Верни мне душу

.

.

            Мир застывает.       Звук взрыва уже отгремел. Эхо рассыпалось в промёрзлой земле под коленями, но внутри у Антона будто продолжает гудеть один и тот же монотонный, вибрирующий звон — не в ушах, в груди, словно не особняк взорвался в реальности, а его сердце разлетелось на сотни частей.       Он всё сидит, обездвиженный, прибитый к земле этой волной, и не может пошевелиться. Лёгкий остаточный ветерок играется с его волосами, трепет их, будто хочет утешить, и поднимает крошечные снежинки пыли, в которых ещё плещутся отблески разрушенного величия: позолоченная крошка, искры стекла, бумажные песчинки. Антон смотрит на хаос, где ещё минуту назад стоял целый дом, и тёмное небо для него окрашивается в ещё более беспросветный мрак.       Они не погибли. Нет.

*ꗥ～ꗥ Три часа назад ꗥ～ꗥ*

      Двенадцать машин длинной устрашающей колонной минуют пыльную мокрую дорогу, по бокам которой простирается пустынный чернозём. Поля окружает ещё совсем утренняя темнота, сырая и дождливая, неуютная, пробирающая до костей одним своим видом. За тонированными окнами стоит невероятно прозрачная тишина, которую лишь изредка нарушает шорох листьев под колёсами и одинокое тоскливое пение незамысловатой птицы. Чёрное небо, всё ещё усыпанное мерцающими звёздами и подсвеченное луной, в кои-то веки почти незамутнено дымкой облаков и тумана, а морозный воздух, наполненный терпким ароматом прелой травы, леса и влажной земли, действует одновременно бодряще и успокаивающе. Природа замирает в ожидании зимы, погружается в глубокий сон и больше не желает просыпаться с восходом солнца. Лишь лёгкий ветерок шелестит между сухими ветвями деревьев, словно нашептывая им сказки перед долгой разлукой.       Антон сидит на переднем сиденье автомобиля Макса, возглавляющего колонну, и проверяет патроны в своих двух пистолетах, после чего прячет их за пазухой. В салоне, в котором помимо них сидят ещё двое, витает сонное оцепенение, но оно и понятно: на часах только близится шесть утра, даже язык ещё не успел проснуться, не говоря уже о настроении, так что все четверо молчат.       Хотя, говоря о настроении, Антон не может сказать про себя того же, потому что причина его более или менее бодрого настроя сейчас едет позади. Он кидает взгляд на зеркало заднего вида и с каким-то даже восторгом наблюдает за тянущейся колонной под покровом утренней ночи, и его до сих пор не перестаёт впечатлять это зрелище, пусть он и видит его постоянно. Когда-то давно он наблюдал подобное только в фильмах, а теперь является непосредственным участником, и картина перед глазами поистине пугающая и будоражащая.       Среди машин Антон выцепляет серый мерседес Арсения, который здорово так выделяется среди тёмных однотипных оттенков и едет четвёртым. Он на пару минут залипает в стекло, неосознанно поднося указательный палец к нижней губе и сминая её.       Расстояние жжётся.       Сейчас бы полностью сосредоточиться на деле, — они как никак на последнюю битву с тьмой едут, — а он чувствует себя по уши влюблённым идиотом. Все его мысли в другом человеке. В произошедшем вчера. В том, сколько ещё таких с ума сводящих моментов может быть у них в будущем. Как вообще нужно было умудриться столько времени упорно раз за разом врать самому себе, если всё с ним настолько прозрачно и очевидно?       Антон шумно вздыхает, мысленно ухмыляется и откидывает голову на сиденье, уставившись в лобовое стекло. Утром он толком с Арсением не пообщался, совсем не было времени побыть вдвоём из-за суматохи и сборов. Хотя, если бы тот не улизнул ни свет ни заря, смогли бы чуток поваляться в постели. Однако у кого-то шило в заднице, а Антон, в свою очередь, проснувшись из-за будильника, неторопливо умылся, оделся, покурил и спустился вниз, проследить, чтобы все остальные тоже проснулись. Труднее всего оказалось поднять Матвиенко. За ним пришлось приходить раз десять после каждого его многообещающего и честного «Всё-всё, встаю», а в итоге Антон вместе с Димой стаскивал того чуть ли не за ноги с кровати, ещё и подушкой обоих потом отпиздил, потому что про разбитую вазу не забыл. Арсения, к слову, всё ещё нигде не было видно к тому моменту, и ни Кристина, стоявшая у багажников и проверявшая автоматы, ни Слава, говоривший по телефону со своими снайперами, не знали о его местонахождении. Антон даже уже начал переживать и загоняться, что вчера сделал что-то не так, пока в тёмном коридоре между этажами, когда он шёл в свою комнату, откуда ни возьмись, ему по заднице не прилетел резкий и звонкий шлепок, а потом пред ним не предстала самая довольная и сияющая рожа на свете, ведь Антон по ощущениям чуть не откинул ноги, подпрыгнув и построив из мата целый Бурдж-Халифа. Арсений же только мелодично хохотал и говорил, что это месть за ночной щипок, а через секунду быстро удалился, когда в коридоре включился свет и со стороны лестницы показался Дрон с ещё парой ребят. Антон так и остался стоять посреди помещения красный и тяжело дышащий, потому что зверское нападение случилось неожиданно, а ещё негодующий покушением на свой горящий от удара зад. Обеспокоенные его видом друзья даже поинтересовались, в порядке ли он и не прихватило ли у него сердце. А в том-то и дело, что сердце прихватило с собой пару сосудов и съебалось к хуям собачьим, сказав «до свидания» этим игрищам. Правда, Антон потом всё же негодяя словил и зажал за гаражом, заставляя возместить причинённый моральный ущерб в полном объёме путём лапания уже непосредственно задницы того и долгого захвата в плен его губ. Арсений не сопротивлялся, а на последующий вопрос, где его графская жопа пропадала, невинно ответил, что разведывал местность, дабы после вынести вердикт, что жить здесь безопасно. Антон, смотря на него так же, как если бы смотрел на спящего котёнка в картонной коробке, чуть ли не растаял. Ему дико хотелось его снова где-то зажать, только уже желательно в горизонтальной плоскости, но все ребята выперлись во двор и нужно было выдвигаться в путь. — Ты чего лыбишься? — заинтересованно спрашивает Макс, на мгновение повернувшись к нему, и хитренько подмигивает одним глазом, требуя рассказать, что же такого его повеселило в этом мрачном и холодном поле снаружи.       Антон убирает с губ еле заметную смешинку и достаёт из кармана куртки сигареты. — Рад, что мы наконец-то прикончим этого ублюдка, — врёт он, открывая окно и подставляя лицо под ветер, тут же вгрызающийся обжигающим холодом в горячие щёки.       Час до прибытия к нужному месту пролетает на удивление быстро даже без увлекательных разговоров, обычно способствующих ускорению времени. Машины останавливаются по другую сторону сырого поля, прямо за голым лесом, где уже ждёт Матюшин со своими помощниками, всегда сопровождающий их на случай ранений и являя собой некий обязательный протокол безопасности. Слава оповещает, что его люди тоже приехали и заняли свои позиции, а также сообщает, что вокруг здания стоит тишина и нет ни намека на охрану. Далее ребята разбирают оружие и наушники для связи, — те будут не у каждого, чтобы не создавать путаницу, а только по одному на лидера группы, — ещё раз проходятся по плану, обговаривая действия на случай непредвиденных сложностей, и выдвигаются пешком к зданию по мокрой мерзлой земле, дабы произвести максимальный эффект неожиданности. Идти приходится недолго, и уже на середине виднеется крыша каменного особняка давно почившего олигарха, который в своё время устраивал здесь пышные приёмы, пока совсем не постарел и ему не отказали собственные ноги. Антон присутствовал лично на паре таких мероприятий и поэтому хорошо знает планировку дома, который пару лет назад приобрёл Белый.       Пока ребята движутся по полю, никто друг с другом не разговаривает. Все внимательно наблюдают за обстановкой и идут с полностью собранными лицами. Ближе к участку боковым зрением Антон замечает Арсения. Он старается на нём не концентрироваться, потому что нужно быть начеку и не отвлекаться, но вскоре тот сам подходит ближе и подмигивает, прося быть осторожнее и лишний раз не выпендриваться. Антон лишь фыркает и просит его свой совет себе же и посоветовать, ловит чужую хитрую улыбку, ничего на этот счёт ему не обещающую, впитывает её и вновь полностью сосредотачивается на стоящей повсюду тишине, уходя вперёд.       Люди Славы, у которых есть обзор всего периметра, передают, что вокруг до сих пор чисто и никого не видно. Это настораживает, и на подходе к дому Антон делает круговой жест поднятой рукой, давая знак всем разойтись по заранее установленным группам и закреплённым за ними точкам. У особняка три входа: главный и два чёрных. Антон со своими ребятами движутся к главному — на них будет весь первый этаж. Арсений, Дима и Слава идут к правому чёрному, им достался третий, ещё пара человек — к левому и на второй, остальные остаются вне, охранять и сообщать о любом изменении. 7:15       Когда выбитые двери в холл с грохотом отлетают к стене, Антон со своими людьми забегает внутрь, дулом пистолета расчерчивая светлое старинное помещение, где оказывается уже зажжена каждая лампочка, и на своё удивление натыкается на охрану Белого, без чувств лежащую на полу. — Что за хрень? — шокировано выпускает Матвиенко, когда они все друг с другом переглядываются полными непонимания взглядами, как будто кто-то может об этом что-то знать. — Нихуя се! Нас кто-то опередил, что ли? — Макс чешет стволом затылок, на всякий случай ногой убирая подальше автомат одного из мужиков на полу, который тот держал в руке. — Шаст, знаешь че об этом? Неужели кто-то ещё планировал облаву? — Надо всё здесь осмотреть. Не расслабляйтесь, — Антон с хмурым видом, и держа пистолет наготове, идёт в сторону освещённого коридора. — Пошли. 7:15       Арсений, Дима и Слава с помощью мелкой взрывчатки ломают замок чёрного входа и попадают в маленькую комнату с кучей разной хозяйственной утвари. Они без труда открывают ещё одну дверь и поднимаются по лишённой света лестнице, идя абсолютно бесшумно и прислушиваясь даже к стенам, ведь в темноте все чувства обостряются особенно сильно. Чепурченко ещё на первой ступеньке включает фонарик на самую маленькую мощность и подсвечивает им путь, чтобы они не споткнулись о бетонную подножку. — Слишком тихо, — задумчиво шепчет Позов, когда они останавливаются у деревянной потёртой двери на второй этаж.       Слава, стоящий чуть ниже, зачем-то подсвечивает её фонариком, а когда переводит его в сторону лестницы на третий, собираясь продолжить движение, громко кричит: — Осторожно! — и в это же мгновение стреляет в появившийся за спиной Позова силуэт.       Арсений успевает только перевести взгляд туда, как его горло кто-то крепкий и накаченный стягивает рукой сзади, поднося ствол к виску. Однако в последний момент до выстрела он ударяет головой по чужому носу, перехватывает руку с оружием и перекидывает напавшего через себя, собираясь стрелять сам, но не выходит — незнакомец оказывается силён и успевает ударить его по ногам, из-за чего они кубарем летят вниз по ступенькам. Сверху слышатся выстрелы и громкие голоса Димы и Славы, а Арсений пытается в кромешной тьме отбиваться от ударов своего таинственного врага, который сразу же наваливается на него с кулаками. Арсений блокирует почти каждый удар, а когда появляется удачная возможность, отталкивает того от себя, ударив ногой по торсу, и делает пару выстрелов, на втором слыша стон и громкое падение чужого тела о бетон. Позади головы гремят ещё чьи-то шаги, и Арсений не даёт этому кому-то подойти близко: заносит руку над головой и стреляет пару раз наугад в черноту, подбивая ещё одного мужчину. — Ты в порядке? — Через перила перегибается Слава, светя фонариком ему прямо в лицо и заставляя из-за этого зажмурить один глаз и поморщится, а за ним следом выбегает Дима, обеспокоенно глядя.       Арсений им ничего не отвечает. Он встаёт, кряхтя, крайне раздражённо передергивает плечами, — но вряд ли кто-то на его месте будет в духе после того, как пересчитает своими косточками ступеньки, — и топает вперёд на третий этаж. — Не отвлекайтесь, — буркает он только, обходя ребят стороной. 7:30       Антон, вместе со своей группой, стоит посреди кухни. Они образуют собой некий круг над лежащим на полу телом, окровавленным, сильно избитым и застреленным в голову, на полу рядом с которым валяются осколки стакана и какой-то посуды, а также простирается огромная лужа бордовой крови. — Чем дальше, тем всё страннее и страннее, — Серёжа отходит, осматривая разгромленную кухню в серо-белых тонах. — М-да. Кто-то лишил нас такооого удовольствия, — недовольно произносит Макс, смиряет тело у своих ног взглядом, полным отвращения и жалости, и тоже отступает в сторону, оглядываясь.       Антон дёргает вверх ткань чёрных штанов и садится на корточки возле Руслана, смотря на его бледное безжизненное лицо с аккуратной небольшой точкой в центре лба. Рука стрелявшего не дрогнула. Стреляли с близкого расстояния, и, судя по ровным краям раны, оружие было высшего класса. Каких-то определённых чувств, смотря на знакомое ненавистное лицо, Антон не испытывает. Ни радости, ни ожидаемого торжества, ни тем более грусти, только тяжёлое облегчение и развеянное напряжение. Всё наконец закончилось и вернётся на круги своя. В итоге, Белый сам выбрал этот путь неминуемого поражения. У него было бесчисленное множество шансов остановиться, но он не захотел воспользоваться ни одним, и то, что он лежит сейчас здесь бездыханный — только его вина. — Твоя война окончена, — тихо говорит Антон, смотря на чужое, кажется, всё такое же упрямое лицо. Он мысленно ставит точку в их буйной истории и встаёт, смотря уже на лица своих друзей, терпеливо ждущих, когда он закончит.       Они уже осмотрели весь первый этаж и не нашли ни одного признака жизни, только кучу таких же бездыханных людей Белого, разбросанных по комнатам. Видимо, кто-то действительно постарался, собрав отряд и нагрянув раньше. Причём, судя по ещё тёплым телам, был здесь совсем недавно. Трудно сказать, кто именно мог совершить такую крупную облаву, да ещё так быстро и профессионально, но врагов у Руслана в последнее время было предостаточно, так что особого удивления это не вызывает. Наоборот, даже хорошо, что им не пришлось заморачиваться самим. Хотя увидеть взгляд Руслана в момент осознания своего проигрыша, очень хотелось.       Антон только-только собирается приложить палец к уху, чтобы спросить о положении дел остальных, как слышит в наушнике всполошенный голос Дрона, просящего подкрепление и оповещающего, что они с группой наткнулись на человек семь вооружённых до зубов и оказались отрезаны от всех путей отхода. В подтверждение его нервного голоса на фоне слышатся матерные крики и гул беспрерывной автоматной очереди, и Антон, не задумываясь, моментально срывается вместе со своими ребятами на помощь, одновременно прося Позова сообщить об обстановке. Дима подключается к устройству мгновенно и говорит, что они пока встретили всего пятерых незнакомцев, но ещё не до конца осмотрели этаж, на что Антон командует им спускаться на второй и помочь вызволить Дрона с его группой, после чего им всем нужно отступать, потому что кто бы это ни был, а главная цель убита и не стоит дальше рисковать. Антон обязательно разберётся с тем, кто это был, но позже, а сейчас им нужно вызволить своих и уносить ноги.       Антон, скосив взгляд на лифт, установленный для неходячего олигарха, решает, что это плохая идея, чтобы подняться. Он открывает дверь, за которой находится лестница, и забегает внутрь. Перешагивая сразу через две ступеньки, он сбавляет ход, когда видит распластавшегося на весь пролёт мужчину, сначала одного, а чуть выше другого. Он обходит их стороной и только собирается бежать дальше, как вдруг краем глаза замечает под ногой убитого наёмника знакомую поблескивающую рукоятку с чёрным вороньим крылом. — О, нож Арса! — удивляется Матвиенко, бегущий за ним вместе с остальными чуть позади. — Оставил на месте преступления, так сказать. — Не останавливайся, — отвечает Антон, после чего рефлекторно суёт кинжал за пояс и, сделав ещё пару шагов, врывается на второй этаж. 7:48       Арсений жёстко швыряет в стол незнакомого лысого мужчину, ранее напавшего на него, когда в комнату забегает запыхавшийся Дима, до этого осматривающий комнаты по левую сторону коридора. — Арс, заканчивай тут! Нашим на втором нужно подкрепление, — собрано говорит он, наблюдая, как чужак, упав на пол и сплюнув кровь, хрипло смеётся на его слова, а после падает без сознания от нанесённых ему ударов. — Бери Славу и идите с ним, а я закончу здесь. Мне нужно кое-что проверить, — твёрдо произносит Арсений, кидая взгляд на Чепурченко, стоящего за спиной Димы.       Позов, хоть и с сомнением в глазах, но всё же кивает, понимая, что нет времени спорить, и они со Славой бегут к лестнице вниз.       Арсений же, подняв с паркета чёрный автомат, пару мгновений задумчиво рассматривает его. Зарубежный, люксовый, высшего класса. Он видел такие только в Мексике у самых влиятельных наркокартелей. Что им делать здесь? Он подходит к мужчине на полу и шарит по его карманам, надеясь найти какие-нибудь подсказки, но всё без толку — карманы оказываются пусты.       Арсений забирает оружие с собой и идёт проверять последние три комнаты. В двух спальнях с высокими потолками, расписанными узорами, и верандами с широкими балконами никого не оказывается, а в главном зале, сразу после того, как он толкает белые двери, на него нападают двое незнакомцев, видимо, давно слышавших выстрелы и поэтому ждавших у входа. Арсений быстро разбирается с первым, а второго, лишь подстрелив в ногу, чтобы не сбежал, он специально оставляет живым. — Кто вы такие? — подняв накаченного мужчину лет сорока за шиворот куртки, Арсений кидает того в стену, после наставляя дуло автомата. — Кто вас прислал? — Fuck you, you fucking, asshole, — выплевывает тот на корявом английском, хрипло дыша и смотря на него озлобленным, диким взглядом.       Арсений удивлённо хмыкает, услышав иностранную речь, но сразу понимает, что она явно была сказана, чтобы скрыть настоящее происхождение, потому что на американца тот, со своими густыми чёрными бровями и такими же чёрными глазами, явно не похож. Он качает пистолетом в сторону мужчины, повторяя вопрос снова, но чуть более агрессивно и с растяжкой, по-русски, потому что знает, что тот поймёт. — На кого ты работаешь? — What a stupid idiot you are, fuck you, — на ломаном английском дерзко отвечают ему, впитывая реакцию насмешливым взглядом, вот только у Арсения на лице не дрогает ни один мускул. — Не хочешь говорить? Ну, — он ставит руки на пояс, склонившись корпусом вниз, ближе к его лицу, — у меня времени полно, так что... — Арсений резко замирает в пространстве, понимая, что не чувствует под пальцами привычной твёрдости кинжала. Чужой, непонятно с чем связанный, злорадный смех сопровождает его, когда он бледнеет и отступает назад, в панике прощупывая все свои карманы. — A lot of time, you say? — всё ещё течёт ядом мужчина, чуть скривившийся от боли в кровоточащей ноге. — I don't want to upset you, but in three minutes everything will blow up into the air, — еле внятно и с наслаждением выплевывает он.       Арсений поднимает на него неверящий взгляд, в миг позабыв о кинжале. 8:10       Антон вместе с Кристиной подхватывают стонущего от боли Зайца, когда как подстреленных Дрона и Зинченко уже утащили на улицу другие. — Сколько у нас времени? — спрашивает Антон у Макса, волоча его к выходу. Он дал команду всем уходить сразу же после того, как, общими усилиями справившись с чужаками, Макс, которому сломали ногу и пару рёбер, в неравной драке случайно ввалился в одну из комнат и увидел там на столе огромную пикающую штуковину. Кто-то явно хотел замести следы, но они помешали своим появлением. — Я не знаю. Там не было таймера, — со стоном отвечает Заяц, жмуря глаза. — Обычно в таких бомбах чем короче промежуток между миганием лампочки, тем меньше времени осталось. Думаю, у нас минут четыре-пять, а может, и того меньше. — Блять, — выругивается Кристина, подводя их аккуратно к лифту. Сейчас его наличие в доме как нельзя кстати. Если раньше пользоваться им было стратегически опасно, слишком заметно и уязвимо, то теперь, когда тащить Макса по лестнице долго и плохо для его здоровья, самое то. — Где Арсений? — зло рычит Антон, вспоминая, что не видел его среди ребят, и обращает взгляд к Диме, идущему рядом и внимательно смотрящему по сторонам, дабы избежать вероятности, что кто-то из чужаков остался жив и захочет их пристрелить. — Чёрт, Арс! — вспоминает Позов. — Я найду его! — самоотверженно говорит он и исчезает за дверью к лестнице прежде, чем Антон успевает его остановить. 8:11       Арсений, со всех ног рванувший из зала, чтобы успеть предупредить о назревающей катастрофе, замирает около выхода, когда на него налетает запыхавшийся Позов. — Тут всё скоро рванёт, нам надо бежать, — он, не растрачиваясь на более подробные объяснения и ухватившись за его запястье, тянет в сторону лифта. — Все уже знают? — Да, Макс нашёл бомбу на столе, у нас минуты две, если не меньше. — Уходи, — Арсений вырывает руку и отталкивает его от себя, после обходя стороной и срываясь по коридору, — уходи отсюда немедленно, слышишь! — Стой! А ты?! Ты куда, блять, придурок?! — орёт ему вслед Дима. — Я потерял свой кинжал! Мне нужно его найти! Я не выйду отсюда без него! — отвечает Арсений, на мгновение развернувшись к нему в длинном коридоре. — Уходи! — и скрывается за поворотом, ведущим к двери на лестницу.       Он уверен, что потерял кинжал где-то в драке на пролёте между первым и вторым этажами. Только там он мог его выронить. Он слышит громкие отчаянные маты Димы за спиной, но не останавливается. Две минуты. Он засек время. У него есть план. Сейчас главное, чтобы кинжал оказался там, где он думает.       Позов, всего на мгновение в отчаянии и полном ужасе от поступка Арсения, замерший на месте, слышит в ухе обеспокоенный и напряжённый до предела голос Антона: — Дима, ты его нашёл?! Я отправил лифт вам на третий! Мы все уже на улице, остались только вы вдвоём! У вас мало времени, блять, спускайтесь сейчас же! — Этот придурок потерял свой кинжал и сказал, что без него не уйдёт. Унесся его искать, — Дима бежит к лифту. — Идиот! Идиот! — взвывает Антон, — у меня его кинжал! Блять! Я подобрал его на втором! Сука, вали оттуда, слышишь меня, Позов! Сейчас же! — приказывает он. 8:12       У Димы, забежавшего в лифт, от услышанной информации не решительно замирает палец в миллиметре от кнопки «1», так её и не нажав. Он всё ещё слышит мольбы Антона уходить, бежать как можно скорее, и ему хватает всего секунды своего оцепенения, чтобы принять решение, вынуть наушник из уха и уверенно нажать на кнопку «2». Он не может дать Арсению погибнуть ради того, чего нет.       Лифт спускается за считанные мгновения, хотя для Димы они ползут целой вечностью и пониманием, что времени у них осталось секунд тридцать, и то, если повезёт. Рвануть может в любой момент. Он выбегает сразу, как только распахиваются стальные ворота, делает пару шагов к лестнице и, открыв деревянную дверь, видит Арсения, осматривающего ступени и поднимающего убитых им же мужчин.       Дима не думает. У него сердце так и жмётся к рёбрам. Скоро. Ещё секунда — и всё здесь взлетит на воздух. К чёрному выходу спускаться слишком долго: их может накрыть обвалившимися кирпичами в любой момент и похоронить заживо, так что он жёстко хватает Арсения чуть ли не за шиворот и тянет обратно в лифт, осознавая, что в нём у них больше шансов выжить. — Что ты творишь? Отцепись от меня! Я же сказал тебе уходить! — орёт на него Арсений, чуть ли не путаясь в ногах и не падая на колени, когда Позов сильными рывками волочит его к железным дверям, словно мать нашкодившего оборванца. — Отпусти! Блять! Мне нужен мой кинжал! — Арсений брыкается и упирается, хотя в такой позе это выходит глупо и неэффективно, но от понимания, что у него ещё есть минута и он мог бы успеть найти свой кинжал, а потом спокойно выбежать через чёрный вход, органы внутри разрывает собственная граната.       Дима не слушает его от слова совсем. Он жёстко и грубо впихивает его в кабину лифта и закрывает двери, нажимая кнопку первого этажа. — Что ты творишь? — Арсений в миг забывает о кинжале, заторможено осознавая всё происходящее: теперь они оба могут погибнуть в этой железной будке, просто потому, что кто-то решил поиграть в героя. — Спасаю твою задницу, придурок!!! — Дима подходит и силой пытается заставить его наклониться и прикрыть голову руками. — Сейчас рванёт!!! Пригнись!!! — Господи, какой же ты идиот... — шепчет Арсений, понимая, что выхода нет. Он и правда наклоняется, закрывая голову руками. — Твой ебаный нож нашёл Шаст, а сейчас пригнись, если не хочешь сдох... — раздаётся оглушающий взрыв, и кабина сотрясается, заставляя их удариться об стены, а после отлететь от них, как резиновые мячики. 8:13       Антон безвольно падает на колени, а ребята позади него прикрывают рты и головы руками, когда здание прямо на их глазах, будто на мгновение задержав дыхание, после разлетается в вихре звука и движения, складывается карточным домиком, словно вовсе не кирпичное, а картонное или бумажное, оглушая такой мощной волной, что даже вороны на деревьях взмывают в воздух с громким недовольным карканьем, прощаясь со стоящим вокруг спокойствием и улетая искать его в другие места. Пыль поднимается в медленном танце, заволакивая всё пространство, превращая особняк в мираж, в место, где раньше было нечто важное, а теперь — только шорох осколков и отголоски воспоминаний. Пыльное облако, поднявшееся над руинами, на пару минут скрывает обломки от ужаснувшихся взглядов. Всё произошло без огненной вспышки и языков пламени, вырывающихся из выбитых окон, но особняк словно растворился в грязном чёрном воздухе, оставив только фантомное ощущение своей непрогибаемой крепости. Повсюду пахнет гарью и чем-то едким, а тишина, оставшаяся после взрыва, кажется ещё более зловещей и трагичной: она молчит, никак не выдавая своих секретов, похороненных под грудой тяжёлых камней.       Мир застывает.       Звук взрыва уже отгремел. Эхо рассыпалось в промёрзлой земле под коленями, но внутри у Антона будто продолжает гудеть один и тот же монотонный, вибрирующий звон — не в ушах, а в груди, словно не особняк взорвался в реальности, а его сердце разлетелось на сотни частей.       