая там же, — ты мне хотел рассказать, а я сделал свой выбор, уважай его, пожалуйста. Вся ответственность с тебя снята. — Во-первых, я просто хотел ещё раз извиниться, что был груб, а во-вторых, даже если я не соглашусь, ты же меня все равно уже не отпустишь, верно? — Арсений перехватывает его запястье, не давая ему ускользнуть вниз. — А ты смекалистый, когда надо, — со смешком говорит Антон и вновь касается раскрытыми губами его подбородка, стараясь отвлечь от всего бесполезного. Его вообще не интересует ничего в данную минуту, только Арсений и только наслаждение, которым хочется, чтобы пропитался весь воздух в этой комнате и каждый миллиметр изможденной кожи, так давно жаждущий близости именно с этим человеком. — Ещё я хотел предупредить, что потом ты будешь жалеть обо всем и проклинать меня, а мне не будет тебя жаль, ведь ты сам сделал этот выбор в мою пользу, — совершено бесстыже предупреждает Арсений, охотно подставляясь влажным ласкам и забираясь пальцами под его чёрный свитер. Он проводит по кромке джинс, заныривает холодными подушечками чуть внутрь и оставляет их там греться. — Потом, обязательно, солнце, — чередуя слова с поцелуями по коже, выдыхает Антон. — Ты закончил? — Да, — Арсений дергает его на себя за шлевки, ловя, а после пылко и мокро вторгаясь в его рот. Он снова забирается под свитер, с нажимом проводит пальцам по его спине, перебирается на талию и крепко сжимает её.

      Антон безудержно и жарко отвечает ему на поцелуй, переплетает их языки, прикусывает тонкие губы, а руками беспрерывно гладит то его покрасневшее лицо, то сползает к бедрам и заднице, и распаляется сильнее, чувствуя, как дыхание совсем сбивается, вырисовывая в груди все новые и новые закрученные пируэты. Он тонет в контрасте холодных пальцев по разгоряченной коже и горьковатом запахе, витающем повсюду, растворяется в них, как сахар в кипятке, и больше не соображает.       Антон кладет ладонь на пах Арсения и сжимает, всем нутром впитывая его первый тихий стон и ощущая жар под пальцами даже через чужие леопардовые штаны. Накрывает как в самый пик пубертата, и он, пьяный от происходящего, отрывается от губ Арсения и уверено спускается перед ним на колени. Его ведёт, прошибает, как уже слишком давно не было от близости с кем бы то ни было, и это становится очередной галочкой в недавно возникшем списке под названием «Очевидные признаки страшного чувства на в... ». — Прости, если что, я давно не практиковался, — хрипло предупреждает он, хватаясь за резинку невыносимых леопардовых штанов. Он весь вечер пожирал их взглядом и наконец дорвался до того, чтобы их снять. — И насколько давно? — интересуется Арсений. Он так красиво смотрит на него сверху вниз с приоткрытым ртом, что дыхание застывает скулежом где-то в глотке. — С Воронежа, — Антон глядит на него снизу вверх и он правда готов заскулить в голос, потому что взгляд синих глаз в приглушённом розово-фиолетовом свечении что-то вне закона. Добавляет остринки и то, что он давно уже не находился в такой позиции, так же как и не испытывал подобных ощущений от неё. Всегда сам смотрел так томно-пробирающе «свысока», сам с оттяжкой путал руку в чужих волосах, задавая темп, а теперь его мажет настолько, что возбуждением накрывает каждую клетку. Никому другому он бы не позволил увидеть себя в этом уязвимом положении даже и близко, но это же Арсений. Что и говорить? Ни один человек на земле ещё не имел над ним такой власти, как он.

Я вдыхаю тебя жадно

долго и мне мало

— Смеёшься, — Арсений не верит его словам и фыркает, руками вновь уцепившись за края тумбы, словно не было бы её, он бы сполз как капля росы с надломленной травы вниз. — Сейчас сам поймёшь, — Антон уже было приспускает его боксёры вместе со штанами, как тот его одергивает, настойчиво пытаясь поднять. — Тогда, пожалуй, не стоит, — опасливо усмехается Арсений и перемигивает глазами, — он мне ещё нужен. Давай лучше я задам темп. — Такие, как ты, ни под кем не прогибаются, солнце, — уверенно заявляет Антон. Хоть чужое предложение и звучит до жути заманчиво, он все же твёрдо обхватывает бедра Арсения ладонями, не давая пошевелиться. Он слишком сильно хочет. На грани потери сознания. Когда его ещё накроет таким диким желанием взять чей-то член в рот? А от Арсения давно уже дыхание спирает.

Мне с тобой никогда

не безопасно,

но так приятно

— Хочу тебе напомнить, что ты два раза ставил меня на колени, так что это такие, как ты, ни под кем не прогибаются, котенок, — сучит в своей манере не оставлять последнее слово за собеседником Арсений, смотря ему в глаза и коротким движением вздергивая его подбородок пальцами выше. Жест такой волевой, беспрекословный и подминающий под собой, что Антона плавит ещё сильнее от этих новых чувств «вне контроля» и от того, что в сексе кто-то помимо него может забирать власть и управлять процессом, в котором прежде всегда главным и направляющим был он. Для него это в новинку, для него это странно и волнительно, но ему происходящее нравится до чёртиков. Оказывается, эта некая равность по силе возбуждает его сильнее, чем чье-то слепое подчинение.

Давай сразу на газ и

я выбегаю на красный

— Но я уже стою перед тобой на коленях, — безапелляционно произносит он, непоколебимой интонацией ставя точку в данном вопросе, и снова хватается за резинку боксеров перед носом, даже в таком положении заставляя своей стальной уверенностью зарябеть чужие щеки и шею. — И я все же хочу попробовать, — выдыхает он голосом полным энтузиазма. — Ну ладно, дерзай, — недоверчиво бормочет Арсений, смиряясь со своей участью. Он возвращает руки на тумбочку и выжидательно-томно смотрит. — Расслабься, — с усмешкой советует ему Антон, подмигнув, и наконец дёргает вниз его одежду, сразу же лицезря перед своим лицом достаточно крупный половой орган, уже призывно налитый кровью и притягивающий красивым переплетением вен на бледной коже. — М-м-м мг, — вылетает из его губ неоднозначная одобрительная реакция, пока Арсений борется со своим непонятно откуда взявшимся смущением и поднимает голову к потолку, обнажая дергающийся кадык и без конца прикусывая нижнюю губу.       У Антона абсолютно вышибает дыхание от вида плотных вен и влажной розоватой головки, и он чересчур бережно касается ладонью упругой плоти, проводя по всей её ровной длине. Он слышит сверху шумный выдох и мелодично растянутую «м» и, подавшись вперёд, обхватывает член губами, не глубоко, наполовину, облизывая тот во рту и свыкаясь со вкусом горячей кожи под языком.       Арсений весь напрягается и горячо выдыхает, коротко простонав и тут же закусив губу, а Антон никуда не торопится и делает все нарочито медленно, нерасторопно, с оттяжкой и блаженным удовольствием. Его самого вставляет похлеще алкоголя и он старается сделать Арсению приятно, как может, в это же время запрещая себе притрагиваться к собственному жгущемуся об ткань боксёров стояку и отодвигая на второй план тяжелеющее с каждым насаживанием рта желание хоть небольшой разрядки. Он по себе знает, что такой мучительный ритм буквально сводит с ума, но Арсений его не торопит, стойко терпит, даёт время приноровится, изредка лишь тихо стонет или протяжно мычит на выдохе, сдерживая свою более громкую реакцию между плотно сомкнутых губ. Одной рукой тот держится за тумбу, а второй гладит его возле уха, на каждом движении аккуратно и заботливо убирая с лица совсем отросшие пшеничные волосы.       И, все-таки, талант не пропьешь.       Антон быстро впадает в азарт, ускоряется, помогает себе ладонью и вскидывает насмешливо-довольный взгляд на Арсения, когда понимает, что взял нужный темп и научился правильно работать головой по его шумному «блядь», упавшему вглубь глотки стону и кончикам пальцев, уперевшимся в его плечо, а ещё зажмуренным глазам и все тем же прикушенным губам. Антон проводит своим широким высунутым языком по всей длине красиво блестящего от его собственной слюны органа и коротко лижет основание, обводит все чувствительные места, а затем снова берет раскаленный кровью член в рот и начинает насаживаться более глубоко, ускоряясь с каждым новым движением, пока Арсений в какой-то момент судорожно не одергивает его за плечи. — Ты отлично справляешься... черт, — с тяжёлым захлебывающимся в лёгких вздохом говорит он и настырно тянет его на себя, — либо ты мне соврал, либо у тебя ещё одно великое призвание.       Антон, отгоняя ступор от непонимания, почему ему не дали закончить, сжимает его талию ладонью, а губами жарко припадает к шее, пряча красные пятна на щеках от прозвучавшего комплимента. Ему было важно услышать, что он хорошо справился со своей задачей. Если бы его не остановили, он с удовольствием мог бы просидеть за этим увлекательным занятием целую ночь, заставляя Арсения изнывать от оргазма раз за разом. — Обращайтесь, — отвечает он куда-то в изгиб его нежной кожи.