Он всё сидит, обездвиженный, прибитый к земле этой волной и не может пошевелиться. Лёгкий остаточный ветерок играется с его волосами, трепет их, будто хочет его утешить, и поднимает крошечные снежинки пыли, в которых ещё плещутся отблески разрушенного величия: позолоченная крошка, искры стекла, бумажные песчинки. Антон смотрит на хаос, где ещё минуту назад стоял целый дом, и тёмное небо для него окрашивается в ещё более беспросветный мрак.       Ему не хочется ни плакать, ни кричать. Всё это будто утонуло в огромной пустоте, развернувшейся внутри. Эмоции не могут прорваться наружу, будто вода, мгновенно ставшая льдом. Есть только сдавленное дыхание, тяжёлое как гравий. Он не позволяет себе верить. Не может. Он греет надежду, цепляется за неё беспощадной хваткой, держа так крепко, что его почти трясёт.       Они не погибли. Нет.       Боль внутри него не кричит об обратном. Если бы она это делала, с ней можно было бы легко поспорить, но она просто есть. Безмолвно сидит внутри в траурном молчании, в жуткой и безжалостной тишине наушника в ухе, которому Антон без конца повторяет имя своего лучшего друга.       Он продолжает звать и стоять на коленях, окруженный неверящими взглядами ребят, а над ним висит только небо — далёкое и спокойное, а впереди остались лишь руины — мёртвые и немые, словно издевавшиеся над ними и их попытками надеяться. 8:21       Арсений глухо мычит и жмурит глаза, слыша невыносимый протяжный звон в ушах. Он встряхивает головой, словно пытаясь вытряхнуть его из себя, и на ощупь находит руками Диму, собираясь понять, в порядке ли тот. Тряхнуло их так, что не успевший опуститься лифт жёстко приземлился наземь, раскидывая их по кабинке. Чудо, что зеркало, висящее на стене, пошло только трещинами, а не полностью лопнуло грудой стекла на их головы и спины.       Позов рядом тихо скулит и, разогнувшись, пытается сесть поудобнее. Вместе с шумом в голове, как будто прямо в ушную раковину бьют морские волны, Арсений вникает в покорёжившуюся взрывом реальность. Лифт их, и правда, укрыл своими стальными стенами, но сильно прогнулся в люке, наверняка, придавленный тяжестью обвалившихся этажей. В носу осела песчаная колючая пыль, заставляющая пару раз громко чихнуть, а глаза застилает тонкая полоска пепельного дыма. Гари, однако, не чувствуется, что неимоверно обнадеживает: значит, взрывчатка была «сухая», подразумевающая собой только сжатый воздух, рвущий пространство.       Дима оглядывает севшего по противоположную сторону лифта Арсения, убеждается, что с ним всё в порядке, и вспоминает про наушник в кармане, боясь представить, что сейчас там, снаружи, происходит с Антоном, увидевшим рухнувший на них дом и теперь, наверняка, сходящим с ума от волнения. Он корит себя за то, что вообще отключил устройство и, вставив маленькую пластиковую штуку обратно в ухо, тут же слышит тихий, бесцветный и совершенно разбитый отчаянием голос Антона, без перерыва зовущего его, словно если тот перестанет это делать хоть на секунду, то он исчезнет, растворится в воздухе в точности как и стоявший ранее особняк. У Димы сжимается сердце от отвращения к своему безответственному поступку, и он как можно скорее громко выговаривает: — Я в порядке, Шаст, в порядке. Прости, что не отвечал. Со мной всё хорошо, я живой, — успокаивает он и прикладывает ладонь ко лбу, вытирая проступивший пот, так как в кабинке невыносимо жарко.       Антон по ту сторону в миг замолкает, будто прислушиваясь и не веря, что это не призрак, а живой человек вновь возвращает ему почти похороненную под руинами сердца надежду. — Арсений со мной, и он тоже цел, — решает добавить Дима, на что слышит такое же молчание в ответ. — Мы застряли в лифте на первом этаже. Шаст? — зовёт он, когда безмолвие затягивается, — ты слышишь?       Короткое, невероятно холодное и отчуждённое заверение, что их скоро вытащат, почти простреливает ухо лезвием бритвы, и Дима морщится от того, как по-чужому оно звучит, но прекрасно всё понимает. Он вытаскивает наушник и опускает печальный взгляд на ноги, стряхивая мелкую пыль, проскользнувшую сквозь небольшую щель в дверях. Судя по мощности взрыва, дом в буквальном смысле сложился пополам, и чтобы их достать, понадобится много времени и бронетехники, так что сидеть и думать о своём поступке им здесь ещё долго. — Они нас вытащат, — тускло оповещает он, чуть привставая и пытаясь нажать на кнопку открывания дверей лифта, которые никак не поддаются, от чего он падает обратно на своё место и уставляется на Арсения, в ноги которого упирается своими в маленькой квадратной коробке. — Ты как, нормально?       Арсений, окончательно придя в себя, переводит на него раздражённый взгляд потемневших голубых глаз, в котором читается заметный, ничем не прикрытый укор. — Зачем ты пошёл за мной? — Что? — Зачем ты за мной пошёл? — со стальной выдержкой переспрашивает Арсений, чувствуя, как от злости и отчаяния ходят ходуном зубы. — Я должен был тебя бросить? — удивляется Дима, таращась на него. — Мы своих не бросаем. — Я не свой! — огрызается Арсений, с силой протерев лицо руками, чтобы горючие эмоции внутри улеглись, как взъерошенные ветром листья. Он замолкает на пару секунд, кожей ощущая чужой хмурый взгляд, а затем поднимает голову к поломанной мерцающей лампочке в треснутой клетке из пластмассы и говорит спокойнее: — Ты не должен был так рисковать ради меня. Я сказал тебе уйти. У меня всё было под контролем. Ты думаешь, что я совсем отбитый, что ли? Я знал, что делаю. Я точно знал, сколько у меня осталось времени, и я, черт возьми, знал, что успею! — Откуда ты знал, сколько осталось времени? — теперь уже бесится Дима, не принимая такую глупую претензию в свою сторону. — Один из напавших сказал. — Оу, ну прости тогда, — обиженно просит Позов, небрежно взмахнув рукой: — жаль, что я этого всего не знал, зато знал, что ты идёшь за пустотой, поэтому и пошёл за тобой. Потому что я считаю тебя своим другом. Грустно, что ты так, оказывается, не считаешь. — Я этого не говорил, — бубнит Арсений, скрестив руки, — я лишь хотел сказать, чтобы ты больше так не делал. Мы оказались заперты здесь из-за тебя и твоего страха, что я обезумевший идиот, когда как, послушайся ты меня, мы оба были бы сейчас на свободе. — То есть, ты бы не стал искать кинжал дольше положенного и по истечении времени ушёл бы без него?! — вопрос напористый и бьёт точно в цель.       Арсений сглатывает и, опустив глаза, молчит. — Просто не делай так больше, ладно? — уходит он от ответа.       Дима нервно смеётся и хлопает себя по бёдрам. — То есть, в следующий раз мне тебя просто бросить, что ли?! — Да. — Ты и правда обезумевший идиот, если думаешь, что это так работает! — досадливо и пылко выпускает Дима, тоже скрестив руки на груди и уставившись в гладкую бежевую стену.       На время в тусклом свете тесной кабинки воцаряется тугая, резиновая тишина, растягивающая нервы, как жвачку, и не дающая от себя сбежать. Она держит стальными прочными стенами, как ты в них не жмись — не пропустит. — Очевидно, что ты бы не поступил так ради меня или кого-то другого, но я не ты, а ты мой друг, так что повторись такое снова, я сделаю то же самое, как и для всех, кто мне дорог, — твёрдо и непреклонно заявляет Дима, а потом смотрит на отчаянно несогласное лицо напротив и произносит возмущённо: — Я не понимаю, у тебя, что, друзей никогда не было?! Неужели у тебя в жизни не было таких людей, которые готовы ради тебя отдать жизнь?! Не говори, что я сделал что-то подобное для тебя впервые! — Давай не будем об этом, пожалуйста, — жалобно шепчет Арсений, мотая головой и прижимая макушку к стенке.       Он закрывает глаза и сжимает кулаки, понимая, что не выдержит, если Дима продолжит. Закроет уши руками, но не будет слушать. Это не та тема, которую он готов обсуждать. Ради него одного в своё время многие пожертвовали стольким, что он больше не в силах вытерпеть ни одного подобного жеста доброй воли в свою сторону, а от таких, хоть и полностью искренних заявлений, его воротит и делается только хуже. Когда его уже перестанут пытаться спасти, если он этого ни разу не просил? Почему из-за их поступков он после должен всю жизнь винить себя? Да лучше пусть дадут ему умереть, чем он будет существовать с этой дикой болью!       Дима пару раз кивает, на удивление, быстро понимая, что затронул ту испорченную и оборванную струну души, которая издаёт скрипучий противный звук и жалостливо звенит в пространстве каждый раз, когда кто-то её касается. — Прости, не хотел тебя задеть. Я знаю, что тебе пришлось нелегко. Антон рассказал. Оказывается, Тина много о чем врала всем, — он замолкает, перебирая пальцем складки на штанах и стряхивая с них осевшую пыль. — Мне очень жаль, что всё так вышло. Никто не заслуживает того, что с тобой произошло. Не представляю, что было бы со мной, если бы в один день пропал кто-то из моих детей. Даже подумать страшно. И поэтому я очень сильно уважаю тебя, Арсений, ты сильный человек... и ты хороший, — Дима поднимает уверенный взгляд и ловит чужой смешок. — Да, ты хороший, несмотря на всё, — повторяет он, — я так думаю. Я так вижу. Может быть, я и ошибаюсь, но это будет только моя ошибка, моя ответственность и вина. И пусть ты не считаешь меня своим другом и в такой же ситуации не рискнул бы ради меня жизнью, всё же я считаю, что ты мой друг. Нравится тебе это или нет. — Мне нравится, что ты считаешь меня своим другом, — сразу же тихо произносит Арсений, — но дружить со мной опасно. — Потому что ты ебанутый? — Отчасти и поэтому тоже, — хмыкает Арсений, после чего тяжело, прерывисто вздыхает, оседает вниз и прикрывает глаза.       Проходит час, а может, и больше, когда снаружи слышится сильный грохот, дребезжащий шум, гулкая возня, шарканье ног, приглушённые неразборчивые голоса и звонкий скрежет металла о камни. Их потихоньку начинают доставать, и это не может не радовать, так как в маленькой кабинке особо долго не посидишь, чтобы что-то не затекло, и приходится время от времени подниматься, разминать конечности, да и пить обоим уже хочется невыносимо: горло свербит от пыли и неприятного химического запаха. — Кстати, пока мы здесь один на один, — Дима неловко прокашливается, присев на корточки, — и нам никто не помешает, я бы поговорить с тобой хотел. — О чём? — Арсений, до этого бездумно вертевший в руках айфон, поднимает на него заинтересованный взгляд. — Об Антоне. — Ммм, — тянет Арсений, вдумчиво кивая. — Не буду ходить вокруг да около, мы уже не маленькие дети, чтобы стесняться подобных тем, так что спрошу прямо: у тебя к нему как? Серьёзно? — Дима, в своей позе больше напоминающий дворового гопника, смотрит пристально, словно детектор, готовящийся считать пульс и каждую изменившуюся тональность голоса. — Что именно ты подразумеваешь под этим словом? — немного хмурится Арсений, не особо настроенный говорить на эту тему. — Ты влюблён в него? — Настолько «прямо», — удивляется Арсений, нервно усмехнувшись. — Ответь на мой вопрос, пожалуйста, — мягко просит Дима, — только на один этот вопрос и честно. Я обещаю, что это останется между нами, — он прикладывает руку к сердцу. — Да неужели, — саркастично хмыкает Арсений, подбирая ноги к груди и кладя на них руки.       В этом мире ему знакомы все плохие чувства, чего нельзя сказать о хороших. Одно из них, то, о котором часто пишут в книгах и которое так сильно любят поэты, стало самым запретным и далёким для него. Миражем, что всегда где-то рядом, но только не в его сердце. Оно для него закрыто, двери сломаны, а замок никак не поддается ремонту вот уже долгие годы. — Клянусь! — выпаливает Позов, пододвигаясь ближе и кладя обе ладони на его колени, после чего пытливо уставляется в лицо, — так что? Ты влюблён? — Я... — Арсений жмёт губы и пожимает плечами, не понимая, что ответить. — Я не знаю... Как понять, что ты влюблён? Что такое быть влюблённым в кого-то? — он поднимает вопросительный взгляд. — Под дурачка косишь? — Дима щурится, осуждающе наклонив голову.       Арсений смотрит на него всё так же прямо, без доли шутки или издевки. Ему хотелось бы, чтобы его слова были просто юмором, потому что даже он сам слышит, насколько странно это звучит. — Я не поведусь на это, — фыркает Позов, разочарованно откидываясь на стенку позади, — даже десятилетки знают, что такое любовь, а ты взрослый, повидавший жизнь мужик. Не смеши меня.       Арсений ухмыляется, затем ещё раз и ещё, а потом и вовсе полноценно смеётся, опустив голову и снова уставившись в пустой экран айфона. — Странно, да? — он улыбается тёмному стеклу, видя в нём отражение человека, который за свою прожитую жизнь никого не любил. — Нереально. Со стороны и правда звучит как шутка. Да я бы на твоём месте и сам посмеялся. Но... — он в который раз усмехается и поднимает глаза, — это был урок первый. «Любовь делает человека слабым и уязвимым». Он сказал, что с этого дня единственной моей слабостью и уязвимостью будет лишь верность ему. — Он это... — Дима озадаченно хмурится, а потом до него доходит, — а, я понял. И что, ты хочешь сказать, что всё равно никого не любил? Даже тайно?       Арсений коротко приподнимает брови и опускает, после грузно и тяжело вздыхая. Ему неприятно говорить о чём бы то ни было, связанном с тем временем, а в особенности с его воспитательным режимом, но он хочет, чтобы Дима его понял, хотя бы немного, и не считал, что он так искусно издевается над ним. — Мне было четырнадцать, когда он подарил мне щенка, — нерасторопно и тихо начинает Арсений, смотря на мигающую, словно спутник в тёмном небе, лампочку, — я не сильно разбираюсь в породах, но, кажется, это была овчарка. Я назвал её Боней... До сих пор её помню. Такой маленький, милый, пушистый комочек счастья, что проводил со мной дни, отвлекая от... — он запинается, подбирая неотвратное слово к своим кошмарным тренировкам, — уроков, и ночи, засыпая со мной рядом под одеялом. С ней я не чувствовал себя настолько одиноким в четырёх пустых стенах своей комнаты. У меня теперь, помимо окна и кровати, была она, и переносить реальность стало в разы проще. С Боней я провёл четыре месяца. Я тренировал её, кормил, выгуливал, научил многим командам. Успел к ней сильно прикипеть, потому что она стала моим единственным другом на тот момент, не давая одиночеству окончательно меня проглотить. А потом в один день он забрал её у меня. Ничего не спрашивая и не объясняя. Я не знал, куда её дели и что с ней сделали, но я её больше никогда не видел. Рыдал. Недели две напролёт точно. Снова чувствовал себя одиноким и лишённым смысла, а когда перестал плакать, он принёс мне ещё одного щенка. И я снова был счастлив, хоть всё ещё и невыносимо тосковал по Боне, но Клайд был по-своему милый. Он тоже быстро стал моим другом. С ним я прожил дольше, месяцев шесть, а потом забрали и его, так же жестоко и ничего не объясняя, а уже через месяц снова принесли мне ещё одного щенка. И всё повторилось вновь, — Арсений горько усмехается, на мгновение замолкая, зачем-то детально пытаясь вспомнить все те моменты в своей голове. — Он делал это до тех пор, пока в один день, когда он в очередной раз принёс мне щенка... я даже не помню, какой он был по счёту... десятый, пятнадцатый... не знаю. Я просто не подошёл к нему. Я долго смотрел на очередной пушистый комок, но не сдвинулся с места, чтобы погладить его или забрать из коробки. Однако у меня почти не было выбора, я не мог оставить его просто так. Его нужно было кормить, выгуливать, ухаживать за ним, если бы я этого не делал, он бы умер. Так что мне пришлось взять себя в руки... — до этого меланхоличная и жалостливая складка между его бровями исчезает, а лицо принимает грубоватый оттенок, как и похолодевший в миг голос, — вот только я больше не привязывался. Я больше не гладил, не давал им имён и не контактировал с ними так, как раньше, а когда их забирали, больше не плакал и не умолял оставить. Поначалу было очень трудно, но со временем я привык. На протяжении ещё четырёх лет мне приносили собак, и я ухаживал за ними месяцами, но ни к одной не привязывался. А когда мне стукнуло восемнадцать, он сказал, что как только узнает, что у меня появилась слабость, то она исчезнет так же быстро, как и эти собаки. Да, он безупречно знал, в каком возрасте нужно было дрессировать. У меня выработалась железная привычка на основе детской травмы, в результате которой я всю жизнь только ухаживал за людьми, с которыми проводил время, как и за щенками, но никогда не привязывался к ним, — Арсений смотрит в поражённые и обескураженные его рассказом глаза, — так что я не шучу. Я знаю, как быть благодарным и преданным, но абсолютно не имею понятия, что такое любить и быть влюблённым в кого-то.       Дима закрывает лицо руками и протяжно мычит, в неверии мотая головой. — Какой же пиздец! Какой же ебаный пиздец. Какая же ебаная тварь этот... Арс, мне... — Знаю, — перебивает Арсений. — Всё нормально. Я, правда, до сих пор немного опасаюсь собак, но... — Да ебан бобан! — взвывает Дима, оттолкнувшись от стенки и навалившись на него всем телом с объятиями. — Ты этого не заслужил... Это пиздец.       Арсений тихо смеётся, хлопая его по спине, и не говорит, что это ещё не самое страшное, что с ним делали, а Дима отстраняется и плюхается обратно к стене, смотря на него тоскливым, сожалеющим взглядом. — Знаешь, может, это и к лучшему, — задумчиво произносит он, а когда встречается с непониманием в голубых глазах, быстро объясняется: — Ну, я про то, что ты не знаешь, что такое влюбляться в кого-то. Потому что такое себе это все. Один на миллион спасает, а все остальное - ебанное проклятие. Ты не смотри, что Антон сейчас весь из себя такой серьёзный и твёрдый. Раньше он не был закрытым и не шарахался от одного упоминания чувств. Много лет назад он был мягче, да, потрепанный потерей отца и суровой жизнью, но всё равно легко шёл на контакт. Легко очаровывался, но так же легко и те, кому он симпатизировал, топтали его чувства. Это сейчас у него хоть на каждый день по новой барышне или парню по одному щелчку пальцев, а раньше он был добрее и доверчивее, открытее. Это по своей сути не плохо, люди ему просто плохие попадались, не ценившие его чувств, а желающие только денег и развлечений, и вот это уже погано. Так что, Арс, я поэтому и спросил, серьёзно ли у вас, потому что боюсь, что ещё одна безответная попытка станет для него последней. — Думаю, что ты преувеличиваешь, — неверяще и смешливо отвечает Арсений, — он не испытывает ко мне настолько... — Я бы сказал, что ты слепой, но после твоего рассказа понимаю, что ты просто не смог бы понять, — мягким, но серьёзным тоном перебивает его Позов. — Теперешний Антон не быстро привязывается к людям, его трудно чем-то зацепить, но если он все же привязывается к кому-то, то всей душой и сердцем, максимально. И это я говорю о его друзьях, ради которых он готов на всё, а уж для любимого человека он вообще горы свернёт и Лунтика с Луны достанет. И я на сто процентов уверен, что проявление этой... привязанности от него в свою сторону ты успел заметить.       Арсений долго молчит, хмуро и уже совсем невесело глядя ему в глаза. — Успел, — как-то затравленно выдыхает он, прокручивая в голове все те моменты, которые каждый раз вызывали у него кучу непонимания и растерянности. Слова Димы насильно заставляют его посмотреть на них с другого ракурса, так, как он их и представить не мог по отношению к себе. Антон... действительно привязался к нему? Он... влюблён? В его голове это звучит настолько дико и неправильно, что поверить трудно. Разве его можно любить? За что?       Дима вздыхает, как будто прочитав его мысли, и садится на корточки. Он пару минут неуверенно мается, думая, продолжать или нет, теребит свитер и снова вздыхает. Если бы Антон не признался ему, что влюблён, если бы это была просто обычная интрижка ради секса, он бы не стал лезть в эти отношения, никогда, но теперь всё иначе, теперь всё сложнее и серьёзнее в сто тысяч раз, и он не может не вмешаться. — Так вот, Арс, — осторожно начинает он, смотря на свои руки, — на правах его лучшего и верного друга, я обязан сказать тебе, что если у тебя к нему не серьёзно... если ты хоть немного в чём-то касательно вас двоих сомневаешься, если ты не планируешь хотя бы в ближайшем будущем быть рядом с ним, если ты всё ещё боишься к кому-то привязаться и полюбить, то, я тебя всем сердцем умоляю, — он поднимает уставшие глаза, — как только откроются эти двери, беги от него как можно дальше. Не усугубляй его положение. Как я и говорил, ты можешь стать последней каплей.       Арсений хмуро смотрит на него, складка между его сведёнными бровями глубокая и задумчивая. Он начинает вертеть в руках телефон и опускает глаза на экран. — Я полностью понимаю все твои переживания, — вкрадчиво произносит он, — но это неправильно, Дим. Весь этот разговор... это нечестно. Он сам способен принять решение.       «Он сам меня не отпускает», — хочется добавить Арсению, но он прикусывает язык. — Арс, послушай, — Дима тяжело и слишком шумно вбирает воздух в лёгкие, скрещивая ладони на коленях, но говорит всё ещё тепло и дружелюбно: — Я же не хочу ссориться. Я тебе просто говорю, что если есть хоть малейший шанс, что ты ему разобьёшь сердце, что, когда закончишь здесь со всем, снова уедешь в Америку... Если ты не собираешься строить отношения, не смей... Слышишь меня? Не смей приближаться к нему после того, как выйдешь отсюда. Мы закончили с Белым, у вас больше не будет поводов так часто видеться, и со временем он остынет, переключится и забудет. И все будут счастливы, ну, или по крайней мере никто не останется с разбитым сердцем. — Дима искренне надеется, что Антон ещё не настолько врезался в свое чувство. — Дим, — тихо, но твёрдо зовёт Арсений, поднимаясь на ноги, когда слышит, как за его спиной совсем близко раздаётся скрежет и чужие незнакомые крики, — я тоже не хочу с тобой ссориться, честно, но я не буду бежать, — его голос полон дипломатического спокойствия, а взгляд уверенный и непоколебимый, — тем более, что никаких надежд я ему изначально не давал и он знает, чем кончится наша связь. Не было никаких секретов и обещаний. Я никогда не обнадеживал его и не врал. У него был выбор. Он прекрасно знает, что делает, и ты не вправе решать за него. Мы взрослые люди, и сами разберёмся. Если я сочту нужным оттолкнуть его, я это сделаю, но трусливо бежать только потому, что ты боишься, что он не справится, это глупо.       Арсений незаметно морщится в отвращении, вспоминая слова Суханова, обращённые как-то к Гальцеву: «Я вижу жалкого испуганного человека, навязывающего свои страхи другому», «Впредь никогда не считай свой язык достойным убеждать другого человека в его слабостях, пока не изучишь свои», — и становится нечестно, что они оказываются правдой. — Ты, видимо, хочешь причинить Антону боль? — Дима поднимается на ноги и отряхивается. — Пока что я вижу только его стремление к этому. — Но останавливать ты его, конечно же, не будешь? — меланхолично и устало спрашивает Дима, спрятав руки в карманы и смотря в упор.       Арсений сжимает корпус айфона в руке до побелевших костяшек и не говорит, как много раз пытался, но сам только сильнее встревал из-за своих попыток. Он так много раз отталкивал от себя Антона, что уже и не сосчитать, но вместо того, чтобы и правда уйти, тот каждый раз вынуждал его задумываться и находить в себе что-то, что переворачивало всё его привычное существование и заставляло бояться. Бояться, что, в один из таких толчков в свою грудь, Антон всё-таки заведёт его сердце и заставит ощутить то, что он никогда прежде не чувствовал. — Нет, и тебе не советую, — прямо и сухо отвечает Арсений, опуская взгляд, когда экран телефона начинает пиликать уведомлениями. — Рассказать тебе, кто такие настоящие друзья? — Дима прислоняется к стене спиной и, прищурившись, смотрит на лампочку, почти окончательно потускневшую из-за поломанных взрывом проводов. — Нет, — Арсений не решается зайти в сообщения, где Алёна написала ему о результатах экспертизы, и оттягивает момент раскрытия истины до последнего. — Жаль, что мы сидим в четырёх стенах, и ты не сможешь сбежать, — саркастично говорит Позов и чешет подбородок, — да, так что я совсем вкратце расскажу тебе. Не буду составлять здесь какие-то высокие речи, строить изящные красивые предложения, просто скажу, что настоящие друзья, Арсений, это те, кто подстрахуют. Кто не дадут ошибиться, не позволят упасть, подхватят, не станут винить. Это те, кто направят и те, кто, если увидят угрозу, устранят её ещё до того, как ты сам о ней поймёшь. Они поранятся сами, но не дадут пораниться тебе. Настоящий друг ляжет под поезд, позволит раздавить себя, но не тебя. Так вот и я, Арс, — Дима заставляет посмотреть в его не на шутку серьёзные и прямолинейные в своей истине глаза, — лучше смирюсь с тем, что Шаст будет ненавидеть меня за этот разговор с тобой, чем с тем, что мне придётся увидеть, когда ты внезапно, а я уверен, что так и будет, исчезнешь из его жизни. Он наивно верит, что справится, вот только я, к сожалению, так не думаю. И я не буду стоять и смотреть, как он идёт ложиться под этот поезд. — Дима замирает, молча смотря, а затем продолжает чуть грубо: — у тебя есть два варианта. Либо ты, блять, идёшь с ним до ебаного конца, либо, когда открываются эти двери, ты уходишь в обратном направлении и больше не появляешься.       Арсений мрачно глядит на него и не может открыть рот, чтобы что-то ответить. В какой-то момент Дима оказывается слишком прав, чтобы что-то ему возразить, и в какой-то момент противоречивых ощущений в груди становится слишком много, чтобы согласиться на его требование. Он и сам прекрасно знает, что нужно сделать, чтобы обратить вспять чувства Антона, но правда в том, что он неистово боится спрыгнуть с этого обрыва. Он всегда твердит, что ему нужно заставить того ненавидеть себя, оттолкнуть, ни в коем случае не дать стать частью своей страшной жизни, но хочет ли он этого на самом деле или этого от него требуют развернувшиеся вокруг обстоятельства, не дающие расслабить плечи, — он понимает только после слов Димы. — У тебя когда-нибудь был лучший друг? — голос Позова разочарованный и тихий, а сам он вытирает пылинки со своей куртки. — Да, — так же тихо и в неком оцепенении от всего того, что сейчас осознал, отвечает Арсений. — Что бы он сделал, если бы ты оказался на месте Антона? — Он... — Не отвечай, — резко перебивает Дима, прошив уверенным взглядом, — я знаю. Он бы поступил точно так же, как и я, иначе, он не был тебе лучшим другом. — Это только твоя правда, — Арсений отвлекается на снова пиликнувший телефон, не видя безысходности, образовавшейся на лице напротив. Зато он видит пару последних слов от Алёны, и внутри него что-то обрывается. Он уже без раздумий свайпает вверх и читает все отправленные ей сообщения.       «Привет, Арс».       «К сожалению, у меня плохие новости».