— Обязательно, — Арсений вытягивает шею, податливо подставляясь под ласки, приоткрывает губы и хватает воздух, когда Антон мучительно сильно сжимает его ягодицы, мнет их, проводит пальцами меж, затем ползёт руками по спине, стягивает с него байку и кидает ее куда-то в сторону, обнажая крепкие слаженные мышцы груди и торс, на которые уже давно покушался взглядом, из-за чего теперь даже временно замирает, осматривая все открывшееся безобразие перед собой, посыпанное в завершение кучей родинок, что и правда оказались по всему телу, как будто его создатель доделал последние штрихи и встряхнул над ним кисточкой, измазанной тёмной краской.       Арсений пользуется его забавной заворожённостью и немного неуклюже отталкивает к большой двухспальной кровати, застеленной серебристой шёлковой наволочкой. Он снимает свои мешающиеся штаны, оставляя их на самом краю мебели, и вперемешку с поцелуями помогает избавиться от одежды и Антону, после чего снова толкает его к мягкому матрасу, заставляя упасть на него спиной. Сам он залазит следом и усаживается на его бёдрах, наклоняясь и тут же начиная зацеловать каждый открывшийся миллиметр кожи.       Все происходит так быстро, что Антон поначалу не может определиться на чем сосредоточиться: на с ума сводящих поцелуях, что тянутся запутанной нитью от плеч до края живота, на касаниях своего оголенного и перевозбужденного члена к чужому, из-за чего каждый раз по внутренностям растекается невыносимая сладкая вибрация, на том пошлом взгляде, который метает в него Арсений, отрываясь на секунду от поцелуев, на его этом лопнувшем воздержании и напоре или просто на той блядской позе, достаточной чтобы в одно движение руки кончить.       Антон полностью теряется в ощущениях кожи к коже, вплотную, близко, горячо, и пытается хотя бы не терять из виду свою крышу, так и норовящую слететь. Он подставляется под каждый поцелуй, активно водит руками по спортивному телу Арсения, гладит с нажимом его спину, обводя лопатки, талию, прицельно толкается в его пах своим, заставляя того на очередной дорожке поцелуев по его груди подавиться стоном и отчаянно прижаться губами к рёбрам от наслаждения, прошедшего ударом тока по венам.       Антона и самого нещадно пробирает до мурашек, но он снова и снова плотнее притирается к чужому члену своим, готовый сгореть заживо от этих электрических импульсов. — Твоих рук дело, — хрипло выдыхает он и приподнимается на локтях, когда видит, как взлохмаченная макушка Арсения, закончив с его сосками, зависла над почти незаметной полоской с краю живота. — Ты не хотел меня отпускать. Навалился и лежал, что мне ещё нужно было делать? — виновато-возмущено оправдывается Арсений и со смешной детской эмоцией сосредоточенности проводит большим пальцем по шраму от своего кинжала, словно умоляет его исчезнуть. — Спасибо, что хоть не убил, — фырчит Антон, в каком-то необъяснимом приступе нежности оглядывая эту картину. Он не хотел выбить сожаления или извинения, потому что не держит обиды, сам бы тогда нажал на спуск, если бы тот спонтанно не толкнул ему в ноги стол. — Я хотел, — Арсений отмирает и, шаловливо-слюняво облизав выпирающую тазовую косточку, поднимается к его умиленному таким поведением лицу, довольно улыбаясь и проводя носом по его скуле. — И почему же передумал? — броско ухмыляется Антон, твёрдо нажимая на спину Арсения и заставляя его вжаться в свои губы. Он целует его глубоко и требовательно, длинными руками обвивая туловище почти в два оборота и не отпуская от себя. От переполняющих чувств, которые вырвались на свободу, как дикие просидевшие вечность в клетках псы, ему хочется раствориться в обволакивающем терпком воздухе, а от чужих изгибов не хочется отрываться примерно вечность. Арсений податливый и тёплый, крайне отзывчивый и невероятно гибкий, хотя это стало понятно ещё в том клубе, где он танцевал, ощущается под пальцами как пластилин и легко подстраивается под нужный угол и положение. — А ты почему? — еле выбравшись из его крепкой хватки, чтобы вздохнуть, лукаво спрашивает Арсений. Он отлипает корпусом от его тела настолько, чтобы без труда опустить одну руку вниз и перехватить их уже чуть ли не дымящиеся от возбуждения и истекающие смазкой члены ладонью. — Блять... Пожалуй, оставим этот вопрос без ответа, — быстро вышептывает Антон, промычав еще что-то матерное и изогнувшись в нахлынувшей эйфории от этих искусных движений чужих пальцев и одновременного скользкого трения с другой горячей плотью. — Как скажешь, котенок, — бархатный голос Арсения сочится неземным удовлетворением от произведенного эффекта, ещё немного и кажется, что он вибрирующе замурчит, зажмурив глаза. И кто тут ещё котенок, спрашивается. Он наклоняется и опять втягивает Антона в долгий развязный поцелуй, вытворяя рукой внизу что-то фантастическое: перекатывает в пальцах их члены, трёт их друг о друга, соединяет, разъединяет, обхватывает ладонью и грубо водит по всей длине, притормаживает и нежно гладит головки, играется, точно тот же кот.       У Антона уже саднят губы от непрекращающихся поцелуев, покраснев и припухнув, но он все равно страстно и со всем энтузиазмом отвечает на касания чужих губ, прихватывает и оттягивает то нижнюю, то верхнюю их часть, и не может никак завязать с этим, кажется, с концами подсев на их сладкий вкус. Он ведет открытым ртом по подбородку Арсения, широко лижет его кадык и почти впадает в эйфоричное забытье, когда ощущает, что вот-вот кончит. Он все ещё сжимает и оглаживает в хаотичном порядке его тело и от полного отторжения реальности отвлекает неожиданное осознание, что на Арсении нет почти ни одного шрама, только пара еле заметных и недавно нанесенных. — Почему у тебя нет шрамов? — спрашивает Антон вслух, открыв глаза и попытавшись поймать мутный взор морских глаз, руками выводя линии на плотном рельефе его тела, а после опуская одну вниз и слегка направляя темп. — Убрал их все в Америке, — коротко и с придыханием отвечает Арсений, по лицу которого видно, что ему уже далеко не до разговоров. Ещё совсем чуть-чуть и кто-то из них сорвётся первый. — Отлично дрочишь, много практиковался? — возвращает подстебку Антон, с трудом и глухо выговорив буквы, на что тут же получает лёгкий укус в шею, почти безболезненный и больше профилактический. — Ну ничего себе, — пораженно смеётся он, хватая двумя ладонями покрывшееся испариной лицо Арсения, — это что сейчас было такое? — Я тебя укусил, — невинно отвечает тот, потянувшись вниз и зализав место поражения, как самый порядочный котяра, перед этим цапнувший хозяина когтями. — Это я понял, — мягко и все ещё слегка удивлённо смеётся Антон, на мгновение даже забывая об ускоряющейся на члене руке, — кровь будешь высасывать? — Могу высосать кое-что другое, — Арсений подмигивает ему, показательно грациозно сползает вниз, все это время смотря в глаза, и без промедления обхватывает его член губами. Он не даёт опомнится и что-то сообразить, сразу же уверено и глубоко насаживается, придерживаясь одного темпа, а сам додрачевает себе рукой и не отстраняется, когда слышит сверху еле разборчивое предупреждение, а уже через минуту протяжный стон Антона, которого подкидывает на кровати, как пружину, то ли от этого пошлого зрелища, то ли от мастерства губ, а Арсений только сглатывает его сперму, после облизав мокрую головку, как какой-то сладкий леденец.       Антон уверен, что у него печёт лёгкие не от духоты в комнате, а от того безумного вовлеченного в процесс чужого взгляда и рта, обхватившего его член, и лучше б он вообще не смотрел, потому что неистово дрочить на это воспоминание он будет ещё долго. Антон жмурится от дребезжащей истомы и поглотившей все тело разрядки и сжимает руками пододеяльник, сгребая его в потные ладони, а затем открывает глаза и видит, как Арсений вытирает свою запачканную руку об него же и подползает к его лицу, пакостно улыбается, нависнув, и плашмя проводит по его губам языком. — Извращенец, — ласково фырчит Шастун, утихомиривая разбушевавшееся сердце, после чего не выдерживает стелющегося тепла в груди и резко опрокидывает Арсения на спину, нависая уже сам и целуя как следует: с чувством, с толком, с расстановкой, а в конце так же шутливо облизывает его губы. — Хорош, — хвалит Арсений и смеётся, а уже через мгновение вдруг полностью замирает под ним и совершено повержено глядит в глаза, в своём каком-то нахлынувшем признании и откровении, а ещё так... преданно что ли. Непонятно, как описать то, что заполняет его небесные радужки, но это что-то настолько обезоруживающее и искреннее, что Антону хочется рефлекторно закрыть его веки ладонью, потому что оказывается слишком. Как и осознание, которое припечатывает его резко и безжалостно, когда он, застыв в чужих зрачках ледяным осколком, отчётливо понимает, что из этих глаз уже не выберется.       