Море волнуется раз...

      «Я ничего не нашла».

Море волнуется два...

      «Никаких намёков на то, что на стене была надпись».       «Тут чисто. Я всё проверила и разными способами».

Море волнуется три...

      «Ничего».       «Прости».

Морская фигура, замри...

      Арсений заторможено гасит экран и вздрагивает, когда позади начинают раздвигать их стальных захватчиков, так долго и мучительно не выпускающих их отсюда. Ему трудно сделать вдох, как будто весь воздух в этой чёртовой кабинке исчез, оставив его на растерзание голодным лёгким, и хочется пальцами вцепиться в двери, чтобы только поскорее выйти. Голова идёт кругом от всего того прискорбного понимания, что накатывает с прочитанными сообщениями, и приходится прислониться к стене.       Никакой надежды нет.       Возможно, её никогда и не было. Он лишь гнался за своим хвостом, откушенным ещё десять лет назад. Фантом, не более. — Арсений, — зовёт Дима, и в мешанине звуков за дверью его голос еле слышен.       Арсений поднимает на него беспросветный ледяной взгляд, не в силах скрыть апокалипсис, развернувшийся в его душе и обрушившийся ливнями и градом. — Не создавай себе ещё одного врага, — предупреждают чужие губы, а карие глаза смотрят пристально и немного жалостливо, до последнего моля его передумать.       Двери с шумным, противным скрежетом распахиваются железными ломами, пропуская внутрь морозный воздух, пыльный свет и матерные голоса.       Позов вылетает из кабинки, как только это становится возможным, бросив собравшимся вокруг друзьям только сухое: «Я в порядке». Он широким, раздражённым шагом скрывается за грудой камней, а Антон, проводив его обеспокоенным взглядом до самого конца, после загораживает собой выход из лифта, смотря уже на Арсения. Он тяжело сглатывает образовавшийся в горле ком, не давая себе усомниться в правильности того, что сделает. Не будет говорить, чего только стоили ему эти два часа, не будет распинаться в том, что чувствовал, когда дом накрыл их своими камнями, не будет кричать и ругаться, ведь все ощущения внутри испарились, оставив сердце один на один с тревогой и сквозной отягощённостью от того, что между ними оказалась такая большая разница. У темноты тоже есть отличия. И чужое ломает даже каменное сердце, крошит его, выпуская через пальцы песком. Антону тошно. Когда он ехал сюда, он и представить не мог, насколько ужасно всё обернётся. С какой мощью Арсений, будучи нежным и открытым с ним вчера, спустит его с небес на землю своими жестокими приоритетами. Отчаяние — вот что он чувствует. Отчаяние, не просто печаль. Осознание безысходности, горькое, словно яд, что медленно течёт сквозь вены, парализуя и обжигая каждую жилу пониманием: их пути прямо сейчас, здесь, среди обломков того прекрасного, что ещё даже не началось, но упрямо просилось наружу, расходятся. И не потому, что он хочет, а потому что время, прошлое и непримиримые чужие раны, до сих пор воспалённые, ведь Арсений, так же как и со своими пораненными руками, не желает себе помогать, отняли у них возможность идти вместе. И эта мысль, словно гром среди ясного неба, разбивает всю твердь его мира. Антон не в силах и дальше смотреть, как ещё живое пламя в голубых глазах, замершее в ледяных оковах, но не потухшее, все же медленно угасает, жертвуя собой ради пепла воспоминаний, которые тяготят душу такими же каменными валунами. Дом Арсения когда-то тоже вот так вот рухнул, придавил, обездвижив ужасом происходящего, и хоть тот смог спустя время подняться на ноги, до сих пор стоит посреди его остатков, боясь их покинуть.

      Антон медленно достаёт ненавистный кинжал из кармана куртки. — Ты это искал? — он держит его за острый конец, приподняв вверх, — скажи, Арс, он того стоил? Неужели он бы стоил твоей или его жизни? — Моей - возможно, его - нет, но я и не просил за мной идти, — тихо отвечает Арсений, опустив голову. Он не знает, куда деть руки. Его пальцы теребят рукав, ногти впиваются в кожу сквозь ткань - хоть какая-то реальность, хоть что-то, что можно контролировать. — Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? — злится Антон, бегая по его лицу мученическим, разбитым взглядом. Он думал, что эмоции закончились, но, оказывается, они только начинают брать верх, выходя, как пар из кипящей кастрюли. — Тебе, блять, и не нужно просить! Если ты нихуя не чувствуешь, это не значит, что все вокруг такие же! Дима считает тебя своим другом, блять, и теперь это твоя ебаная ответственность, хочешь ты этого или нет! Ты думаешь, что они бы не поступили так же?! — он, не глядя, обводит рукой стоящих позади Кристину и Сергея, — ты думаешь, что им было всё равно на тебя сейчас?! Думаешь, что они всё это время за тебя не волновались?! А я... — голос ломается, не выдерживая кома отчаяния, водрузившегося на него и сковавшего под собой. Антон тяжело вздыхает, идя ко дну ледяных глаз, но не решаясь договорить. — Ты понимаешь, что ты должен взвешивать каждый свой шаг, зная, что кому-то на тебя не похуй?       На поражение.       Арсений отворачивает голову к стене и закусывает губу до боли, закрывая глаза.       В его груди разрастается пожар — не тепло спасения, а пылающий ад гнева и безысходности. Сердце бьётся и грохочет, словно разбитый колокол в пустой церкви, в который бьёт сам дьявол и который отзывается эхом переполненного сосуда вины. Грудь сжимается, схваченная в железные тиски, и все вокруг становится невыносимым. Просто невыносимым.       Арсений сжимает руки в кулаки.       Они все думают о каком-то благородстве и просят его поступать правильно, но у каждого свои правила. Он стоит на берегу прошлого, где волны жертв бьют о скалы его сознания, напоминая, напоминая, напоминая и ещё раз бесконечно напоминая о ранах, которые, омываемые солью, не заживают. Это его упрямая травма, его смертельная битва, и он никому её не проиграет. Они не знают, о чём говорят. Это не просто его прошлое, нет, это несдвигаемый монумент в заброшенном саду его души, в котором каждый серый цветок, каждый бесцветный лепесток и сухое дерево взошли благодаря пролитой крови тех, кто ради него решил пожертвовать своей жизнью. И эта мысль для него пугающий ужас, не утихающий, горючий, едкий, как смола, что капает, затвердевая в сердце, лишая силы и надежды.       Они думают, что это так просто...       Смотреть в будущее, дорога к которому выстлана трупами прошлого.       Они думают, что это так просто...       Делать каждый шаг и слышать под ногами хруст костей тех, кто сам под них лёг, только бы он не оказался на их месте.       Они думают, что это так просто...       Жить и не презирать, когда всё твоё существование шепчет: «Ты не достоин».       Они думают, что это так просто...       Просто. Просто вести себя так, как поступают они: кидаются на помощь, после разочаровываясь и не понимая его злости, но...       Но видели ли они сами, как их же руками ломаются жизни, словно хрупкие палки, не имеющие значения, как меркнут звёзды на небосводе, когда самые близкие люди решают поставить себя на алтарь их существования?       Вряд ли. А вот он видел. Видел и до сих пор не может подняться из той лужи крови.       Злость — его последний выход, последний жар, что сопротивляется холодной пустоте.       И Арсений кричит во всю глотку, не выдерживая: — Я не просил его это делать!!! Я, блять, никого и никогда не просил меня спасать!!! — остервенело кричит он в стену, которая единственная здесь ни в чём не виновата, но впитывает его боль и отдаёт её бумерангом обратно. Грудь сжимает так, будто внутри поставили якорь. Арсению хочется схватить себя за плечи, но не обнять, скорее удержать, склеить, не дать себе рассыпаться на куски. Ему хочется превратиться в один из разбросанных повсюду камней и больше ничего не чувствовать. Ни мыслей. Ни воспоминаний. Ни боли. Просто быть частью пейзажа и больше никогда, никогда не ощущать этой разрывающей изнутри гари прошлого. Он так устал... Как же он устал... — Да какого хуя, Арсений!!! — тоже кричит Антон и, обессиленный, неожиданно со всей силы метает кинжал прямо в зеркало кабинки, которое тут же звонко осыпается за чужой вздрогнувшей спиной на пол. — Чёрт возьми, блять! — рычит он сквозь стиснутые зубы. Его грудь тяжело вздымается, пальцы дрожат, и он указывает на кинжал, словно на проклятие, которое не даёт Арсению жить. — Это... Это призраки... Твои призраки, а мы, — он обводит пальцем себя и ребят за собой, — а мы реальные, живые, блять, люди, — он делает шаг назад, замолкая. Его глаза не просто злые. В них отчаяние и разочарование смешались с мольбой. — Реши уже, блять, наконец, кто тебе важнее, — он делает ещё шаги назад, — реши, и, возможно, мы поговорим с тобой снова.       Он разворачивается и широким шагом уходит — не театрально, показательно или грубо, а просто как тот, кто уже не верит, что его услышат. За ним следом уходят и его ребята. Среди обломков особняка и противостояния двух раненых душ остаются только Кристина, Сергей и Слава. На их лицах мечется растерянность и сожаление, и они молча смотрят на замершего в лифте Арсения, не зная, как его утешить. — Арс... — Кристина не выдерживает первой, морщится и делает решительный шаг к нему. — Не надо. Нет, — сразу же одергивает её Арсений, подняв руку в неприступном жесте, — не надо. Он прав. Во всём прав, — слова звучат без эмоций, ровно, но эта ровность страшнее крика, потому что она выстрадана. — Я давно уже живу среди призраков... — шепчет он, обрывается и продолжает голосом, полным робкой и оглушающей печали: — но, наверное, я... просто считаю себя недостаточно живым для реального мира.       У Кристины по щеке бежит слеза, и она упрямо мотает головой из стороны в сторону, беззвучно шепча губами «Нет».