В недавно возникшем списке в самом последнем квадратике появляется заключительная метафорическая галочка, подводя неминуемый итог, но бежать и прятаться больше не хочется, скорее прижаться к чему-то лбом и позволить уже себе наконец смиренно выдохнуть. — Ты тоже... солнце, — слегка растерянно хмыкает он, выдавливает такую же улыбку, стараясь придать ей более подобающего вида, и откатывается на край кровати, с трудом собирая себя заодно со своей одеждой. Как же много он оставил в этой постели... — Уже уходишь? — тихо спрашивает Арсений, находя свои боксёры и надевая их. — Мне остаться? — Антон, натянув белье, оборачивается к нему, смотря выразительно пытливо. — Ну... Это же твоя комната, — тушуется Арсений, прочистив горло и потянувшись через всю кровать к своим леопардовым штанам, со сто процентной вероятностью не собирающийся их надевать, а скорее желающий спрятать свой взгляд за этим лишним движением. — Ты приехал последним, комнат не осталось, так что, да, я отдал тебе свою, но это не значит, что я претендую на совместную ночёвку. Собирался спать на диване в зале, — ровным голосом произносит Антон, считая нужным прояснить, что он не спланировал все заранее, а так просто вышло, и одновременно забавляется его поведению, ведь давно уже заметил эту странную реакцию у Арсения на все, что касается проявления мелкой заботы и нежности именно от него в его сторону, из-за которых тот сразу же теряется, закрывается в себе, собирается в колючий комочек, как ёжик, и, в любые другие моменты непоколебимо уверенный, мнется в нерешительности. Это и правда в какой-то степени забавляет.       Антон не хочет уходить, совсем, но и остаться не может, пока Арсений сам его об этом не попросит. — Так мне остаться? — с нажимом осведомляется он. — Вчера, — нерасторопно начинает Арсений, пальцами вытягивая болтающуюся рыжую нитку с резинки штанов, которые сложил на коленях, — когда ты провел ночь со мной, это был мой самый спокойный сон за несколько недель, и раз уж есть такая возможность это повторить, почему бы ей не воспользоваться. Тем более, я хотел бы выспаться перед завтрашним днем, но я тебя не обременяю этим, если ты привык спать один, то я уйду. Это все же твоя комната и я не хочу тебя потеснять, да и... — О Боже, Арсений! Просто сказал бы «да», — Антон, до этого смотря на него чуть ли не с приподнятыми бровями от всей этой словесной альтеррерии, фыркает и в одно движение сбрасывает опороченное одеяло в самый край, поднявшись с места. — Такой ты, конечно... чудной, — мягко смеется он, подходит к окну и открывает его на небольшую щелку, так как в комнате слишком жарко, после чего заверяет: — Располагайся, а я попью воды и приду. Тебе принести? — Нет, — жмет губы Арсений, все ещё теребя свои леопардовые штаны.       В комнату просачиваются первые холодные потоки воздуха, и дышать становится намного легче, разгоряченная патока сползает к полу и стелиться в ногах, а Антон, быстро накинув на себя верх и одев тапочки, останавливается возле двери и находит его задумчивое лицо, опущенное вниз. — Че грустный? Хуй сосал невкусный? — шутит он, наблюдая, как голубые глаза, вскинутые на него, сразу же возвращаются в реальность.       У Арсения красиво запутанные пряди волос ложатся на лоб и бликуют в свечении настенных полос, что покрывают кожу плавным переходом цветов и затемняют немного уставший взгляд, в котором все же через мгновение появляются лучики усмешки. — А ты смышленый, хуй был солёный, — хмыкает он, поддержав подкол и заметно расслабившись.       Антон задорно смеётся, шепча «козёл», и со спокойной душой выходит из комнаты. Он правда идёт на кухню, чтобы попить воды, а заодно прихватить с собой подаренный горшок с цветком, раз уж Арсений так благосклонно позволил ему остаться в своей же комнате. По расслабленному, обмякшему телу всё ещё гуляют блаженные импульсы, а ноги холодит блуждающий по полу сквозняк. Дыхание глубокое, но уже не такое тяжёлое, скорее успокаивающее и вновь наполняющее лёгкие кислородом, особенно потому, что в носу больше не раскрывается соцветиями горьковатый цитрусовый запах, из-за которого хочется вернуться обратно в комнату побыстрее, чтобы вдохнуть его снова. Хоть он и принадлежит его собственному гелю для душа, всё-таки на теле Арсения раскрывается совершенно иначе.       