У меня ничего кроме

скомканных перьев

      Арсений поворачивается, осторожно вытаскивает застрявший в дереве кинжал, с заботой и трепетом, как будто утешая его и прося прощения за эту грубость, опускает на мгновение голову вниз и находит тысячу своих разбитых отражений. Он — дом с выбитыми окнами, в который больше не входит свет. Он — лишь тень от человека, не верящая, что имеет право снова стать плотью.       Арсений выходит из лифта, кидая мягкое и тихое своим друзьям: — Пойдёмте, — и первым убирается прочь.       Вечер укрывает крышу снегом. Белые хлопья сыпятся с беспросветно черного неба и добавляют беззвездному мраку гармонии и баланса. Они сползают по стеклу, желая подсмотреть внутрь комнаты, но, так и не находя, за что уцепиться в гладкой поверхности, оседают на карнизе.       Антон лежит на диване, свесив ноги вниз, и смотрит в потолок. В руках у него бутылка Хенесси, коллекционная, но на это так наплевать, ведь внутри, несмотря на её стоимость и выдержку, легче не становится ни на грамм. — Почему он так говорит, Поз? — почти в пьяном бреду спрашивает он, не в силах поднять растерзанное событиями тело и глянуть в глаза друга, — почему считает, что не заслуживает, сука, ничего? Я... не могу справиться с его ненавистью к себе... — он запинается, как будто тонет в этих словах, — откуда в нём столько презрения к своей жизни? Я, блять, не понимаю. Он готов был умереть ради кинжала... Блять, он же буквально сказал, что эта ебанная горстка металла стоит его жизни... — Значит, ему есть за что себя ненавидеть, — слишком просто и сухо отвечает ему Дима, сидящий на краю и сгорбившись, чтобы уложить голову на сцепленные руки. Он не пьёт, лишь второй час подряд сидит и слушает глубокие терзания друга. — Ненавидеть надо Суханова! — пылко и с давящей горечью произносит Шастун, сжимая в пальцах стекло бутылки, словно оно горло самого ненавистного ему человека, — если бы он был жив, я бы заставил его страдать так же, как и он Арса. Всех мук ада ему мало, ублюдок. — Вот тут согласен, — отвечает Позов.       Антон делает пару глотков и долго молчит. Он ведёт свободной от бутылки рукой по пастельному белью, стягивает, сжимает его зачем-то в пальцах. Принюхиваться к запаху нет смысла, потому что домработница уже всё поменяла, но ему кажется, что каждый сантиметр этой кровати всё равно помнит их горячие, прилипшие друг к другу тела. Он не хочет вспоминать, не хочет прокручивать в голове вчерашние моменты. Они все сводят его с ума, томительно и мучительно, жгутся и громко хохочут, нашептывая, что, возможно, он больше не почувствует жар чужого лица в своих широких ладонях, больше не коснётся тёплых губ, не увидит нежно-голубой оттенок в отражении собственных зрачков, не услышит мягкий, чуть хрипловатый голос и не усмехнётся в ответ на лисью улыбку.       В его памяти теперь остался только тот Арсений, совсем другой, смотрящий на него настолько убитым взглядом, что и правда можно было на мгновение подумать — мёртв.       Алкоголь не помогает. Алкоголь всегда верный соратник того, от чего ты сильнее всего бежишь. И он всё напоминает, не унимается, без конца подкидывает в мысли этот страшный взгляд. Антону от него физически дурно, не то что морально. — Может, зря я ему всё это наговорил? — жалостливо произносит он и в бессильном жесте накрывает лицо руками. — Ещё и кинжал этот в него кинул. Он ему важен, а я... Надо было сразу сказать, что он у меня. Чёрт! — злостно и громко ругается он, — может, это вообще всё моя вина? Боже, у него были такие глаза...       Вспоминать тот треснутый на мелкие части лёд голубых, рассыпающихся так же, как и рассыпалось зеркало за спиной Арсения, — невыносимо. — Ты всё правильно сказал, — слишком резко поворачивается к нему Дима, немного даже пугая своим гранитным тоном, — ему нужно выбрать, кто и что ему важнее! Я тоже был в ахуе, когда понял, что он готов пожертвовать жизнью ради какой-то вещи, так что не ищи ему оправданий. Он не боится смерти, потому что ждёт её. И это ненормально. За что бы он там себя не винил, быть с таким человеком опасно. Ты никогда не знаешь, когда эта вина накроет его с головой. — Что, если я не смогу его отпустить? — тускло спрашивает Антон. — Ты пьяный, — тяжко вздыхает Дима, опуская голову и перебирая свои пальцы от скуки, — когда протрезвеешь, хочешь не хочешь, отпустишь.       Антон горько усмехается. Правда. Сухая, трезвая правда. Никто не знает его лучше, чем Позов. Он отпустит. Потому что гордость и разум, сейчас растоптанные дорогущим Хенесси, снова наполнят каждую его клетку, сделав её стальной, и не подпустят к душащим порывам что-то изменить, даже если сердце будет рваться в безумии.       Антон отползает назад и опадает на кровать, поворачиваясь на бок и подкладывая ладонь под щеку.       Ему срочно нужно протрезветь. Чтобы не чувствовать. Протрезветь, чтобы окончательно смириться и забыть. Однако, кажется, что в голове так много всего, принадлежащего ему, что даже утро и холодный рассудок будут бессильны. Только костёр времени. Холодный, безжалостный и категоричный. Только он сможет помочь вынести на помойку всё чужое. Главное, не сдаться раньше, чем это произойдёт. — Да всё будет хорошо, Шаст, не писимизди, — воет Позов и подпихивает его ногу рукой, после чего говорит больше самому себе: — Возможно, на этот раз он сделает правильный выбор.       Антон его больше не слушает. Тоска в груди нашептывает ему свои грустные истории и песни, в которых нет места счастливым концам. Он не моргающим взглядом смотрит на морозник, что стоит у прикроватной тумбочки последней тлеющей нитью тепла.       «Чёрная звезда».       Как же так, Арсений? Неужели тебе действительно так сильно хочется погаснуть?       Антон тоже терял близких. Он знает, что это за боль, да и кто её не знает, но он никогда ещё не терял их так разрушительно и без надежды на что-то светлое. Что же с тобой случилось? Почему ты так жестоко наказываешь себя и не можешь отпустить? Неужели, ты действительно сам их убил, а теперь раскаяние водрузилось на тебя десятком тяжёлых крестов?       Антон не верит. Не хочет верить. Не позволяет, но осознание заставляет сердце сжаться в очередной попытке биться в грудную клетку ровно.       Дима был прав: Арсений сам держит за руку смерть, не отпуская её от себя, чтобы в нужный момент упасть перед ней на колени. И не становится секретом, о чём тот будет её просить, когда такой момент наступит...       Забрать его, а не простить.       Антон не будет на это смотреть. Это выше его сил и понимания. Выше его нежных чувств к нему. Выше. Он сам. Просто выше всего этого. — Я заставлю себя забыть его, — говорит он железным тоном и отворачивается от морозника в другую сторону. — Спи, — Дима, глянув на него сочувствующе, накрывает его пледом.

      Весь следующий день Антон проводит в компании. Он полностью уходит в дела, не давая себе отвлечься ни на одно жалкое мгновение. С самого утра, с того момента, как открывает глаза, он специально звонит разным людям и заставляет их болтать с собой аж до приезда на работу, а потом занимает себя встречами, конференциями, отчётами и переговорами. В голове только цифры, бесчувственные и безэмоциональные, и они не дают пробиться всё больше и больше разрастающейся внутри тоске.       Арсения не хватает. Не хватает физически и морально, отрицать глупо, но эта нехватка становится фоном, солью на языке, на которую он за всеми своими делами старается не обращать внимания. Даже не из гордости, не из обиды, как могло бы быть и вчера казалось, что точно будет, а из-за понимания, что так ему безопаснее. Именно безопаснее. Его сердце однажды окончательно не разорвётся, когда Арсений всё-таки добьётся своего и целенаправленно себя погубит, даст небу прибрать свою исчерченную травмами душу к рукам. Тот не борется — жаль, что Антон видит это только сейчас. Арсений сдался и принял проигрыш, покорно ожидая, пока высшие силы, словно потерявший капитана корабль, доведут его до финала. Антон на это смотреть не будет. Он выдержит дикую тоску, убьёт её в себе, перелопатит внутренности, закапывая в самом неприметном месте все взошедшие ростки, и вернётся к своему старому режиму. К своему существованию до Арсения. У него просто нет выбора. Пусть оно было бесцветным и пустым, но всё же безболезненным. В нём он не мучался от страха в один день все потерять.       Вечером Антон заезжает в один из своих «криминальных кабинетов» и даёт распоряжение Гайдову найти Веру Королёву. Несмотря на то, что с Арсением их дороги кардинально разошлись, он должен узнать правду. Просто... просто чтобы. Он не надеется, что это что-то изменит в их судьбах, но он искал истину так упорно и долго, что уже не может остановиться.       Витя предупреждает, что из-за скудной информации сделать это будет крайне непросто и займёт много времени, но без капли сомнения уверяет, что в любом случае её найдёт, потому что нет на его веку человека, способного от него спрятаться. Такой вот удивительной способностью наградил Бог.       Ночь — снотворное, и никаких мыслей. Антон даже стоя у лестницы не выкуривает сигарету, ставшую традиционной перед сном, потому что даже одна эта маленькая невзрачная тварина сейчас может напомнить ему о столь многом, что станет дурно. Хотя само осознание, что с Арсением стало связано в его жизни такое количество привычных вещей, уже вгоняет в некую апатию. Лёг спать он и то не в своей комнате — в ней всё напоминает о нём. Полка. Кровать. Морозник. Этот предательский Морозник, который всё не упускает возможности при каждой встрече напомнить о голубых смущённых глазах человека, совсем недавно дарившего его. А ощущение словно это было в прошлой жизни.       Антон почти его ненавидит и готов мстительно спрятать на подоконнике за шторой, лишь бы ничего, блять, не вспоминать.       Последующие дни проходят на черством автомате. Он старается привыкнуть. Старается держать себя в руках и не поддаваться даже банальному интересу. Не срывается на всех подряд из-за плохого настроения, но и к себе не подпускает. Даже друзей. Держит холодную отстранённость, способный разговаривать только на рабочие темы. Стал как ледяная безупречная стена: ровный, вежливый, но отчужденный. Не докапаться, если не вглядываться, что там за ней.       Антон отучает себя чувствовать. Понемногу стирает внутри образы: его голос, смех, привычки, или только надеется, что у него это получается. Как будто Арсения никогда не существовало. Вот только память, упрямая, её не обманешь. Она просачивается даже сквозь самые мелкие трещины, которые он старается сразу же латать.       Большую часть времени Антон проводит в компании, остальную — на деловых обедах и ужинах. За долгие годы он выдрессировал себя быть функциональным: прямым, расчётливым, безэмоциональным, несмотря на желание лежать пластом на кровати носом в подушку. Безукоризненно вежлив, внимателен и обходителен, но никому не доступен. Он легко отвечает на вопросы, но не поддерживает разговоры. Смеётся, где это необходимо, но глаза не улыбаются.       Иногда друзья зовут его в клубы, пытаясь помочь развеяться, хоть и не догадываются от чего, но уперто раз за разом приглашают потусить в весёлой компании, видя его помятое настроение — Антон отказывается. Он знает, что там будет. Во-первых, естественно, алкоголь, который снова приберет его гордость к рукам и, не дай небо, заставит написать Арсению, а может, и ещё чего похуже. А, во-вторых, друзья сто процентов будут подсовывать ему знакомых девчонок-моделей, которые никогда не против с ним поразвлечься, вот только Антона сейчас воротит от одного представления себя рядом с кем-то, не говоря уже о близости. Да и все равно ничего не поможет ему забыть Арсения. Чужие руки только напомнят, в который раз терзая душу, потому что разница будет невыносимой и горькой.       Отдушиной среди однотипных пресных картинок становятся только поездки к маме. Слушать её голос, не всегда понимая слова, но греясь о сам факт её присутствия, успокаивает. Она почти не спрашивает лишнего, всё чувствует сама. «Как Арсений?» — бывает, конечно, поинтересуется с надеждой, но Антон тут же гасит любые намёки на продолжение беседы о нём: «Занят. Работает. Всё нормально». Он врёт спокойно, наверное, слишком спокойно, будто речь идёт о ком-то далёком, но если подумать, то так оно и есть...       Мама, как обычно, понимает сквозь строчки больше, чем следовало бы, однако в душу не лезет, наслаждается времяпрепровождением с ним и рассказывает кучу забавных историй из жизни, стараясь отвлечь.       В криминальную рутину Антон вливается по минимуму и аккуратно, а по возможности так вообще лишний раз не суётся и обходит её стороной, чтобы там где-то что-то до него случайно не долетело про Арсения. Любая новость или слуховая волна может принести с собой желаемое имя.       Запрет. Табу. Лучше не знать.       Пока у него есть иллюзия, что с тем всё хорошо, он будет стойко держаться, продолжая заливать дешёвым бетоном каждое трепетное воспоминание, но как только она рухнет, поводов найти его станет слишком много, чтобы продолжать терпеть эту чёртову тоску.       Однако, как бы ни хотелось, а от всего отгородиться невозможно, да и враги не дремлют. Так что в одну из особо тёмных и беззвёздных ночей Антону приходится уделить время мафиозным делам и, захватив своих ребят, наведаться к другу Белого. Кто-то же обязан знать, что за люди убили его. У Антона есть пара предположений, но нужны доказательства, чтобы окончательно склониться к тому или иному. И всё было бы достаточно легко и без шума, если бы человек, который мог предоставить эти доказательства, не оказался мёртв.       Антон зло сжимает губы, смотря на сидящего в кресле парня. Глаза у того распахнуты от испуга, а на лбу виднеется такая же аккуратная точка, что и на лице убитого недавно Руслана. Кто-то снова их опередил. — Кто это, как думаешь? — спрашивает Горбачёва, когда они спускаются по ступенькам к выходу. — Кто-то точно не из нашего круга, — отвечает ей Антон и толкает железную подъездную дверь, пропуская её вперёд. — Кто-то извне. — Нам действительно так важно узнать, кто это? — спрашивает Ирина, направляясь через почти лишённый света двор к их чёрным тачкам. — Не особо.       Не то, чтобы Антон пытался этого кого-то усердно найти, но разобраться с Кириллом, правой рукой Белого, всё же следовало, да и интерес развеять тоже. Теперь, когда почти единственный источник информации утерян, времени на эту загадку он тратить не будет. Кому надо, тот сам его найдёт.       Ира прячется от разгулявшегося мороза в машину, а Антон, окружённый парой ребят из охраны, остаётся с ними курить. Когда он черкает зажигалкой около края сигареты, поднося к ней трепещущий огонёк и закрывая её от скулящего по пустым подворотням ветра, на руку ему вдруг падает снежинка, которая тут же стекает вниз остывшей каплей. Он затягивается и меланхолично наблюдает, как в неприметном дворе медленно начинают вальсировать хлопья снега. Маленькие и хрупкие — они прикасаются к поверхностям машин, лавок, качелей и тут же тают, не имея времени окрепнуть даже в тисках мороза. Сердце тут же жмётся к рёбрам в новом приливе тоски, выбравшейся из очередной трещины воспоминаний. Взгляд на фонари Антон переводит неосознанно, рассматривая, как в их янтарном свете снежинки танцуют свой последний вальс перед тем, как исчезнуть.       Залипнув на этом чудесном, но до зуда горьком моменте, он не сразу замечает, как его люди преграждают кому-то дорогу. Они резко дёргаются в сторону и не дают тёмному высокому силуэту, появившемуся из ниоткуда, словно тот упал с неба, затерявшись в снежинках, сделать и шага ближе в его сторону.       Антон улавливает дерганые движения своих ребят краем глаза и, последнюю секунду поглядев на живописный танец снега и света, что ему намного важнее всяких там пьяниц и бомжей, неохотно разворачивается к подошедшему. Человеком, потревожившим его покой, оказывается не какой-то там пьяница или бомж, им оказывается Арсений. Арсений, его несносное величество вездесущий, Попов. Причина его смертной тоски и мук, своим неожиданным приходом растоптавшая все старания забыть о нем. Хотя всё, как обычно, в принципе. В этой палате иначе не бывает. Арсений всё время куда-то пропадает, Антон строит спичечный короб и говорит, что в домике. Арсений в рот ебал его домик, он заходит без смазки, без разрешения и предупреждения, не давая подготовиться. Антон злится. Топает ногами. Шумно дышит. Метает разъярённые взгляды и машет кулаками над головой. Вот только выгнать не может.       Это же Арсений.       Вот и сейчас Антон стоит с зажатой сигаретой в обездвиженных пальцах и только шумно дышит, чувствуя, как спички рушатся на голову.       Арсений снимает капюшон и открывает своё лицо его взору, до сих пор не уверенному, что мерещащееся не очередной снежный вальс, всего лишь выписывающий знакомые контуры. Если бы не темно-голубые глаза, в это было бы не трудно поверить.

— Всё в порядке. Дайте ему пройти, — запоздало приказывает Антон своим людям, нахмурившись и сделав затяжку, — ждите меня в машине. — Он не уводит взгляд в сторону, а, наоборот, растягивает мучения, впитывая каждый миллиметр желанного лица, которого так долго не имел права видеть. — Привет, — робко здоровается с ним Арсений, сделав всего пару шагов вперёд и застыв на месте.       В мягкости его глаз тает даже снег, не успевая коснуться длинных чёрных ресниц. — Привет, — тихо выдыхает Антон, стараясь не подать виду, как его штормит от происходящего и насколько сильно пробирает трепетом. Только сигарета застывает в пальцах, пока он смотрит на него, постепенно умирая от того расстояния, которое установил между ними Арсений. Если бы тот сделал ещё хоть пару шажков вперёд, он бы ему позволил.       Всё бы позволил. Не только это. — Ты узнал, кто убил Белого? — у Арсения намокают волосы, и он убирает их за уши.       И зачем только снял капюшон, дурак?       Антон сам прячется под курткой, не давая снегу запутаться в своих отросших кудрях. Правда, в его волосах белые хлопья быстро бы потерялись, оставшись незамеченными, а вот на фоне чёрных прядей Арсения они горят россыпью жемчуга. Это настолько красиво, что он почти готов упасть на колени и умолять небо перестать потакать неземной красоте этого человека. Он так по нему скучал, что сейчас невыносима каждая снежинка, чем-то заслужившая его коснуться. Почему она имеет право быть ближе, чем он?

Давай. Быстрее закончим

Плевать что там после

Забьем не начавшись

Боясь, что могло быть серьезно

— Так ты здесь за этим? — спрашивает Антон, совсем не прикрыв разочарования, и выкидывает дотлевшую сигарету в урну. — Ты узнал? — настойчиво допытывается Арсений, уничтожая ненужной темой. Только глаза его, настороженные и выискивающие, метаются по лицу Антона, словно стараясь собрать забытые за эти дни детали и не выдать бессонные ночи, все как одна проведённые в размышлениях. — Нет, — отвечает Антон, уводя взгляд и глубоко вдыхая. Не-вы-но-си-мо. — Я думал, что Кирилл мне расскажет, но он уже был мёртв, когда мы пришли.

Мы safe в одиночку

Скажем, что не знакомы

Давай уже ставь эти точки...

— Я уверен, что это из-за той биоразработки, — Арсений хмурится, поднимая голову и осматривая девятиэтажку, — тебе нужно узнать, кто её владелец и вернуть её ему. Очевидно, что там серьёзные люди. Тебе лучше не тянуть с этим. Хочешь, я помогу? — Нет, не хочу, — Антон снова не скрывает укора в металлическом голосе.       Боже, ему разве это сейчас нужно? Он чувствует себя куском мяса, по которому Арсений не перестаёт проходиться молотком. Неужели тот действительно всерьёз считает, что его сейчас волнует какая-то там чёртова биоразработка? — Уверен? — Ты переживаешь за меня, что ли? — голос Антона грубеет, а взгляд наливается раздражением и усталостью. — А ты думаешь, что мне на тебя всё равно? — на собранности Арсения тоже появляется вмятина. — Я не знаю, Арс, — бессильно и прямо отвечает Антон, продолжая выдерживать между ними расстояние, хотя жутко хочется сделать шаги к нему и встряхнуть, приказывая прийти в себя и оглянуться по сторонам. — Но ты бы лучше о себе побеспокоился. Быть одержимым ненавистью к себе с такой силой, чтобы желать себе смерти и считать, что все происходящее с тобой это нормально... Я не могу это понять.

К чертям лучше вместе затопим

Всё то, что успело родиться

— Ты найдёшь заказчика? — Арсений шумно выдыхает и уводит взгляд, решая проигнорировать все его слова, которые явно не пришлись ему не по вкусу. — Не переживай, я разберусь, — твёрдо отвечает Антон, смотря прямо в его лицо и не двигаясь. Ждёт, и чего он только ждёт? Идиот. Он еле заметно мотает головой на всё происходящее и обходит Арсения стороной.

Зачем же нам идиотам

Еще раз опять полюбить и...

— Антон! — Слышится тут же громкое и уверенное за его спиной.       Антон останавливается в широком шаге и, помедлив, так как мука это невыносимая смотреть на него настолько близкого, но безнадёжно далёкого, оборачивается.

Сдаюсь и даю тебе знаки

Контроль подводит так плавно...

      Арсений молчит. Его голубые глаза наполнены чем-то сложным и затруднительным для понимания, но Антону всё больше начинает казаться, что тот над ним всего лишь так изощрённо издевается, поэтому вскоре он уводит взгляд чуть в сторону, тяжело выдохнув. Он знает, что не услышит того, чего так хочет услышать и на что так сильно надеется, но всё равно зачем-то ждёт. Всё же это Арсений. Без него было тоскливо и тяжело, и пусть сейчас с ним вовсе не легче, но всё же он здесь, на расстоянии одного выбора и всего одного верного приоритета. — Ты серьёзно злишься на меня? — Нет, — Антон опускает кончики губ вниз, разглядывая окна домов и пряча руки в карманы, — я всего лишь жду, когда ты ответишь на мой вопрос, кто тебе важнее. — Невероятно... — голос Арсения полон неверия и усталого страдания, он морщится.       Антон ему ничего не отвечает, стоя на месте и наблюдая. — Ты не можешь просить меня об этом, — злится Арсений, делая к нему шаг, — не имеешь права ставить меня перед таким выбором! Почему тебе вообще не все равно?! Какое это имеет значение?! Какая, блять, разница насколько сильно я себя ненавижу?! Может, я все это заслужил?! Тебе-то какое дело?! Ты же хотел просто поразвлечься? Ничего серьёзного. Так что же изменилось, черт возьми? — Спокойной ночи, Арс, — безэмоционально говорит Антон и уходит, оставляя Арсения одного со своим гневом и непониманием.

Словами расставим преграды

Пальцами ищутся пальцы

Как жаль, что под ребрами шрамы

Не дают до утра целоваться.

      Дома он не пьёт снотворное, чтобы забыться и не думать. Не напивается, чтобы вытравить реальность. Он долго стоит во дворе и выкуривает сигарету, одну за одной, мечтая раствориться в пространстве и улетучиться вместе с дымом в чёрное небо. Всё это так странно... Раньше влюблённость воспевала гордыню, он не давал второго шанса тем, кто его ранил, а теперь... Он упрямо не хочет забывать Арсения. Не хочет выбрасывать его из своей жизни. Не хочет отказываться от него и закрывать на замки все двери. Он просто хочет, чтобы Арсений сделал правильный выбор и чтобы постучался. Вот и всё. Всё, что от него требуется. Остальное Антон решит сам. Пусть с его стороны это жестоко и, возможно, неправильно — вот так, без анестезии, пытаться зашить чужие раны, но по-другому не получается.       Эту особенно холодную ночь сон обходит стороной и его.       Вовсе не неожиданно оказывается, что сбитый Арсением порядок восстановить невыносимо трудно, и поэтому пару дней Антон ходит как медведь, которого разбудили зимой: злой и грозный. Он прячется от людей в своей компании, заезжая позавтракать только к маме, а вечером одного из дней едет на так называемый в их кругах «Чёрный хутор», где у него запланирована встреча с Цыганом. Тот очень многим помог в войне с Белым, и надо как следует ему отплатить, а заодно закрепить их дружбу и обозначить условия для дальнейшего сотрудничества.       Дорога до посёлка, — хотя таковым место, куда он едет, назвать трудно, — не близкая, а потому выезжать приходится намного заранее, чтобы приехать вовремя. Цыган — авторитет местного населения, мужчина хоть и добрый, как успелось узнать, однако опоздание может расценить как неуважение и обидеться. А Антону в таком случае просто будет жаль своего потраченного времени туда и обратно, так что лучше лишний раз не обострять ситуацию.       Поселение, больше похожее на отдельное королевство, раскинулось на отдалённой окраине города, будто намеренно вырванное от чужих незваных глаз. Эта территория — не просто обычное место проживания. Здесь живёт клан. Цыганская мафия. Старый род, чья кровь несёт незаконную власть, свои устои и силу.       Антона и его внушительную охрану, — не настолько же он дурак ехать один в место, где может начать стрелять каждый камень, — встречают высокие кирпичные заборы с коваными воротами, камеры на каждом углу, сторожевые псы в вольерах и люди на сменах, которые внимательно и недружелюбно провожают их кортеж взглядами, пока они медленно катятся к дому из белого дерева, расположенному в самом конце посёлка. Куда ни глянь, всё тут говорило: сюда не заходят просто так и отсюда не уходят без спроса. Асфальтированная дорога плавно вела через широкие аллеи к большому дому, почти дворцу, украшенному лепниной, колоннами и витражами — у цыган явно не принято скрывать своё богатство. В окнах — тяжёлые шторы и позолоченные карнизы, а в саду — мраморные скульптуры и фонтаны. По бокам от дороги находились ещё дома, каждый — в своём стиле, но не менее дорогой: у кого — резные фасады, у кого — стеклянные террасы, а у кого — веранды с арками и черепичной крышей. Всё оформлено с любовью к яркому, пышному и дорогому, но не безвкусно. Золото отлично сочетается с гранитом, резьба с техникой последнего поколения, ковры ручной работы с садами, а бронированные двери с роскошью металла.       Настоящая неприкрытая мафия, ходящая в дорогих костюмах, с кольцами на пальцах и семейной честью, которую охраняют не только пулями, но и словом. Их уважают. Их боятся. К ним не суются. Это мир, в который можно попасть только по крови или по очень дорогому приглашению. Антон, когда впервые приехал сюда на встречу, устроенную Арсением, на миг подумал, что попал в какую-то другую вселенную. Настолько тут всё было необычно и удивительно. Как удивительно и то, что Цыган, оказывается, обязан Арсению жизнью. Подробностей ему не рассказывали, старик был скуп на личные темы, но ясно обозначил, что Попова здесь считают за сына-брата-друга, и обидеть не позволят. Откуда тот узнал про их вражду, не было загадкой — слухи. Однако Антон не растерялся и уверил, что их «золотого мальчика», как сам Цыган Арсения постоянно в разговоре называл, никто не тронет, тем более он сам.       Смешно, что уже тогда ему это казалось очевидным и в порядке вещей.       В доме главы их делегацию, как и в прошлый раз, встречают тепло и с распростёртыми объятиями. Ребят усаживают за стол, кормят местными вкусностями, а самого Антона уводят наверх, где уже ждёт Цыган со своими приближёнными. В небольшой затемнённой плотными шторами комнате их оказывается четверо. Сам авторитет семьи — Цыган, статный мужчина с глубокими морщинами на круглом лице и в традиционной одежде, расписанной золотыми узорами, по одну руку от которого за дубовым чёрным столом сидит его сын, совсем ещё молодой парень, а по другую — зять, выразительный мужчина цыганских кровей, лет сорока. Антон здоровается со всеми по очереди, после чего его приглашают сесть за стол, на который периодически очаровательные и скромные девушки семьи приносят угощения. В какой-то момент одну из таких, свою дочь Алию, с большими чёрными глазами и длинными угольными волосами, заплетёнными в косу, глава семьи даже попытался ему сосватать, поняв, что Антон человек надёжный и за свои слова отвечает. Ну и богат, конечно же, даже по их меркам, не скромно. Антон, смутившись, в ответ на неожиданное заявление только поблагодарил за доверие и сказал, что ещё не готов отдавать кому-то своё сердце. Да и в принципе, к семейной жизни в целом он тоже не готов. На это ему, естественно, прилетело нагоняй и много мудрых советов от старшего поколения в ключе: «Семья — это главное. Она твоя опора и тыл. Не гожа мужику без дамы сердца жить! Да и тебе уже не двадцать, чтобы холостяцкую жизнь беречь, а дочь моя порядочная, хозяйственная и невероятно прекрасна». Антон бы с удовольствием обозначил свои границы, обрывая пылкую, зашедшую не туда речь старика тем, что уже по уши влюблён, — ах, какая досада, — в их «золотого козла мальчика» и на других, какой бы они ни были заморской красоты, пока его от того не отвернёт, смотреть не может, но всё же решил сдержать язык за зубами. Он стойко вытерпел нравоучительный монолог и пообещал, что обязательно подумает над сказанными словами и предложением руки дочери. После два часа за обсуждениями и вкусной едой, которую после пары отказов всё же вынуждают Антона попробовать, проходят быстро. Они договариваются обо всех аспектах и нюансах их сотрудничества, примеривают проценты и выгоду, делят её в одобряемой для всех сторон сумме и на этом прощаются, крепко пожав друг другу руки.       Антон забирает своих довольных и сытых людей, некоторые из которых, объевшись, еле выбираются из-за стола, и выходит во двор. Там, по дороге к кирпичному высокому забору, где стоят их машины, он достаёт сигарету и закуривает, подмечая, как разительно он и его ребята смотрятся среди всего этого золота и пафоса вокруг. Даже в холодном воздухе чувствуется тонкий аромат благовоний, а ещё слышится детский гомон, смех, лязг посуды, редкие громкие ругательства и лай собак. Мужчины вокруг ходят в вычурных, ляпястых рубашках под меховыми куртками, красных, бордовых, зелёных, расстёгнутых до самой груди, на которой цепями в несколько рядов висит золото, платина, бриллианты. На их пальцах — кольца с печатями и фамильными знаками, а их женщины одеты в длинные яркие юбки, шелка, парчу, серьги до плеч, кольца на каждом пальце и пышные шубы. И сквозь весь этот быт чувствуется контроль: стража не в форме, но с заметными рациями, бронированные джипы у сторожевых будок и породистые псы на привязи.       Антон смотрит на всё это и тихо усмехается, выпуская белый клок дыма. Занимательная картина. Может, и ему такую деревушку обосновать где-нибудь на окраине? Будут там обитать своей общиной и отпугивать чужаков. Он ещё раз насмешливо усмехается своим мыслям и не замечает, как пронзительно на него смотрит местная старушка, обмотанная шерстяными цветастыми тканями и бусами из различных драгоценных камней. Она застывает возле выхода со двора и касается его руки, как только Антон проходит рядом, от чего он останавливается и вскидывает на неё настороженный взгляд, уводя сигарету от губ. — Дай-ка мне свою руку, сынок, — просит старушка льющимся тревогой голосом и хмурит глаза, выцветшие от долгих прожитых лет. Она на мгновение заглядывает в его лицо, а потом опускает взгляд вниз и разворачивает его широкую, испещрённую линиями, ладонь. — Простите, — не сразу отмирает от какого-то странного оцепенения Антон, одергивая конечность из-под морщинистых шершавых пальцев, — но я во всё это не верю. — Дай-дай, мальчик мой, — ласково просит старушка, снова хватая его за запястье и смотря в раскрытую ладонь, — судьба нас свела. Она сказать что-то тебе хочет.       Антон, глянув на своих людей, которые застыли около машин и пристально за ними наблюдают, машет им свободной рукой с сигаретой в пальцах, мол, садитесь, сейчас поедем, после чего мягко и спокойно обращается к незнакомке: — Не верю я во всё это, — он медленно вытягивает руку и сводит брови, — мне надо идти, извините, — он отворачивается и только делает шаг в сторону калитки, как слышит чуть хрипловатое и скрипучее: — Не такая ли это любовь, сынок, кою описывают писаки, где великое светило, солнце, влюбилось в ярость небес, грозу?       Антон резко останавливается, оборачиваясь. Не потому, что понял, о чём идёт речь, а потому что уходить вот так, значит, показать неуважение, а старушка эта явно принадлежит к семейству главы, так что рисковать — не стоит. — А может, вы с ним жгучий холод и свирепствующее пламя? Иль глубокое море и далёкий берег? — продолжает загадочную речь старушка, внимательно смотря на него.       «С ним»? Откуда она может знать? Арсений ей сказал? — Я не понимаю, о чём вы, — врёт Антон и хмурится, оглядываясь по сторонам. Лицо его принимает отстранённый, безэмоциональный вид. — Он дерзок и смел, холёный упрямец, неукротимый, как море, а ты спокойный и сильный, твёрд, как песок, — старушка не делает шагов к нему, и Антон начинает бояться, что их может кто-то услышать, однако сам всё равно не приближается, от чего-то прилипнув к каменной дороге и дрогнув внутренне от её слов. — О чём вы? — ему хочется уйти, сбежать, но маленькие цепкие глаза не отпускают, словно приворожив. — Он думал, что судьба больше не сможет поставить его на колени, — чужой голос становится грубым и строгим, даже укоризненным, как будто это её воле воспротивились, или сама судьба её губами говорит, — но ему не нужно было брать её на слабо. Он всё будет просить тебя отпустить его руку, будет грозиться сломать твою. Пуля будет не так резка, как он - ты не отпускай. Держи крепко. Он приставит пистолет к твоему сердцу, покажет тебе все свои самые страшные кошмары, будет ранить словом, как ножом. Оттолкнуть тебя захочет, со всей силы ударит, потому что возжелает, чтобы ты его ненавидел, но ты люби. Сильно люби. Как никого не любил...       Антон бледнеет с каждым новым словом, чувствуя, как ускользает потухшая сигарета из ослабших пальцев, благо, успевает перехватить её и оцепенело сунуть в карман. — ...и тогда он по собственному льду пойдёт. За тобой, да хоть по тонкому льду, куда угодно пойдёт. Ты для него свет, и он будет отчаянно искать его в своей темноте, но как только отпустишь - и его, и себя на веки потеряешь. Он твоя награда, а ты его, коль не удержите, всю оставшуюся жизнь в одиночестве и воспоминаниях друг о друге проживёте, — заканчивает речь старушка, грозно и одновременно сердобольно смотря на него. — А теперь ступай, — командует она, — он тебя ждёт.

      Антон выдыхает и отшатывается, пытаясь совладать с собой. Всё ещё не понимая, что только что произошло, он дергано разворачивается к выходу со двора — ноги сами несут. Он широким шагом минует высокий забор и внезапно каменеет, видя ждущего чуть дальше от машин охраны Попова. — Антон, мы можем поговорить? — произносит тот, при виде его оживая и приосаниваясь. На нём всё то же, что было одето вчера, только на ногах теперь широкие чёрные джинсы и ярко-жёлтые кроссовки Adidas, силой забирающие всё внимание на себя.       Антон бы обязательно пошутил на их счёт и изумился бы его тонкой душевной организации, но сейчас ему не до этого. Грудь всё ещё переполняют эмоции от сказанного пророчества, хотя он в них ни на грамм не верит, но ему всё равно трудно переключиться и выбросить из головы те слова. Откуда старуха знала? Что вообще, блять, только что было? Он уводит озадаченный хмурый взгляд и трёт лицо руками, чувствуя, как к горлу откуда-то подступают нотки раздражения. — Я, кажется, нашёл... — Ты готов дать ответ на мой вопрос? — низким грубым голосом нетерпеливо перебивает его Антон, посмотрев прямо в глаза. И снова Арсений стоит далеко. И снова ни одной попытки приблизиться. И снова ему всё равно на то, что тот хочет сказать. Ему нужен лишь его выбор и больше ничего. Неужели Арсений не понимает, что либо он решает жить в реальности, либо оставляет его в покое, и они живут каждый в своём мире.

Lately I’ve been

losing all my fights

— Пожалуйста, не делай так... — лицо Арсения трогает жалостливая складка между бровями. Он дёргает руками, спрятанными в карманах, и обречённо выдыхает густой пар, как будто действительно надеялся, что Антон забудет. — Объясни мне, почему тебе не все равно? Что это меняет между нами? — Между нами - ничего, — с холодным спокойствием говорит Антон, — но лично для меня меняет слишком много. Я не хочу быть с человеком, которому на себя плевать. И... — он нерешительно осекается, задумчиво и мрачно глядя в голубые глаза. — Ты правда считаешь, что заслуживаешь смерти за то, что сделал? — Да, — без раздумий отвечает Арсений. — Тогда нам тем более не о чем с тобой разговаривать, — смиренно выдыхает Антон. — Быть может, там и правда что-то такое, за что и я должен тебя презирать... С самого начала должен был... — Ты знал, что я не святоша, — цедит Арсений, а в его глазах разгорается свирепое голубое пламя, — знал, сколько крови на моих руках и кто я такой, так что же ты теперь от меня хочешь? — Чтобы ты с этим смирился, — просто говорит Антон и видит, как разгневанное лицо напротив застывает, выпустив поверженый клок пара, потому что слова ударили точно в цель. — Если ты плохой, то будь, блять, плохим до конца.       Он обходит неподвижного Арсения стороной и идёт к своей машине, больше не взглянув на него, залазит на водительское место, заводя мотор чёрной огромной «бэхи», и только сердце обливается кровью, рвётся от несправедливости всего с ними происходящего, но не в его руках что-то изменить. Он хочет, очень сильно хочет, и поцеловать его, вновь до миллиметра губы своими изучая, и к груди прижать, чтобы до самых его рёбер своими коснуться, и в лицо заглянуть, складку между бровей пальцем стирая, и в глаза его наконец вблизи посмотреть, голубые, тёплые, замерзнуть в них заживо, спрятаться подо льдом, чтобы никто не нашёл...       Антон уводит металлический взгляд с отдаляющегося силуэта на дорогу.