Антон вообще поражается, как не сорвался раньше и стойко терпел до последнего, окончательно сломавшись из-за выпитого пива и леопардовых штанов. Вот он, секрет потери выдержки. Они поставили точку в его метаниях касательно этой близости, ногой со всей дури пихнув и так шаткую психику, державшуюся на честном слове. Не было ни единого шанса устоять сегодня перед ним. Собственно, он ни капли не жалеет. Его до сих пор внутренне потряхивает от того крышесносного наслаждения, которое он испытал и надеется, мысленно скрещивая пальцы, что ещё не раз испытает. Ведь он уже и забыл, каково это, когда секс — не просто телесная потребность, а эмоции и желание близости на больше чем молекулярном уровне и не с кем попало, а с человеком, который незаметно крутанул восприятие всей его жизни на триста шестьдесят градусов.       Когда Антон спускается на первый этаж, вознесённый и умиротворённый настолько, что кажется, явись перед ним сейчас Белый, он бы его перекрестил и простил, то наблюдает включённый одинокий свет и Диму, о чём-то замечтавшегося возле графина с соком.       Антон заходит на кухню и, вопросительно глянув на друга, берёт хрустальный стакан, после поднося его к крану и наливая себе воды. — Волнуешься перед завтрашним днем? — спрашивает Позов, не сдвинувшись с места и, видимо, расценивший его приход как бессонницу. — Вообще похуй, — отвечает Антон, оперевшись задницей о нижний шкаф с умывальником и ставший лицом к нему, — дело пяти минут. — А чего не спишь тогда? Опять с Арсением поссорился? — не перестаёт любопытствовать Дима и все же наливает себе апельсинового сока, начиная нерасторопно его потягивать через зелёную трубочку, которую достал из стакана на полке снизу. — С чего ты это взял? — Да я уже как-то давно заметил, что твоё настроение от него зависит. — Не ссорились мы, — легко выпускает Антон и, допив воду, отставляет стакан на барный стол, затем складывает руки на груди и уставляется на горшок с Морозником, стоящий тут же с боку, не замечая изучающего взгляда напротив. — То есть ты даже ничего отрицать уже не будешь?       Антон слышит, но молчит, где-то внутри всё ещё боясь того, в чём должен признаться. Однако, в который раз прокрутив в голове произошедшее между ними с Арсением от самого начала до конца, понимает, что такой итог был предопределён с их первой встречи. Он был обречён влюбиться в него. Медленно и морально тяжело, но несгибаемо прямолинейно дорога вела к этому чувству. Мог бы, конечно, опять сдать назад, вот только больше не желает каждый день возвращаться в свою одинокую постель или в реальность, где в этой постели каждый раз его встречают новые пустые лица. Ему нужно утолить свой голод, даже если по итогу это решение обернётся для него катастрофой невиданного доселе масштаба, хотя он все же простодушно надеется... нет, он решительно постарается сделать так, чтобы в этот раз все закончилось иначе. — Поз, — обреченно зовёт он, вздохнув полной грудью и усмехнувшись своим мыслям, — ты, кажется, был прав. — Насчет чего? — Дима, тоже ушедший в размышления, обращает на него внимание, отлипая от пола. — Поставила меня... — Антон снова усмехается, не веря, что произносит подобное, — эта твоя... на колени, — он набирает побольше воздуха и решительно договаривает: — влюбился я походу. Блять. Жёстко.       Дима округляет глаза и выдыхает что-то нервное, после подходит ближе, пристально заглядывает в лицо и дотрагивается до его лба, проверяя, не бредит ли. — Библейское событие, — шепчет он и недоуменно морщится, — ты сколько выпил, товарищ? — Видимо недостаточно, чтобы в который раз себе соврать, — искренне признается Антон, спокойно и смирно наблюдая за ним. Будь он на его месте, тоже бы так на свое спонтанное признание отреагировал, которое варилось не пойми сколько и наконец вылезло наружу, обезоруживая своей силой и масштабом. — В... Арсения? — ещё более испуганно предполагает Позов, совсем теряясь и почесывая подбородок. — Мг, — коротко мычит Антон и поджимает губы. — Во дела... — Дима отходит от него в полном смятении, отворачиваясь и потирая лицо руками, а после поднимая и обхватывая ими свою не по годам лысую макушку. — Ты чего? Сам же хотел, чтобы я вкусил счастье зависимости, — не понимает чужое состояние Антон, немного хмурясь. — Блять! — громко вырывается у Позова, — то есть хотел, конечно, но... — «Но»? — И че, он в тебя тоже? Влюблен? — соскакивает с ответа Дима, смотря с некой жалостью и удручением во взгляде, как будто Антон делает что-то неправильное, прекрасно об этом знает, но все равно не сворачивает с пути, наоборот, упрямо выжимает газ в пол и гонит прямо в отвесный склон. — Нет... Не знаю... Вряд ли, — путается Антон. — Ты определись. — Не знаю! — тверже отвечает Антон, совсем мрачнея и переставая догонять, куда тянется их разговор и почему друг с таким неприкрытым раздражением реагирует на сказанную новость. Он отлипает от шкафа и начинает ходить по просторной кухне, нервно перебирая пальцами белые глянцевые поверхности. — И давно вы уже того? — интересуется так же понуро Дима, — мутите. Или вы ещё не мутите даже? — Сложно все, — мнется Антон.       