I’ll be waiting

you to love me

      Арсений, проводив чужую иномарку взглядом, поднимает голову и жмурит глаза до мелькающих мушек. Он злится. Безумно злится на упрямство Антона, но где-то в глубине подсознания понимает то, что озвучить вслух пока не готов, а потому мечется в неспособности двинуться в какую-либо сторону. С Антоном изначально всё было непросто, и он смог бы многое понять, но совсем не ожидал, что настолько станет ему важен. Что, в принципе, станет ему важен, даже без какой-либо степени. Для него это всё ещё кажется абсурдом. Он хотел всего лишь отвлечься, развеяться, провести время вместе, не опираясь на моральные стороны ситуации и не надеясь на что-то большее, но Дима оказался прав. Прав в каждом своём чёртово-гребаном слове, что сказал ему там в павшем лифте, а он теперь не знает, что делать с этой правдой. Она такая же разбитая и тяжёлая, как и стены рухнувшего на них особняка.       «Если ты плохой, то будь, блять, плохим до конца».       Чёртов, мать его, Шастун со своей никому ненужной правдой... Он, что, серьёзно просит его стать лицемерной мразью, которой плевать на свои кровавые руки?..       Арсений открывает глаза и заходит внутрь роскошного двора, сразу же, не без мученического мычания, замечая знакомое старческое лицо. Мать Цыгана, местная гордость и умелая гадалка, что словно ждала его всё это время, смотрит угрюмо и недовольно, терпеливо ожидая, пока он приблизится. В прошлый раз, лет пятнадцать назад, она ему сказала, что он не виноват, судьба у них такая. Сказала, что ему не нужно корить себя и что не он за их смерти расплачиваться будет, что жизнь плетет свои узоры и никто из ушедших ему не принадлежит, чтобы он за них на судьбу потом грозился. Сказала, что если не перестанет себя душить, боль его же и потопит. Сказала, что ему руку протянут, много рук, одна из них его крепко-накрепко будет держать, но если он вырвется, если он не схватится хотя бы за одну, то горе повсюду его преследовать будет.       Тогда Арсений ни слова её не понял. Не верил он во всякие экстрасенсорные способности, да и не до этого ему было, а теперь вот каждую встречу обходит её стороной, боясь нарваться на ещё одно предсказание. Не хочет он знать, что ещё выпадет на его неспокойную и тернистую долю. Пусть дорога ведёт, а он уже сам решит, по ней пойдёт или в поле свернёт, выбирая другую сторону. — Сыночек... — предсказуемо зовёт его Аза Динаровна, когда он проходит около неё, чуть стороной пятясь. — Передай судьбе, пусть идёт нахуй, матушка! — раздражённо выпускает Арсений, так и проходя мимо и не боясь, что она обидится. Не обидится. Сколько раз он ей уже твердил одно и то же. Не хочет он знать.       Не. Хо.Чет.       Аза только мотает головой, смотря ему вслед, и шепчет горько: — Не выберешь его - смерть себе заберёт.       Антон пусто разглядывает люстру, обернутую в синюю ткань, что висит прямо над их столом. Её медовый свет мягко растекается по поверхности, не ослепляя, а будто обнимая за плечи. Стены бара обшиты тёмным узором и увешаны полками с книгами, винилом, винтажными бутылками и безвкусно прекрасными статуэтками. В углу — печка, в которой теплится огонь, танцует свои пируэты и бликует на экране старого телевизора в деревянной раме. Они выбрали самый дальний столик, полузакрытый огромной полкой с пустыми разноцветными вазами, там, где тихо и где никому лишнему не видно, как Антон опирается лбом о ладонь, со стороны будто просто задумался, а на самом деле старается снова не проваливаться с головой в чужое лицо, в общие моменты, которые постоянно вспоминает до мелочей. Всё вокруг него: шум, грохот приборов и звонкие голоса — просто некий якорь, чтобы не унесло окончательно. Время в этом месте течёт по-другому: плавно, медленно, будто в хрустальном шаре. За окнами снег ложится хлопьями, и всё больше кажется, что бар — единственный живой остров среди замерзшего мира.       Антон смотрит, как официантка ставит на стол закуски и думает, что прошедшие дни без малейшей возможности увидеть Арсения были особенно тяжелыми и длились бесконечной тирадой в собственной голове, где два голоса чуть ли не до драки спорили о необходимости этой разлуки. Именно поэтому, когда Сергей с Кристиной позвали его в бар, он немедля согласился, прихватив с собой ещё и Позова, которого, как потом оказалось, тоже позвали. — Может, есть ещё какие-нибудь пожелания? — спрашивает миловидная девушка, поджав поднос к белому фартуку и взглянув на них. — Только одно, — отвечает приторно-нежно, насколько позволяет голос, Серёжа и обольстительно улыбается, — бесконечно смотреть в ваши прекрасные глаза.       Девушка смущённо смеётся, мотает головой и, заправив прядь волос за ухо, уходит дальше работать. — Какой же ты флиртун-пиздун, — ржёт Дима, смотря на довольную рожу рядом. — Почему бы не поднять настроение красивой девушке? — Серёжа опускает лицо в свою тарелку, скромно улыбаясь и теребя край скатерти.       Дима продолжает над ним подшучивать и смеяться, а чуть позже все приступают к принесённой еде и обсуждают отвлечённые темы, не касающиеся криминала, и на мгновение даже кажется, что они сами не имеют к нему никакого отношения. Просто собрались хорошей компанией поужинать, как делают это всегда. Знать не знают, что такое держать пистолет в руках и стрелять из него. Антон был бы рад, на самом деле, чтобы это действительно было так, чтобы как у обычных людей, чтобы на выходе не ждала охрана и чтобы не было вероятности, что кто-то из врагов на него нападет, но этот другой мир насколько заманчивый, настолько и недоступный, и он давно уже перестал о нём мечтать. — Как там Арс? — спрашивает он, когда на столе появляются десерты, а разговоры потихоньку угасают, сменяясь подколками и несвязанными шутками. Даже в этот, вроде бы, обычный вопрос в его голос просачивается тонна трепета, а сердце начинает учащённо трепыхаться, в надежде погреться хотя бы о желанное имя. — Ну-у-у, — Серёжа прочищает горло, стягивает губы уточкой в нервной улыбке и, коротко переглянувшись с Кристиной, видимо, зря считая, что та возьмёт на себя ответственность за этот вопрос, начинает тыкать котика из панна-котты, лежащего перед ним на тарелке. — Как это так сказать... нашёл себе новое хобби... — Что за хобби? — любопытствует Антон, к своему медовику так и не притронувшись. Он вообще почти ничего не ел, только пил местные настойки, потому что нет ни малейшего намёка на аппетит. — Поверь, тебе лучше не знать, — невесело хохотнув, утверждает Серёжа и оставляет вилку в желеобразном десерте, наблюдая, как та болтается из стороны в сторону, — но если вкратце, то ты дал ему хорошего такого пинка под зад своими словами, так что теперь он весь в... самоанализе. Назовём это так. Глубоком таком, немного пугающем самоанализе. — По-вашему, я был тогда не прав? — жалобно вопрошает Антон и, за неимением сил после изнурительного рабочего дня, кладёт голову на сложенные на столе руки и прикрывает глаза. — Зря поставил его перед этим выбором? Но, блять... Вы его друзья, неужели вы можете так спокойно смотреть, как он ни во что не ставит свою жизнь и в любой момент готов с ней расстаться? — он поднимает голову, одаривая понурым взглядом. — Сначала было тяжело, — Кристина откидывается на спинку стула и вытирает рот салфеткой, после убирая спадающие волнами волосы в высокий хвост, — когда мы только познакомились, он пренебрегал абсолютно каждой протянутой рукой помощи, отказывался от всяческой поддержки и как будто специально шел туда, где опаснее всего. Он... Как бы это так сказать... Постоянно становился под дуло пистолета, но в последнюю секунду одумывался и уходил в сторону, но не потому, что боялся смерти, а потому что его что-то держало здесь, в жизни... Потом стало чуть полегче с этим. Со временем он спрятал свою боль поглубже и перестал её так явно показывать, и я привыкла. Такова цена дружбы с ним. Да и я сразу поняла, на что подписываюсь, как только мы встретились на том чёртовом пирсе в Глостере... — Расскажешь? — Антону интересно всё, что хоть как-то связано с причиной его усталости и тоски, не покидающих на протяжении всех последних дней. — Не сегодня, — отвечает Полтавская, нервно усмехнувшись и уведя заметно помрачневшие глаза в сторону. — А ты? Ты как с ним познакомился? — Антон переводит взгляд на Серёжу, у которого Дима бесцеремонно забрал вилку, чтобы он не баловался с десертом. — Долгая история, и тоже лучше не сегодня, — отвечает Матвиенко и полностью уходит в войну с Димой за несчастную вилку, пихая его под столом ногами и шуточно угрожая совсем отупевшим за годы службы металлическим ножиком расправой, если он сейчас же не вернёт ему прибор.       Антон только закатывает глаза на эту драму, как и Кристина рядом. — Мне жаль, — вдруг произносит она, обратив на него взгляд. — Кого? — Тебя, — Полтавская закидывает свою худенькую ручку на спинку стула, — жаль, что тебе достался такой упрямец.       Антон усмехается и чуть мотает головой, ничего не отвечая, и пока Дима втихаря, когда Серёжа отвлекается на телефон, в отместку сыплет соль на его панна-коттового кота, он думает о том, что не жалеет. Встреча с Арсением стала для него глотком новых ощущений и чувств, тем периодом в жизни, когда ему захотелось жить, а не существовать. Каждая встреча с ним была взрывом, вспышкой, яркой химической реакцией, от которых по телу бежали импульсы. Каждый раз, находя его где-то, в груди всё переполняло эмоциями: взбалмошными, игривыми, хаотичными. Они сопротивлялись друг другу, но это сопротивление лишь сильнее их сближало. Арсений привнёс в его жизнь апокалипсис, ворвался ураганом, снёс всё привычное, обрушившись цунами, и Антон теперь не знает, как существовать со снова воцарившейся тишиной вокруг. Она кажется ему чужой и скучной, безрадостной, а наравне с хмурой погодой за окном — невыносимой. Хочется сбежать. Сбежать от всего и больше не думать. Но он не жалеет. Что бы там ни было, не жалеет.       Арсений, сгорбившись и уперев подбородок в руки, сидит на деревянной табуретке. Он безотрывно смотрит в стену перед собой, которой посвятил безвылазные три дня, и лишь краем уха слушает Гальцева, заставшего его врасплох своим визитом и объясняющего, почему не рассказал ему про отца Антона. — Арсений, скажи, что ты меня простил? — просит Юрий Николаевич, сидящий на белом кожаном диване позади него. — Да, спите спокойно, — Арсений вздыхает, не отрывая взгляда от бетонной серой стены комнаты, вдоль и поперёк исчерченной разноцветными маркерами, увешанной распечатанными фотографиями, сводками, надписями, вырезками из каких-то бумаг и разделённой на периоды, начиная с двух лет до убийства Суханова и заканчивая этим днем.       Его руки испачканы фломастерами и мелом, как и мятая домашняя одежда, на голове полный беспорядок, и он не помнит, когда последний раз ел, не говоря уже о сне. Зато его умением в дедукцию и размышления позавидовал бы любой детектив, увидевший эту стену. Даром только Серёжа и Кристина побелели вчера при виде всей этой картины, где он, как сумасшедший, прямо на ровном бетоне проводил очередную красную линию от одного события к другому, пытаясь найти ответы и не обращая внимания на их безмолвные переглядки и последующие причитания. Он сошёл с ума, и притом уже очень давно, какая-то одна испорченная стена вряд ли добавит ему более безумного вида. — Не язви, — тем временем страдальчески говорит Гальцев, время от времени бросая хмурые взгляды на бетон, который Арсений превратил в поэтапный разбор своей жизни. Он его, пока что, предпочитает игнорировать. — Старость берёт своё, что сказать. Думал... нет, просто хотел, чтобы ты никогда не узнал. — Все нормально, — Арсений, ни на мгновение не отрываясь от разглядывания своего творения, берёт с пола бутылку минералки.       Ему плохо. Уже не на шутку. Тело истощено физически. Морально ещё хуже. Он сам виноват. Сам довёл себя до такого состояния. Но все ответы здесь. В этой стене. В этих чёртовых записях и фотографиях. Он смотрит на них которые подряд день и ночь, отыскивая всё новые детали, совпадения и вероятности, находя сходства и протягивая очередные нити между оборванными строчками давно минувших событий, но всё сильнее складывается ощущение, что он не пытается распутать великую загадку собственной жизни, а, наоборот, только больше усугубляет своё шаткое положение, чаще и чаще осознавая, что все его доводы — это уже совсем клиника.       А всё из-за Антона.       Упрямого Антона Шастуна. Его слова, сказанные в особняке, не дают ему покоя, как бы он ни старался не придавать им значения. Он гордо полагал, что справится без него, ведь никто в этой жизни не может указывать ему, как нести эту боль. Вот только так просто, как сперва казалось в голове, на деле не получилось. И пологий ров, что тот между ними возвёл, всё сильнее загонял Арсения в угол мыслей, как дикую кошку, насильно заставляя задумываться, копать глубоко, туда, куда до его отсутствия он даже не решался смотреть.       Первые мысли были пугающими. Безумными. Неадекватными. Чужими. Словно не его. Арсений осторожно и с ужасом в онемевшем теле щупал их пальцами, проводил по острым граням и в конце концов чётко понял, удивив сам себя, — они реальны и в его собственной голове. Никто их не подкинул.       Возможность признать своё поражение казалась ему чем-то фантастическим, на грани сказок из книжек. Все чаще хлестающие внутренности позывы признать, что всё давным-давно закончилось, а он единственный, кто, как ополоумевший, пытается всем доказать, что мёртвые живы и преследуют его, — нереальными. Арсений на протяжении всех этих дней убеждается, что выходит всё совсем иначе, чем он думал.       Мёртвые мертвы, а это он их преследует, не давая себе отпустить, а им уйти.       Призраки. Его призраки. Антон был прав.

      Какая-то глупая часть Арсения в самой глубине души сопротивляется, лелея в груди предчувствие опасности, но он всё меньше хочет внимать её страхам и всё больше уверяет себя, что банально разучился жить. Жить просто, никуда и ни за кем не гонясь, не подозревая, не ожидая и не боясь. Жить не призраками прошлого, не их могилами, бесконечно отдавая дань их жертвам, а в реальности. В этой самой безумной реальности, про которую всё время твердит ему Антон...       Антон, который принимает всю его тёмную сущность и просит его сделать тоже самое... Просит вернуться в мир и смириться со своими кровавыми руками... — Ты расскажешь Антону? — Гальцев прерывает цепочку душащих мыслей, смотря в его сутулую, поверженную своими же демонами спину.       Арсению плохо. Его трясёт, а в животе только трёхклятая минералка, но он упрямо позволяет демонам жрать себя, до конца, чтобы не оставить ни миллиметра прогнившей плоти. Гальцев это видит, видит весь его нездоровый, на грани чего-то плохого, вид, но, на удивление, ничего не говорит, наверное, выжидая момент. Однако Арсению надо. Надо понять. Сможет ли он сделать наконец этот рискованный шаг вперёд или так и замрёт на месте, лишь приподняв от канатной верёвки ногу. Он как наркоман, давно запрещающий себе взять новую дозу вины и совести, а теперь его ломает, да ломает так, что нестерпимо хочется сдаться и вернуться в свой старый, пропитанный собственной жалкостью, склеп, снова запереть все замки, закрыть окна, задвинуть шторы, не позволяя ни малейшему лучу света пробиться. Вот только если отсутствие настоящего солнца в своей жизни Арсений пережить способен, то невозможность слышать это же слово в свою сторону из губ Антона, оказалось, что нет.       Он всё ещё надеется, смутно, тоскливо, что Антон прекратит свои попытки изменить что-то в нем. Надеется, что сможет с ним поговорить, сможет убедить, если не понять, то принять его боль и позволить и дальше хранить её внутри себя. А если тот все же ещё раз его прогонит — он упадёт, упадёт с вознесённого до небес памятника своим потерям и рассыплется пеплом по ледяной пустыне своей души, после возродившись из него же вновь, но другим, уже иначе. Без прошлого. Без оков. Без вины. И он в такой же степени боится этого, как и желает.       Только Антону он сможет простить этот необходимый жестокий толчок в спину.       Но перед этим он должен сам. Должен сам подготовить почву к этому смертельному падению. — Да. Когда-нибудь. Наверное, — запоздало вспоминает он про заданный вопрос. — Тебе стоит рассказать. — Думаете, он меня не возненавидит? — тихо спрашивает Арсений, замирает и напрягается, боясь услышать ответ. — Конечно нет, что за бред? — отфыркивается Юрий Николаевич и хмурит лицо, сузив свои и так небольшие глаза. — Не ты же убил его отца. Я не рассказал тебе или самому Антону не потому, что боялся его ненависти к тебе, а потому что знал, как ты сам будешь себя ненавидеть за это. Ты настолько привык презирать себя за то, в чём не виноват, что уже и не понимаешь, как сильно всё преувеличиваешь и тем самым портишь себе жизнь. Знаешь, иногда я даже думаю, что лучше бы ты был совсем бессовестный, чем так казнил себя.       Арсений опускает голову вниз, пытаясь стереть линию от синего маркера на большом пальце.       Почти сделал шаг. Завис. Решаясь. Как канатаходец, ступивший на верёвку лишь в желании спрыгнуть вниз. — Так что не бойся, Арсений. Расскажи Антону всё, как есть. Тебе незачем себя ненавидеть. Твоей вины в смерти его отца нет. Ты был таким же свидетелем человеческой жестокости, как и сам Антон. Если бы ты мог что-то исправить, ты бы это сделал... да и вообще, — голос Гальцева становится резче и раздражённее, и слышно, как он встаёт с дивана, — побудь чуть-чуть эгоистом. Неужели тебе самому не надоело вечно во всём считать себя крайним? — Надоело, — честно признаётся Арсений, всё ещё потирая большой палец. Просто до этого никто не говорил ему, как сильно он застрял в своей собственной ненависти, насколько глубоко дал ей себя проглотить...       Ещё немного, и он сдастся. Тело хватает озноб и жар одновременно. Даже оно сопротивляется, не желая расставаться с привычным, пугает, показывая через ломоту в мышцах и головную боль, что не способно справится с этим мучением, но Арсений ему не верит. — Ну так вот и перестань! Господи! В этом мире столько по-настоящему ужасных людей, что ты просто затеряешься на их фоне! Прости себе уже все, что было в прошлом, и начни жить заново! — Юрий Николаевич подходит к нему, останавливаясь позади, и опирается на его плечи, наконец, во всей красе наблюдая всю живописность стены. — Арсений, — с обречённым вздохом, — что ты пытаешься найти? Зачем ты всё это повесил? — А это важно? Я параноик. Вы должны быть довольны, что всё сложилось, как вы и говорили. Все мои вот эти вот догадки, — Арсений небрежно обводит стену ослабшей рукой, — бред. — Тогда зачем тебе это? — Последняя попытка. Это моя последняя попытка, — отвечает Арсений, пустыми глазами уставившись на одну из фотографий, где запечатлён дом Балабанова. «Его ли это дом? Слишком уж сильно он отличается от всех остальных...», — грузятся в голове интуитивные мысли, но он их все прогоняет.       Не сейчас. Не сейчас, когда он почти сдался. — Арсений... — Да, Юрий Николаевич? — У тебя всё в порядке? — чужой голос сочится колкой тревожностью на грани безысходного отчаяния, но состояние и весь внешний вид Арсения в данную минуту просто не могут его не вызывать. — Я похож на человека, у которого всё в порядке? — Арсений, — укоризненно и с давящей мольбой.       Арсений с трудом набирает в грудь воздух... и молчит, беспомощно чувствуя, как сильно сжимаются на его плечах чужие тяжёлые руки, словно пригвождая его к стулу, чтобы он не сбежал и ответил на все вопросы. А он метается, неистово, в своём единственном эгоистичном желании, и всё его совестливое существование боится, что Юрий Николаевич подтолкнёт его к нему, стряхнет, как никому не нужного котёнка с обрыва, заставляя барахтаться сквозь прежние установки и плыть к тому, кого зовёт по вечерам его глупое сердце. Потому что в этом беспросветном мраке под тяжестью вечных жертв он чувствует, как оно, разбитое и израненное, стонет и ищет спасения — тихий, робкий росток жизни среди развалин, который ещё может прорасти, если он осмелится принять себя, несмотря на всю боль и бездну внутри...        — Что мне делать? — шепчет он еле слышно, отчаянно и горько, жмуря глаза, на которые пеленой ложится темнота, желающая вернуть его обратно, и чувствуя, как его ведёт в сторону, благо, чужие руки держат крепко. — Просто живи, — Юрий Николаевич обходит его и садится перед ним на корточки. Он заглядывает в затуманенные сомнениями голубые глаза и уверенно произносит: — Как бы это банально ни звучало, но просто вдохни полной грудью, отпусти всё, что так долго отпустить не мог, простить с ним и живи дальше. Ты достаточно страдал. Прости уже себя наконец за всё, за что ты себя бесконечно и упрямо коришь. Пойми, что все, что произошло, это не твоя вина, и я не устану тебе это повторять, пока ты не поверишь, — Гальцев замолкает в нерешительности, а потом всё же тихо произносит: — ты же знаешь, они бы простили. Перестань держаться за эту боль и отпусти их. — А если она единственное, что у меня осталось? — глаза Арсения наливаются солёной влагой. Она плещется там, как разбушевавшиеся морские волны, вот-вот грозящиеся вылиться из берегов. Ему страшно. Страшно и плохо настолько, что в глазах совсем темнеет от бессилия перед этим страхом. Его разрывают противоречия, и он не решается освободиться, скованный и вросший кожей в ржавые цепи, которые прошлое обернуло вокруг всего его существа. Придётся рвать собственную плоть, чтобы вырваться из них... — Это неправда, — успокаивающе и с доброй улыбкой отвечает ему Юрий Николаевич, аккуратно укрывая его подрагивающие ладони своими. Он смотрит на него не как на взрослого мужчину с израненной душой, а как на собственного сына, застрявшего в вечной тени вины. — Ты просто всё ещё боишься и намеренно не воспринимаешь всерьёз то, что обрёл, считая, что всё равно не заслуживаешь этого. Держишься установок, заложенных в тебя им, и не хочешь привязываться. Но, Арсений, если ты осознанно оглянешься вокруг, ты увидишь, что тебе есть ради чего жить и есть ради чего снять с себя эту броню неприступности.       У Арсения дрожит подбородок. Он не моргает, словно если хоть раз мигнёт — всё развалится. Слова Юрия Николаевича звучат издалека, но в каждом из них отдаётся глухое эхо знакомой травмы, как если бы ему на голову надели кострюлю и раз за разом били по ней ломом. Он бы хотел закричать, возразить, уйти... но не может, устал слишком сильно, закончилось топливо, потому что даже у самой страшной боли есть предел. Что-то внутри лопается, как петарда и трескается, словно лёд весной.       Он продолжает сидеть, и по его лицу катится первая слеза, обжигая внутренности этой приятной слабостью. Она одна-единственная, но предательски тяжёлая, срывается с ресницы, скользит по щеке, оставляя за собой горячую, почти жгучую дорожку — как первый пробившийся на свободу осколок боли, что он носил в себе долгие годы. Она падает вместе с ним, сделавшим шаг с канатной верёвки вниз — и в этом падении грохотом залпов из пушек рушится стена, которую он усердно на протяжении десяти лет выстраивал кирпич за кирпичом, отгораживая себя от внешнего мира с тех пор, как в один день потерял всё своё привычное существование.       Юрий Николаевич сердобольно морщится и тут же притягивает его к себе, обнимая. Он держит крепко, готовый без сомнений принять на себя все его страдания, если бы только мог, забрать их и хранить у себя внутри. Он гладит его дрожащую спину и слушает частое, рваное дыхание, громкие всхлипы и содрогание тела от рухнувшей, словно небосвод на голову, памяти. Впервые за десять лет Арсений позволяет себе сломаться, пугливо и осторожно пробует позволить себе начать заново. Не веря, что получится, не надеясь, что сможет, а просто пробуя разрешить себе хотя бы поддаться искушению и хоть на время заглушить бесчеловечную совесть. — Юрий Николаевич? — шёпотом зовёт он, сжимая руками его спину и утыкаясь мокрым носом в плечо, укрытое тканью вязаного пушистого свитера. — Да, дорогой? — Гальцев медленно гладит его по волосам, пытаясь разобрать спутанные пряди. — Передайте Алексу, что восстания роботов не будет, — просит Арсений, а когда Гальцев отстраняется, смешно смотря в его покрасневшее от слёз лицо, повторяет: — просто передайте. — Ладно, — жмёт плечами тот, мягко ему улыбаясь.

Я закречу на весь мир

И содрагнется земля...

      Арсений, оставшийся один в раскалённой тишине после ухода Гальцева, стоит напротив той же испещрённой загадками стены, оглядывая её последний раз. Всё на ней: его дикие кошмары, несносные травмы, оглушающая боль, невыносимые потери, холодный пепел, кровоточащие рваные раны, осколки острого стекла, что он нёс, упрямо сжимая в пальцах, — там всё, что было дорого когда-то, сейчас ставшее лишь проклятием и мучением.       Он словно сидит среди объятого огнём ледяного леса, белого и пустого, чувствуя, как голые плечи осыпают лёгкие серые перья сгоревших воспоминаний. Чувствует, как они сыплются на него со всех сторон, оставляют на коже грязные дорожки, путаются в волосах и медленно ложатся на объятую пламенем землю. И всё вокруг горит, горит, горит. Всё вокруг него дымится паром, падает и рассыпается, заливает талой водой. Он снова теряет своё привычное существование, резко и глубоко, так стремительно, что даже кости не ломались бы с такой болью, — только в этот раз в надежде, что сможет выжить.       Арсений дёргается к стене и срывает бумагу, неистово и яростно. Он освобождает каждый сантиметр бетона взмахом рук, скидывает на пол фотографии, рвёт на части сводки, стирает мел рукавом футболки, а после разворачивается и осоловело бежит в коридор, наплевав на свой помятый внешний вид и дурноту в теле. Он на ходу натягивает куртку, едва попадает в рукава, спотыкается о ковёр, впрыгивает в ботинки и продолжает двигаться — как будто в квартире закончился весь кислород, и только улица способна его вернуть.       Дверь звонко хлопает за его спиной.       Арсений чувствует, как сердце, похороненное в бетоне, бьёт по тому и с каждым сильным ударом всё ползёт трещинами, и сквозь эти трещины изнутри начинает пробиваться свет. Ещё не яркий. Ещё не прощение. Но уже начало. Внутри словно перестраиваются кости и органы, создавая новое тело.       Он вылетает на улицу, прямо в ночь, в ледяной воздух, и впервые за долгие годы вдыхает не механически, а по-настоящему. Полными лёгкими. Глубоко, судорожно, жадно, как тот, кто много лет был заперт в темнице без окон.       Холод встречает его мгновенно, обжигает щёки, рассекает лёгкие, впивается в кожу, но Арсений не замечает. Он бежит. Бежит так, как не бегал никогда. Ноги врезаются в заснеженный асфальт, топчут его, сминая под собой. Он не знает, куда так стремительно рвётся, но это не имеет никакого значения. Он просто бежит. Уже даже не от себя. Мимо фонарей, пульсирующих золотым светом в морозной дымке. Мимо припаркованных машин, чьи окна покрыты узорами инея. Мимо одиноких лавочек. Мимо замерзших витрин. Мимо людей, которых почти нет. Только снег сыплется на него, пытаясь догнать, хлестко терзает щёки и лоб, бьёт в лицо, но он не прячется — в этом всем он впервые чувствует себя настоящим, невыносимо живым.       Тело слабеет, ноги подкашиваются, дыхание рвётся клочьями, но он продолжает. Улица за улицей, один проспект за другим, через удивлённые взгляды, через недоумение прохожих, через свои слёзы, застилающие вид впереди. Куртка его распахивается на ветру, давая ветру обжигать грудь и смятую футболку, волосы волнами спадают на лицо, словно пытаясь спрятать полноводные голубые глаза от чужих взоров, но Арсений убирает чёрные пряди за уши — пусть видят. Воздух режет лёгкие ударом хлеста, но он вдыхает снова. И снова... И снова. И снова. И снова. И снова. И снова. И снова... Господи! Он вдыхает и понимает — до этого момента не дышал. Десять лет. Без воздуха. Без себя. Без жизни. Только в прошлом. В памяти. В воспоминаниях. Он обосновался внутри себя, заперся там и никого не подпускал, боясь, что его сердце ударит по собственным рёбрам, ломая их, если кто-то увидит всё, что его заставили сделать.       А он бы не выдержал чужих слёз, задыхаясь в своих.       Арсений бежит, пока в ушах не начинает звенеть от дыхания, а в груди — гореть от недостатка кислорода. Абсурд — задыхается, но дышит. Он бежит, пока где-то среди пустынного тёмного парка не останавливается и не падает на колени, прямо на сырую землю, остаётся на ней, отчаянно и рвано глотая воздух и подставляя лицо бездонному небу.       Так ощущается свобода. Так ощущается ветер после пекла. Так ощущается рассвет после тьмы. Вода после пустыни. Еда после голода. Крик после молчания. Объятия после одиночества. Правда после вранья.       Так ощущается его рухнувшее на земь тело после беспрерывной борьбы, в которой он наконец разрешает себе проиграть и смириться с этим концом.       Снег мелкими хрупкими снежинками опускается ему на ресницы, на губы, глаза, лоб, щёки, тает и смешивается с остатками слёз. Арсений смотрит вверх. В ночь, которая больше его не презирает, но, наверное, никогда и не презирала, только ждала. Ждала, когда он сам перестанет себя презирать. Чёрная бездна теперь смотрит на него пронзительно мягко и окутывает своей вселенской глубиной. Его плечи сотрясает плачь, он шепчет что-то, невнятно открывает безцветные губы — может благодарит, может, просит помочь справиться, быть может проговаривает имена, а может — извинения. И во всей этой тишине момента чувствует только одно... опустошение.       Такое опустошение, которое появляется не после разрушения привычного мира, не после отчаяния или беды, это опустошение закончевшейся битвы, сражения, что тянулось слишком долго и высасывало из него все силы. Сражения, что не имело победителя и проигравшего — только потери. Оно закончилось, и теперь Арсений остался стоять в самом сердце выжженного своими же терзаниями поля, где каждый сантиметр устелен тем, что он потерял, отрекаясь от жизни.       Он выберется из подвала памяти.       Он будет в настоящем.       В том настоящем, где ему больше не нужно прятаться за болью, скрываться за её черным траурным обликом, боясь, что кто-то светлый заметит его и захочет отогреть. Он в том настоящем, где больше не нужно бежать от всего хорошего, думая, что он не достоин и малейшего тепла этого мира, в котором его руки всегда мерещились полокоть в чужой крови. Он в том настоящем, где даже улыбка прохожего может быть обращена именно к нему, а не сквозь. Он в том настоящем, где он живой и дышит, а не считает, что мёртв и просто двигается по инерции.       Он в том самом настоящем, в которое так отчаянно просил вернуться его Антон.       Быть с которым теперь хочется не потому, что с ним светло, а, наоборот, потому что с ним не нужно света.       Арсений медленным шагом бредет по проспекту, сильнее кутаясь в куртку. Дрожь от вспыхнувших эмоций потихоньку стихает, сменяясь на мурашки и подёргивания от мороза. Он вытирает мокрое от снега лицо рукой, пальцы которой уже не чувствует, но не старается спрятаться в тепло. Слишком давно не ощущал себя так... ярко. Ни боль, ни замерзание — себя. Каждую мышцу, каждую клетку. Мир вокруг будто впивается в кожу, в лёгкие, в глаза. Всё обострено и всё невыносимо живое. Каждый шаг словно пробуждение.       Под подошвами — скрип снега, почти музыкальный. Арсений идёт и слышит, как лает вдалеке собака, где-то позади раздаётся женский смех, звонок телефона, чей-то высокий голос, рядом пролетает трамвай с характерным жужжанием. Впрочем, всё это было всегда, но он будто впервые слышит.       Проходя мимо витрины булочной, он смотрит в стекло и на мгновение замирает.       В отражении — он. Взъерошенный, с красными глазами, с губами, тронутыми слезами и снегом, с румяным лицом, но живой, настоящий. Настолько, что изнутри рвётся жалостливый и одновременно поражённый выдох.       Самое тяжёлое было разбомбить стену, и теперь за ней всё кажется нереальным, истинным, сбивающим с ног волной энергии. Арсений смотрит на себя, как заворожённый, пока телефон в кармане серых спортивных штанов не издаёт жалобный писк. Он отмирает, вздрогнув, и достаёт айфон, читая сообщение от Серёжи, где тот приглашает в бар. Место, судя по скинутой геолокации, находится совсем недалеко, и Арсений трогается в сторону, решая, что обязан показать друзьям свою павшую крепость. Тем более, его так неистово распирает от ощущения свободы, что ему необходимо поделиться им с кем-то. Он немного стыдится своего бомжеватого вида, но денег, чтобы купить одежду по пути, у него нет — оставил кошелёк в сумке дома, ведь тогда было как-то не до него. Он только поднимает свежий клочок снега и как можно чище вытирает им колени от грязи, надеясь, что до бара тёмные пятна высохнут.       Всю дорогу он наслаждается суматохой вокруг, впитывая её, как магнит, и растворяясь в ней.       Никогда ещё Москва так не слепила.       Арсений думает о том, что ничего этого бы с ним не случилось, если бы Антон в тот день не подтолкнул его своими словами. Сначала он упорно злился на него и был решительно настроен оборвать все связи, хвалил себя, что добился того, чего хотел — вот, Антон его ненавидит. Наивно посчитал, что сможет жить, как раньше, забудет всё и переключится. Вот только не прошло и чёртовых суток, как его прижало. И это было что-то странное, сильное, невыносимое. Оно с каждым днём всё настойчивее пекло и росло в груди, не позволяя сосредоточиться на чём-то другом ни на мгновение. Мысли возвращались к Антону, как бы он ни старался, обиженный, выбросить его из головы. Словно они оказались привязаны к нему. Арсений был в замешательстве, потому что ничего подобного раньше не чувствовал. Он отпускал. Легко отпускал нравившихся ему людей, тех, с кем спал, быстро и незаметно, а в этот раз ходил из угла в угол, как разъярённый лев, и готов был выть от отчаяния и безнадёжности, что ничего не выходит. Арсению без него ни жилось, ни работалось, ни спалось, ни пилось и ни елось... только жгло всё внутри от общих моментов, заставляющих сердце биться чаще, с каждым разом всё громче, тоскливее. По касаниям Антона скучала каждая клетка, резко ставшая преданной ему, его уверенного спокойного взгляда жаждало лицо, а губы стали искусаны зубами до крови, потому что только так они не зудели, требуя чужого горячего рта на себе. Арсений ясно понимал, что это за чувство, способное настолько поменять его восприятие и тело, просящее все эти дни только одного, но никак не мог поверить, что способен на него. Ему казалось, что Антон скорее его чем-то приворожил, чем он сам в него... влюбился...       Влюбился... Надо же...       Как этот человек в очередной раз перевернул всю его жизнь с ног на голову... Антон стал единственным, кому оказалось так явно не все равно, единственным, кто не смерился с его ненавистью к себе, кто не бросил попыток его вразумить, кто не смог терпеть и закрывать глаза, потому что иначе Арсений не позволял оставаться рядом с собой... Антон этого не побоялся, он первым занёс пистолет над его прошлым, но оставил выбор, а Арсений, пометавшись, наконец нажал на спуск своим пальцем, слыша, как позади падает и разбивается всё то, что он упорно хранил.       Только Антон мог быть таким одновременно жестоким и понимающим, решительным и осторожным, только он смог так сломать, чтобы стало легче.       Арсений заходит в бар, снаружи примечательный только неоновой вывеской и тёплым светом, льющимся из больших чистых окон, и осматривается, ища дальний столик среди немноголюдного помещения. Он замечает прекрасное лицо Кристины, потягивающей коктейль, и, улыбнувшись, направляется к ней, но, завернув за стойку с вазами, резко замирает, наткнувшись сначала на Диму, а затем на Антона, не сразу обратившего на него внимание.       Сердце дёргается в припадке, а губы — в растерянности, произнося тихое «Привет» всем желающим его услышать.       Антон — последняя пуля, которую нужно принять, а следом окончательно восстать из мёртвых. Ведь только умерев, можно возродиться вновь.

      Антон, сделав последний глоток настойки, резко поднимает глаза, слыша знакомый мягкий голос, и ему даже на мгновение кажется, что он просто перепил. Но нет. Арсений стоит по другую сторону стола, робким взглядом с чуть дрогнувшими бровями смотря прямо на него. Сердце внутри делает кульбит, сжавшись, и он внимательно осматривает его растрепанный вид, боясь даже представить, что послужило его причиной. Арсения словно перемолотило в стиральной машине, вытряхнуло наружу, после чего он наспех собрал себя заново и прибежал сюда, судя по его искреннему удивлению, тоже не зная обо всех участниках этой прекрасной компании. Не становится особой загадкой, кто мог его позвать — кто угодно из этих троих, желающих их помирить. — Мне, пожалуй, уже пора, — Антон встаёт, вытирая рот салфеткой и жестом прося Серёжу подвинуться, чтобы пропустить его на выход.       Матвиенко пытается разрядить атмосферу, предлагая ещё посидеть всем вместе, но явно сам не меньше шокирован видом своего друга, испуганно время от времени на того поглядывая наравне с взволнованной Кристиной.       Позов тоже встаёт. Он быстро прощается, забирает свою куртку и, даже не взглянув на Арсения, идёт к выходу — этим жестом ввергая всех в ещё больший ступор.       Антон, к слову, тоже не особо понимает причину такой резкой грубости, разве что Дима держит дружескую мужскую солидарность. Он снимает с вешалки своё пальто, чувствуя на себе безотрывный взгляд голубых глаз, и все же замирает на месте, прикрывая глаза.       Чёрт...       Антон всё-таки разворачивается, тут же похоронив себя в этой голубизне. Лёгкие теряют дыхание и больше не пытаются его вернуть, предпочитая задохнуться. — Антон, мы можем поговорить? — ожидаемо спрашивает Арсений, а его глаза - это что-то незаконное. Настолько они умоляющие и треснувшие, как и весь его вид. — Всем пока. Ещё увидимся, — говорит Антон, глядя на него. — Антон, — Арсений дёргается вправо, закрывая собой выход. — С дороги уйди, — приказным низким тоном требует Антон, а его лицо опасно мрачнеет, когда он набрасывает на себя пальто и делает тяжёлый шаг вперёд.

Я слышу свой голос,

чёрные слёзы убитого

счастья

      С такого близкого расстояния под светом лампочки, свисающей с потолка, он вдруг во всей красе замечает перед собой красные воспалённые глаза, голубая радужка которых из-за этого кажется ещё ярче и болезненнее, бледное лицо, скулы которого стали пронзительнее и чётче, искусанные губы и тяжёлые бессонные мешки под глазами. Антон хмурится, меняясь в лице и бегая встревоженным взглядом по каждой всё больше ужасающей детали чужого вида, и старается держать себя под контролем, правда, до того момента, пока Арсений не взрывается: — Да неужели тебе так всё равно! Неужели тебе совсем не интересно, что я хочу сказать? Ты даже не...

Мне больше не больно.

Больше не больно,

кричу в пустоту.

      Антон, не выдержав ни его больного состояния, ни отчаянного тона, делает резкий широкий шаг к нему и, наплевав на себя, на замерших позади друзей, на остальных, притягивает его к себе, крепко обвивая руками со всех сторон и заставляя оборваться на полуслове.

Я ранен тобою.

Несу своё сердце

в руках палачу.

      Он всё сильнее стягивает в своих руках его холодное тело и прижимается на мгновение носом к шее, горячо в неё выдыхая. Знакомый запах, отдалённый, но такой приятный, стягивает горло узлом, деля всё на «до» и «после». Пытка, беспощадная пытка, но такая необходимая, опьяняющая похлеще алкоголя, возрождающая и убивающая вновь. Если бы Антон мог, он бы остановил время, чтобы только держать в руках и не отпускать.       Если бы мог...

Сжимаются пальцы

разбитые в кровь...

— Не интересно, ясно тебе? — Он наклоняется к самому уху Арсения, столбом замершего в его руках и не ответившего на неожиданные объятия, и шепчет мягко, спокойно, но с твёрдой поволокой, слово за словом царапая себе вены, но стойко перенося это кровопускание: — мне не интересно. Пока ты не определишься, кто тебе важнее, мне ничего, что связано с тобой, больше не интересно.       Антон чувствует чужое бешено колотящееся сердце своим и не даёт себя оттолкнуть, держа крепкой хваткой. Его должен услышать только Арсений, раз и навсегда. — Я понимаю. Всё понимаю, правда. Понимаю, что это твоя память, глубокая рана, боль и потеря, но если это всё тебе дороже живых людей и собственной жизни, то мне не интересно, Арсений. Потому что в этом случае нам с тобой не по пути. Выбирая между прошлым и будущим, я всегда выберу настоящее, и мне искренне, блять, жаль, что мы оказались не в одной временной точке. Прости... — выдыхает он жарко и отчаянно в ухо застывшего Арсения, прижимаясь к нему своей щетинистой щекой, жмурясь и слыша, как тот надрывным шёпотом умоляет его отпустить и упирается ладонями в грудь. Антон не отпускает, продолжает говорить: — прости, если я где-то был слишком груб. Прости, если сильно тебя обидел, задел за живое. За всё прости, — голос его наливается сталью, а руки всё плотнее прижимают чужое дрожащее тело к себе, — но пойми меня и ты: я не хочу в один какой-то злополучный момент потерять тебя или своего близкого друга только потому, что что-то из твоего прошлого тебе оказалось важнее.       Замолчать, сдержать и проглотить острый ком в горле, последний раз еле коснуться носом горячей кожи, вдохнув запах, и одним рывком отстраниться, сразу уходя прочь.       Треск в голубых глазах, Антон, по ощущениям, слышит даже на улице, а может, это лишь его собственное сердце ломается где-то под рёбрами.       Он уже не видит. Не знает, что только что сделал.       Как сломать позвоночник...       Последний необходимый удар — Арсений падает на пол бездыханным остатком своего прошлого.       Сердце больше не болит и не только потому, что не бьётся...

°°°

      Первого декабря на улице идёт мелкий дождь. Он моросит с самого утра, сползая жалостливо по окнам, и до позднего вечера, когда Антон подъезжает к порогу огромной виллы Балабанова. Именно здесь должна пройти долгожданная презентация проекта, и именно здесь он снова увидит того, от кого за прошедшие недели так и не смог избавиться, как бы ни старался.       С подъездной аллеи, образованной вечнозелёными туями, шикарная трёхэтажная вилла возникает внезапно и выглядит словно картина: слепящая, нарядная, безукоризненная. С первыми ударами колёс по ровной брусчатке виден монументальный фасад из светлого камня, вылепленный с превосходной симметрией. По стенам лениво стекают отблески фонарей, придавая дому золотистый оттенок старинной медали. Главный вход венчают две мраморные колонны, ведущие к массивной дубовой двери — тёмной, почти чёрной, с латунной фурнитурой, отполированной до зеркального блеска. Над дверью — полукруглый балкон с балюстрадой из выточенного камня, куда ведут арочные стеклянные двери со второго этажа. Фонтан перед домом — произведение искусства. В его центре возвышается блестящая бронзовая конструкция в виде полураскрытой раковины, из которой на несколько уровней стекают потоки воды, а вокруг фонтана на каменной дороге уже стоят машины приглашённых гостей, рядом с которыми крутятся рабочие в красных смокингах.       Антон приехал один, так как приглашение у него тоже только одно, но ему больше и не надо. Охраны здесь и так полон дом, а все его друзья не фанаты подобных мероприятий. Он бы, к слову, тоже не пришёл, соврал бы что-нибудь про плохое самочувствие, да и в воскресенье действительно хотелось бы отдохнуть. Однако у него здесь есть своя мотивация, и противиться ей было сродни самоубийству. Антон правда весь день старался не потакать своим чувствам, почти уже брал телефон в руки, чтобы позвонить Артему и предупредить, что не придёт, вот только постоянно тормозил, не имея представления, где ещё сможет увидеть Арсения, если не здесь. Поэтому он надел чёрно-коричневый костюм-тройку и сел за руль. Тем более... Скорее всего, это будет их прощальная встреча. Он собирается уехать в Италию и провести там всю зиму, грея задницу под горячими лучами солнца и больше ни о чём не переживая. Только там у него есть шанс забыться и вернуться к своим истокам, в прежний мир, где после поцелуя внутри не будут взрываться вулканы, а секс снова станет обычной потребностью, не сжигающей дотла.       Антон быстро поднимается по лестнице, оставляя меховое пальто в гардеробе на попечение девушек в униформе, а после показывает свой пригласительный охране и выходит в коридор, ведущий прямиком в главный зал.       Он ступает по красному ковру, иногда останавливаясь и здороваясь со знакомыми из светского общества. И каждый раз, как в первый, ему смешно от того, что вряд ли кто-то из них знает, кому по-настоящему пожимает руку. Для них он миллиардер, владеющий огромной престижной компанией, благотворительными организациями, футбольными, хоккейными, волейбольными клубами и прочими делами, не представляющими ничего криминального. Знали бы они, с кем плавают в одном бассейне, не улыбались бы настолько широко при его виде. Собственно, Антон свою улыбку тоже не жалеет, обольщая каждого встречного и не давая ни единого шанса устоять перед своими чарами. Девушки игриво стреляют в него глазками, видя лишь желанного холостяка, а мужчины спрашивают о делах, пытаясь выведать секреты его невиданного успеха.