Он снова подходит к Морознику и поглаживает его листики, наслаждаясь их безупречной гладкостью. Понимает, что от него красноречиво ждут чего-то ещё, каких-то слов, объяснений, предыстории, но во рту неприятно вяжет от всей ситуации и разговора в целом, так что он упрямо молчит, прячась за тишиной. Он обходит длинный стол с высокой навесной балкой, где в вырезанных проемах висят бокалы и бутылки вина, и остается стоять по ту сторону, словно бы боясь, что Дима в него чем-то замахнётся от злости. — Шаст, — так говоряще и прискорбно произносит Позов, что сразу становится понятно, о чем пойдёт речь. — Когда я говорил тебе про любовь, — начинает он аккуратно и мягко, почти по-отечески, — я ожидал, что ты наконец найдёшь себе ту самую родственную душу, которая никогда не посмеет разбить твоё сердце, из-за чего ты когда-то перестал даже пытаться строить отношения. При всем моем дружеском и очень хорошем отношении к Попову, я сильно сомневаюсь, что он та самая род... — Я не питаю иллюзий на долго и счастливо, если ты об этом, — холодным голосом заявляет Антон, твёрдо глядя на него через стол, который их разделяет и на который он поставил руки, склонившись, — я просто заебался бегать от себя и... от него. Будь что будет.       Они смотрят внимательно друг на друга ещё с пару долгих секунд, после чего Дима, качнув пальцем висящий бокал над собой, вопрошает чуть более легко. — Почему именно он?       Антон подвисает. — Он... Он не боится.       «Мрака. Крови. Опасности. Пуль. Врагов. И всего того, что несут с собой отношения с таким, как я», — продолжают говорить его глаза.       Дима вновь сверлит его сложным взглядом, застывая, а затем неожиданно подбегает и сгребает в захват, чеша волосы на голове. — А кого он должен бояться? — он щипает его за щеки и улюлюкает, не давая вырваться. — Тебя, что ли? Тебя? Ты же ангельское создание, как тебя вообще можно бояться? — Блять! Да отцепись! Дурак! — краснея от макушки до шеи от неудобной позы и смеясь, Антон все-таки вырывается и сразу же отбегает в сторону. — Ебнулся что ли совсем? — А с вами двумя попробуй не ебнуться, — саркастично отвечает Дима, зевая и потягиваясь. — Вы друг друга стоите. Вот только оба потом свои сопли об плечи других вытирать будете, если ещё раньше не пристрелите друг друга. Приютила бабуся два весёлых гуся, называется. — Бу-бу-бу, ты действительно бабка, Поз, — Антон выходит из кухни, делает пару шагов в смежный зал и резко останавливается, щурясь, когда поворачивает голову к мерцающей в темноте своей одинокой поверхностью тумбочке. — Слышь, Поз, а ты не знаешь, где ваза отсюда делась? — Что? — очень правдоподобно уточняет Дима и показывается из-за арки, подняв глаза к потолку. — Ваза? Какая ваза? Понятия не имею, о чем ты. — Поз? — Антон наклоняет голову, строя губы в одну линию и ставя руки по бокам. — М? — Дима тянет неловкую улыбку и медленно, гуськом, по стеночке спиной отходит подальше, а потом неожиданно срывается к лестнице. — Позов, блять! — шипит Антон, боясь кого-то разбудить. Он бежит следом за ним и кидает в него снятый по пути тапок, но промахивается, получая в ответ ребяческий злорадный смех и высунутый язык, после чего нашкодивший друг пропадает за поворотом в коридор. — Вот же... блин.       Антон шумно выдыхает, смотря на пустую лестницу. Вот же козлы вонючие! До него наконец доходит, о чем был тот странный диалог, когда его на улице оккупировали Дима и Сергей. Они, суки такие, вазу расхуярили, а Попов все знал, получается, но ничего не сказал. Вот засранец!       Антон ещё долго и смачно матерится про себя, когда возвращается на кухню, вовремя вспомнив, что забыл забрать цветок, и сетует на потерянную вазу. Она была ему дорога, как память об отце, хотя почти никакой связи с ним не имела. Родители по молодости купили её в Египте, как сувенир, и та долгое время стояла в их спальне, а когда он переезжал в Москву, то решил забрать её себе в качестве своеобразного теплого напоминания о хороших временах. Досадно, что из-за кое-чьих стараний оно кануло в лету.       Антон выключает свет на кухне и поднимается на второй этаж, тихо шагает по коридору до самого конца и беззвучно приоткрывает двери в свою комнату, заползая внутрь. Он пробыл с Димой от силы минут двадцать, деля одно откровение на двоих, и вряд ли за это время Арсений успел заснуть, хотя все лампы выключены, а тот лежит на краю кровати спиной к нему и положив ладонь под щеку, из-за чего можно подумать, что действительно видит третьи сны, однако Антон почти уверен, что это не так. Он, ориентируясь в блеклом освещении, что исходит из широкого окна, ставит цветок на прикроватную тумбочку со своей стороны, быстро сбрасывает одежду и, откинув одеяло, заползает на кровать, двигается ближе к Попову и щиплет его за ляжку, надеясь, что все-таки прав в своих догадках и не потревожил его сон. — Ахренел?! — шипит от неприятной боли Арсений и тут же поворачивается к нему полубоком, недоуменно хмурясь и явно до этого не наслаждаясь миром Морфея, а просто лёжа с закрытыми глазами. — Это ещё за что? — За вазу, — ехидничает Антон. — Ахренеть! — Арсений возмущенно выдыхает, а потом лягает его пяткой по ноге. — Охохо, — уже ахреневает Антон, вставая на руки, — ты подраться, может, ещё хочешь? — он разглядывает его смурное лицо, что почти не видно в полумраке, волосы, которые тот успел причесать и забавный нос кнопкой, а ещё втянутые недовольно губы, дурманящие рассудок. Так и хочется опять в них вжаться. — Да, так бы и отпиздил тебя! Ты, что, гусь, что ли? — ворчит Арсений, насупливаясь и потирая ущемлённое место рукой, а потом так вообще приподнимает одеяло, чтобы посмотреть на кожу. — С хера ли я? Я здесь ни при чем, чтоб ты знал. Это эти два жука навозных постарались. — За то, что промолчал, — важно оповещает Антон. — Они бы меня как свидетеля убрали, если бы «не», — фыркает Арсений и гордо отворачивается на свою сторону, специально дернув на себя чуть ли не все одеяло. — Эй, не наглей! — Антон, только улегшийся на спину, тянет то обратно в свою сторону, так как у него остался самый краешек, который пропускает внутрь его «кокона» посвежевший воздух, от чего кожа начинает неприятно покрываться мурашками. Благо, Арсений додумался закрыть окно.       Сбоку слышится язвительный смешок, после чего большая часть одеяла сильным рывком снова переваливается на чужую половину кровати.       Антон уже собирается ударить кое-кого своей подушкой, как весь спектр возмущённых эмоций на его лице сменяется на шаловливую улыбку, расползшуюся на губах. Он, схватившись за пришедшую в голову идею, ложится на бок лицом к Арсению, наблюдая его крепкую и осанистую даже в таком положении спину, и, быстро скользнув рукой вдоль его талии, одним резким движением притягивает вплотную к себе.       Арсений очень длинно, явно не ожидав подобного поворота событий, выдыхает, после чего его грудная клетка перестаёт вздыматься, а он сам весь замирает.       Когда в голове Антона появилась эта заманчивая идея, он как-то не взял в расчёт, что телесное возбуждение, может, и затаилось где-то, а вот моральное от случившейся близости — нет. И чужая горячая задница, вплотную втиснувшаяся в его пах, сейчас совсем не помогает успокоиться и заснуть. Заводят уже одни только появляющиеся в голове картинки. Слишком горячие и желанные.       Антон неловко буксует назад, чтобы не выдать себя, но по-прежнему крепко обнимает Арсения, который, по ощущениям, все ещё не дышит под его рукой. Это... немного пугает и напрягает. Может, тому неприятно находиться в таком положении? Неудобно. Вдруг, тот не терпит такого посягательства на свое личное пространство и предпочитает спать свободно от чьих-то навязчивых конечностей? — Если хочешь, я отпущу, — произносит Антон, совсем не желая отстраняется и вопреки словам украдкой касаясь носом волос, что чернее самой глубокой ночи, на клеточном уровне впитывая их неопределённый, но приятный запах, дразнящий и так воспалённые ураганом забытых чувств нервы. — Только попробуй, — слышно, как Арсений делает прерывистый глубокий вдох, заметно обмякает под его тяжёлой ладонью и, поерзав немного, вжимается носом в подушку, умиротворенно затихая.       Антон улыбается и расценивает это как некое безысходное позволение зажимать его и дальше, поэтому желает ему спокойной ночи, некоторое время гладит его живот подушечкой большого пальца, а когда уже вымотанный за день и уткнувшийся в его макушку закрывает глаза, то чувствует, как сквозь пальцы собственной руки, греющей талию, осторожно просовываются чужие, смыкаясь замком.