— Прекрасно выглядите, Антон Андреевич. Собственно, как и всегда, — Елизавета, дочь крупного бизнесмена, со своей матерью останавливается около него, кокетливо стреляя накрашенными глазками и протягивая тоненькую ручку для нежного рукопожатия. Они знакомы давно, и Антон много раз предлагал перейти на «ты», однако девушка стеснялась и, ссылаясь на шестилетнюю разницу в возрасте, всегда отказывалась. — Стараюсь соответствовать окружению, — сдержанно улыбается Антон, поворачиваясь к ним и благодарно кивая. — Этот костюм смотрится на вас великолепно, — говорит Мария Олеговна, высокая худенькая женщина, — я бы даже сказала превос... — она не договаривает свой комплимент, осекаясь на полуслове, когда её перебивает уверенный и чуть низковатый голос Попова, в этот момент проходящего рядом и, видимо, невольно ставшего свидетелем разговора. — Это вы просто ещё не видели, как он смотрится без него, — кидает тот мимолётно, повернувшись лишь на сантиметр в их сторону и пронзив своим насмешливо-горделивым взглядом, после чего идёт вперёд идеальной осанистой поступью, изящно спрятав одну руку в кармане серого пиджака.       Сука... Какая же сука...       Антон не смотрит ему вслед. Он прячет губы в рот, сдерживая предательскую улыбку и матерные ругательства, и тяжело вдыхает носом воздух, чувствуя, как неистово пекут щеки. Не от приятных слов матери Елизаветы, нет, а от той чёртовой фразы Арсения, вспыхнувшей внутри подожженным бензином и заставляющей его покрываться смущением.       Демон. Издевается. Просто и неприкрыто насмехается. Мало ему было его страданий за эти дни, так ещё и издевается. Конечно, давай.       Извинившись, так как больше Антону сказать в ответ на удивлённые взгляды напротив себя нечего, да и зачем, он уходит вперёд, наконец заходя в главный зал.       За входной дверью оказывается высокий мраморный потолок, в центре которого висит массивная хрустальная люстра, спускающаяся каскадом, как водопад из света. Пол выложен узором в стиле Версаля, антикварная мебель украшена лепниной, на стенах — портреты в овальных рамах, переданные по наследству: серьёзные взгляды, бархатные мундиры, усы XIX века и живописные пейзажи.       Впрочем, Антона всё это мало интересует, он здесь уже бывал раньше. Он быстро высматривает прямую осанистую фигуру Арсения, медленно спускающегося по мраморной лестнице с коваными перилами и инкрустированными позолоченными завитками, и нагоняет его широким шагом, после чего останавливается слева и идёт размеренно нога в ногу. — В следующий раз говори не со спины, а мне в глаза, — предупреждает прямым спокойным голосом Антон, смотря, как струится плотный бордовый ковёр по ступеням, — если «золотому мальчику» не слабо, конечно. — «Слабо»? — Арсений красиво усмехается, грациозно ступая и смотря перед собой, а его костюм льётся переливом серебряной шёлковой ткани на каждом уверенном движении, как если бы ветер пробежался по озеру, — я с лёгкостью повторю то же самое в глаза абсолютно каждому здесь. Такое слово, как «слабо», мне не знакомо, котёнок. — Неужели? — хмыкает Шастун, сощурившись деловито, а потом предупреждает: — Ковёр. — Что? — Арсений кидает на него не понимающий взгляд. — Осторожно ковёр, — повторяет Антон и переступает через красную складку, оттопырившуюся на предпоследней ступеньке, тогда как Арсений спотыкается об неё и неуклюже успевает ухватиться за перила рядом. — Блядство! — злостно выругивается он, поправляя угольно-волнистые волосы и пиджак. — Поумерил бы ты своё ЧСВ, солнце, и чаще глядел себе под ноги, — с нескрываемым смешком произносит Антон, с удовольствием смотря на раздражённое лицо напротив.       Раздражённое и до жути красивое, всегда желанное для глаз. Что и говорить. Внутри только от одного этого небольшого разговора уже всё трепещет и зудит, неистово требуя быть ближе, теснее, нежнее, схватить в охапку и не отпускать. — Зачем? — Арсений наигранно недоуменно хмурится и, словно прочитав мысли, подходит к нему. Подходит совсем близко, перечеркивая расстояние, допустимое в обществе для двоих мужчин. Он сверкает лисьим взглядом и тянет уголок губы, смакуя на языке каждое своё слово: — Тебе же именно это во мне и нравится. — Да, — даже не пытается врать Антон, только делает неловкий шаг назад, прокашливаясь, — в такой же степени, как и бесит. — Неправда, — Арсений тянет ещё более коварную улыбку, уверенный в своём заявлении на все сто, а затем хмыкает и спрашивает с совсем иным подтекстом: — Зачем ты сопротивляешься? — А зачем ты настаиваешь? — умело возвращает пас Антон, завораживаясь этой игрой слов между ними.       До этого момента он и не представлял, как сильно скучал по нему и этим дразнилкам. К тому же, Арсений выглядит просто роскошно, словами не описать. Ни в его посвежевшем лице, ни в идеальном образе не осталось ничего от того разбитого и бледного человека, которым он видел его в последний раз. От Арсения пахнет высокогорной прохладой, пряным чабрецом, свежей мятой и ледяным бризом, и весь этот шлейф, тянущийся за ним лёгкой дымкой, окутывает со всех сторон, придавливает снежной лавиной. От Арсения веет дикой харизмой, несносной, пафосной, высокомерной, и неким превосходством в игривых глазах, сбивающих с ног. Он почти неуловимо изменился: взгляд стал легче и ярче, плечи выше, поступь тверже, а все движения бодрее, уже не такие тяжёлые и словно застывшие во времени.       Невозможный.       На его алаверды Арсений хищно улыбается, обезоруживающе и с таинственной поволокой, после чего ловко подцепляет пальцами его нагрудный чёрный платок, вытаскивая тот из кармана. — Боюсь, что попадёшь не в те руки, — нежно и ласково отвечает он, прожигая решительным взглядом и вертя в руках его вещь, — что эти охотницы за твоим сердцем даже не представляют, за какой драгоценный камень ведут охоту и кто их противник. Ты, котёнок, мой бриллиант чистой пробы, — смотря прямо в зелёные глаза, он засовывает именной кусок ткани в свой карман, оставляя красиво торчать лишь узорчатый конец.       У Антона явные проблемы с сердцем. Возможно, у него вообще инфаркт. Интересно, здесь дежурит какая-то там, может, бригада? В груди по ощущениям трясутся от возмущения даже кости и из ушей, наверняка, валит пар, потому что... — Сука ты, Арсений, — твёрдым голосом, полным безысходного страдания, выдыхает Антон и безотрывно наблюдает за ним укоризненным взглядом. Плевать на ебаный платок. Пусть забирает себе, что хочет, хоть всю одежду до трусов, лишь бы перестал мучить. Его почти колотит от сказанного. Как тот может так просто говорить подобное, когда всё уже решено? — А я думал «солнце», — слепит в ответ невинной улыбкой Арсений, склонив голову набок. — Нет, сука самая настоящая! Видеть тебя не могу, — бросает Антон ещё более страдальчески, раздражённо и изнывая от несносного желания вжать его в противоположную стену. — Ненавижу тебя. Как же ты достал, — говорит он уже больше сам с собой, уходя куда-то в центр, только бы подальше от разрывающей кожу невозможности существовать рядом с ним.       Он точно сойдёт с ума сегодня.       Какой же всё-таки невозможный, непереносимый, напыщенный павлин! Причина всех его бессонных ночей и страданий. Упрямый, нахальный козёл. Как тот смеет так просто всё брать и рушить? Как смеет кидаться в него такими словами, когда он уже давно потерял надежду на чудо? Как может вести себя так... так... Господи, ну какой невыносимый!       Антона шатает от бортика к бортику в абсолютно разных желаниях: увести Арсения подальше от людских глаз и заставить ответить за все свои слова или же просто сбежать из этого зала нахрен, чтобы не видеть и не слышать, чтобы не поддаться, не прогнуться, чтобы не проиграть самому себе.       Он подходит к монументу из шампанского и дёргано вливает в себя залпом бокал. Злится. На всю ситуацию злится. На расстояние злится. Ебанутся как злится. Ну а больше всего он злится на невозможность схватить Арсения за его чёртову цепочку и впечатать в свои губы. Внутри даже закрадывается тягучий соблазн: а может, ну нахуй все?       Нет!       Антон мысленно себя одергивает. Злость и страсть рано или поздно пройдут, снова уступив место горечи и досаде, и этот замкнутый круг не закончится, пока Арсений не сделает выбор.       Антон громко, словно ставя точку, оставляет пустой бокал на столике рядом и осматривается по сторонам, так как по понятным причинам не успел разглядеть не то, что убранство зала, но и присутствующих гостей.       В живом углу играет трио: скрипка, альт, виолончель. Репертуар изысканный, с намёками на современность, но не теряющий достоинства: немного Шнитке, немного Пьяццоллы, много пауз для комфортного разговора. На столике с закусками — куча разнообразных блюд в маленьких порциях, чтобы есть было удобно. Вина из личной коллекции хозяина. Раритетные бутылки Château Margaux, Montrachet и редкий португальский Vintage Port 1937 года подаются молча, под присмотром сомелье. Официанты в безукоризненных чёрно-белых костюмах, почти невидимые, но вездесущие, плавно скользят по залу. Они появляются именно тогда, когда нужно: чтобы подать фужер охлаждённого Montrachet или унести тарелку с чьим-то съеденным тартаром, оставляя только лёгкий аромат лайма и чёрного кунжута за собой.       Антон находит наиболее приятные для общения лица и вливается в разговор, стараясь отвлечь себя от беспокойных мыслей и изнывающего, обременённого тоской, сердца.       Арсений одновременно близок и на огромном расстоянии, не позволяющем подступиться.       Людей в зале немного, за грохотом серебряных приборов и плавной музыкой разговоры вокруг идут вполголоса и совсем неторопливо: «Это проект на четыреста миллионов, если я правильно понял?» — звучит баритон в одной из зон у рояля, где двое мужчин в одинаковых чёрных костюмах и дорогих часах обсуждают цифры с той же лёгкостью, с какой другие говорят о погоде, «Они хотят включить катарцев, но Илья Борисович наотрез против, говорит, из принципа не работает с деньгами, которые не понимают западную структуру», — доносится чуть громче из-за ширмы рядом с библиотекой. В одной из галерей, между двумя колоннами с золотыми капителями, стоит женщина в платье цвета запечённой смородины и с колье, которое стоит как квартира в центре Парижа. Она что-то рассказывает другому гостю, светловолосому мужчине с выгоревшей от солнца кожей, а её смех звучит звонко, чуть фальшиво, как хрусталь, тронутый вилкой. Они оба прекрасно знают, что за ними повсюду наблюдают.       Музыка в это время изменилась. Струнное трио исчезло, и заиграл незаметный лаунж — глубокий, тёплый, с элементами джаза. Пианист в чёрном смокинге сидел за роялем Bösendorfer, который был доставлен специально к вечеру.       Антон, обсудив плюсы инвестирования в проект Артёма со старшим поколением, переместился к молодым знакомым, находя с ними более занятные темы для разговора и даже шуток. Арсения он всё это время держит в поле зрения, незаметно присматривая. Тот почти ни с кем не говорит, а жаждущие с ним познакомиться быстро уходят. Наверняка, Арсений сам пресекает любой разговор, не будучи настроен на новые знакомства. Грубовато, хотя и неудивительно. Он здесь только ради проекта, устройства, которое всей душой ненавидит. И пусть держится уверенно и невозмутимо, впрочем, как и обычно, Антон всё равно замечает каждую мелочь, с потрохами выдающую его волнение.       Слишком хорошо его выучил и успел узнать.       Одновременно смешно, грустно, банально и прозаично. Он знал, что хорошего конца им не видать, но не думал, что потеряет его так скоро. У них должно было быть больше времени друг для друга, больше возможностей и общих моментов, но всё это потерялось и померкло на фоне чужого нежелания жить. Он только недавно впервые поцеловал его, совсем недавно крепко прижимал к себе, обнимая за талию, а всё, что остаётся теперь: впитывать каждую крупицу мимолетного взаимодействия и надеяться, что она не станет последней. Впрочем, в этом злополучном конце есть и его вина. Если бы он отнёсся к произошедшему чуть легче, халатнее, не так остро, то всё было бы по-другому. Вот только ему не всё равно. Ему не всё равно, и он не знает, как ещё смог бы смотивировать Арсения жить, если не своим отсутствием. Однако, судя по тому, что в его пользу Попов выбор так и не сделал, вряд ли тот испытывает хоть каплю той грусти и тоски, что испытывает он сам.

— Слушай, Антон, — Саша, молодой парень, владеющий парой автосалонов и вдобавок скверным характером, который подпортили деньги и власть, подталкивает его плечом в плечо, возвращая в реальность, — а ты его знаешь? — Ты о ком? — Антон разглаживает хмурые задумчивые морщинки на лице, не заметив, как вся их компания куда-то растворилась, и остались только они вдвоём. — Об этом невероятно очаровательном незнакомце возле балкона, — мечтательно и с лёгкой улыбкой отвечает Саша, поправляя и так зализанные чёрные волосы рукой. — Никогда его раньше не видел. Потому что такого... я бы точно запомнил, — он делает глоток вина, смотря на объект своего вожделения из-под ресниц.       Антону не нужно даже поворачиваться или прослеживать его взгляд: он знает, где стоит Арсений. Ещё прекрасно знает, что только тот может быть настолько «очаровательным», чтобы этот идиот, изощрённый и прихотливый в выборе партнёров, мог повестись. Антон остаётся стоять спиной к залу, не шелохнувшись, только проводит языком по внутренней стороне щеки и жёстко сминает докуренную сигарету в пепельнице. — Так ты знаешь его? — не унимается Саша, отставив бокал на стол перед собой и нагнувшись, чтобы заглянуть в его глаза.       Какая настойчивость, однако. — Мг. — Как зовут? — Арсений, — спокойно произносит Антон, казалось бы, даже безразлично, но всё ещё мнет сигарету о дно мраморной золотой пепельницы и чувствует, как неприятно зудит внутри от чужого посягательства на самое прекрасное, что есть в этом зале. — Слушай, а вы хорошо знакомы? — Саша воодушевляется, отряхивая чуть подернутый волнами пиджак и поправляя свои сверкающие часы от «Vacheron», — может, представишь меня ему?       Антон шумно вздыхает, коротко усмехнувшись, и поворачивает голову к нему, говоря устало, но непоколебимо: — Нет. — «Нет» на какой вопрос? — Слушай, найди себе кого-нибудь по зубам, — равнодушно произносит Антон, наконец оставляет сигарету в пепельнице и, до этого опиравшийся на столик локтями, распрямляет спину и одергивает пиджак. Саша — маленькая мошка по сравнению с ним или Арсением, сидящий на бабках своего папаши, поэтому его стремление ничего, кроме насмешки, не вызывает. — Ого, вот это заявочка! — удивлённо хохочет тот, но не обижается, явно восприняв его просьбу как некий вызов. — Знаешь, такие экземпляры мне встречаются крайне редко, и он, конечно, бесспорно роскошен, но я тоже себе цену знаю, так что кто кому ещё не «по зубам» из нас двоих.       Антон мотает головой и не сдерживает громкого смешка над изречённой глупостью.       Таких, как ты, сладкий, он глотает, даже не пережёвывая. — Ты меня на слабо, что ли, берёшь? — тем временем не успокаивается Саша, всё больше входя в азарт и тоже усмехаясь. — Думаешь, что у меня с ним ничего не выйдет? А знаешь что, спорим, что я сейчас подойду к этому Арсению и заставлю его улыбнуться, а домой мы поедем вместе? Спорим?       Антон в ответ снова мотает головой, всё ещё посмеиваясь над этой уверенностью, но чужие слова для него — словно бульдозер, почти полностью закопавший его спокойствие. — Не веришь? — гордо фыркает Саша, — смотри и учись!       Он только делает шаг вперёд, чтобы обогнуть стол, как Антон моментально, ударом, ставит на тот свою руку, преграждая ему дорогу.       В его изменившемся лице больше нет смеха. — Эй, ты чего? — поначалу не понимает такого резкого жеста Саша, вскидывая на него весёлый взгляд, но уже через мгновение созерцания грозной мрачной стихии в глазах напротив просветляется: — Подожди... он твой, что ли? Ахуеть! Мог бы и сразу сказать, — парень приподнимает ладони вверх, делая шаги назад, а затем красноречиво подмигивает ему. — Ладно, как развлечёшься, может, скинешь номерок?       Антон, не сводя с него металлического взгляда, подходит ближе, в миг пряча его за своими широкими плечами и высоким ростом от чужого внимания. Он хватает его за пиджак, смяв ткань в пальцах, и говорит ледяным низким тоном: — Увижу тебя хотя бы в миллиметре от него - зубов не соберёшь. Ты меня понял? — Да ты чего вообще? — пугается Саша, вжимая голову в плечи и ища спасения по сторонам. Вся его хвалёная смелость и уверенность испаряются в воздухе, оголяя настоящий трусливый характер.       И он ещё смел думать, что сможет привлечь внимание такого человека, как Арсений? Да, Саша определённо поднял бы тому настроение, но не в том смысле, в котором хотел. — Ты меня понял? — напористо интересуется Антон, нависая. — Да! Да, блять! — верещит Саша, морщась, — отпусти уже!       Антон разжимает пальцы, а затем аккуратно расправляет складки на его пиджаке. — Вот и умница, — довольно говорит он, наблюдая, как Саша спешно покидает его общество, по пути оттягивая галстук от горла.       Антон поворачивается к залу и находит глазами Арсения, всё ещё стоящего у балкона. Тот смотрит на него вопросительно, приподняв бровь. Наверное, всё видел. Антон только перемаргивает глазами, мол, не бери в голову, на что Арсений хитро улыбается и, ничуть не смущаясь, показывает жестом, что ему понравилось, а затем закусывает губу и ведёт взглядом по нему сверху вниз, опершись спиной о стену и приложив палец к подбородку.       Блять. Блять. Блять!       Антон закатывает глаза, выдыхает с глухим рычащим звуком и уходит в сторону прежде, чем щёки накроет предательский румянец.       Изверг.       Вечер становится для него самой настоящей пыткой или сто одной попыткой противостоять издевательствам Попова. Лучше бы тот его просто игнорировал и смотрел волком, обидевшись на произошедшее при их последней встрече, чем вёл себя так... открыто флиртующе. И на что только рассчитывает?       Антон, понимая, что до презентации остались считанные мгновения, прибивается ближе к сцене, а уже буквально через десять минут, когда свет в банкетном зале начинает приглушаться, а виолончель, отыграв последнюю ноту, замирает, все гости вместе с ним затихают, устремляя взгляды в конец помещения.       В глубине зала, где две колонны создают иллюзию театральной сцены, загораются лампы направленного света, и появляется Артём Денисович собственной персоной. Высокий, элегантный, сдержанный, в строгом чёрном костюме, скроенном по нему, как футляр по скрипке. На его приятном лице сверкает умиротворённая улыбка, дружелюбие и уверенность — холодная, как отполированный мрамор лестницы, с которой он сошёл. Рядом с местом, где он остановился, вспыхивает голограмма, до мельчайших деталей показывающая гладкое, минималистичное устройство, напоминающее планшет и испещрённое системными нитями, а ещё сверкающими изгибами и световыми контурами. Ни кнопок, ни панелей — только безупречная форма. — Добрый вечер...       Пока Балабанов здоровается и презентует свой проект, руководствуясь новыми голограммами и слайдами позади себя на стене, Антон находит глазами Арсения, остановившегося поодаль от всей толпы, в тёмном углу, однако смотрящего самым внимательным и глубоким взглядом из всех присутствующих, словно бы боясь пропустить каждое слово. Руки его цепляются друг за друга, сложенные вдоль живота, а на лбу пролегли тяжёлые складки. Наверняка, видеть проект, пусть и только его призрачную голограмму, для него непросто. Гости на каждую реплику Балабанова переглядываются. Кто-то восхищённо. Кто-то с недоумением или непониманием, кто-то с предвкушением хорошей инвестиции. Кто-то аплодирует. Кто-то кивает. Лицо Арсения же неподвижно, как и всё его тело. Антону кажется, что он чувствует, как тот напряжён даже с другого конца зала, где стоит, и он всё больше начинает жалеть, что вообще ввязался в эту авантюру с проектом. Вот только он прекрасно знает грустную историю Артёма Денисовича, так что вряд ли смог бы ему отказать в участии, а с другой стороны, Арсений, который сейчас слышит все эти высокие речи, зная какую-то свою страшную правду, и невыносимо смотреть на то, как он пытается её в себе заглушить.       Когда на проекторе вспыхивают последние кадры изображения, сопровождаемые плавным голосом диктора-помощника, Балабанов делает несколько шагов вперёд и останавливается у края сцены. Голограмма и картинка позади него гаснут, а он сам внимательно и мягко оглядывает присутствующих, после чего печально улыбается. — А сейчас я хочу сказать ни как инвестор, ни как бизнесмен и ни как человек, за плечами которого десятки стартапов, несколько корпораций и сотни амбиций, — он делает паузу, а в зале становится страшно тихо, даже официанты, кажется, замерли с подносами, чтобы не перебить чужое грядущее откровение. — Я хочу сказать как отец.       По залу проходит удивлённый шёпот, а Артём Денисович поднимает на миг опущенное лицо. Спокойное и сдержанное, только глаза переполняет глубокая печаль. — Не многие из вас знают, но у меня была дочь. Даша... Ей было всего девять, когда мы с женой впервые заметили, как панически она боится боли. Она не переносила даже малейшего прикосновения к коже, если знала, что за ним последует что-то болезненное. А мы, в суете, в делах, в бесконечных «потом», не поняли, насколько это серьёзно.       Он делает паузу, а за ней — вдох, рваный, тяжёлый, полный раскаяния и сожалений. — Этот страх остался с ней даже когда она стала совершеннолетней. Мы и представить не могли, что она начала избегать врачей. Когда у неё заболел зуб, она скрыла это и держала втайне от нас. Прятала боль, глотала слёзы, лишь бы не пойти на приём. Когда у неё вздулся лимфоузел и поднялась температура, она сказала, что это обычная простуда. Мы опомнились слишком поздно. Кариес перерос в абсцесс. Абсцесс - в сепсис. И к тому моменту, когда мы вбежали в реанимацию, врачи сказали, что уже слишком поздно. Она умерла на кушетке в операционной. Ей не успели помочь, — он замолкает, подняв голову к потолку и давая себе время справиться с чувствами.       В зале остаётся всё та же тишина, словно все вокруг выдерживают тяжёлый траур вместе с ним. Кто-то опускает глаза в пол, кто-то отворачивается в сторону, женщина в зелёном платье рядом с Антоном чуть шевельнулась, будто бы хотела вытереть слезу. Арсений хмурится.       Артём Денисович продолжает: — Мы живём в мире, где эмоции - это роскошь, но иногда они же и угроза. Иногда - счастье. Иногда - петля. «Rebelles» не создан, чтобы уничтожать. Я знаю, что некоторые из вас слышали другое. Некоторые знают, что у этого проекта было иное прошлое. И я прошу прощения за то, каким он был раньше, — Артём Денисович безошибочно смотрит именно на того человека, которому и предназначались эти слова, — в моих же руках он станет тем, чем должен быть. Спасением. Освобождением. Вторым шансом. В том числе и для меня. Я не смог спасти дочь, и эта фатальная ошибка мучает меня до сих пор, но, возможно, с помощью проекта я смогу спасти миллионы таких же детей, женщин, мужчин. Страх больше не станет булыжником, тащащим на дно. С этим проектом мы исправим то, что убивает людей изнутри.       Балабанов заканчивает, и гости взрываются громкими одобрительными возгласами и аплодисментами, тут же начиная делиться друг с другом мнениями и эмоциями. Артем сходит со сцены и направляется к Антону, по пути пожимая руки и принимая поздравления за произведённый фурор и соболезнования по поводу произошедшего. — Антон, дорогой мой, знал бы ты, как я рад тебя видеть, — Артем жмёт его руку двумя своими, благодарно улыбаясь.       Антон ободряюще хлопает его по плечу и хвалит за хорошую презентацию, а ещё отмечает, что был восхищён его смелостью: не каждый сможет выставить свою душу на всеобщее обозрение. На самом деле, ему бы хотелось поговорить и о вранье Тины, которая по какой-то загадочной причине не смогла сегодня прийти, — вероятнее всего, испугалась встречи с Поповым, — вот только место не располагает к такой серьёзной беседе. Поэтому, обменявшись короткими комментариями по поводу некоторых нюансов проделанной работы, Антон отпускает Артёма, после чего облокачивается на столик в самом дальнем углу и с интересом наблюдает за тем, как тот подходит к Арсению. В сердце даже затаивается волнение. Сейчас будет решаться дальнейшая судьба безопасности проекта, и Антону хочется поскорее узнать, какое в этот раз решение примет Арсений. Позволит ли прошлому снова взять над собой верх, или всё же даст возможность Артёму вдохнуть в «Сталь» новую жизнь. В случае первого, он молча развернётся и покинет это место, на следующей же неделе взмывая в воздух в сторону Италии, если второе — порвёт желание исчезнуть в клочья и останется здесь, давая им обоим второй шанс. Он мысленно подбрасывает монетку в воздух, обещая себе смириться с любым исходом.       Арсений терпеливо дожидается, когда к нему подойдёт Балабанов, зная, что их разговор неминуем и оттягивать его нет смысла. Он уже принял решение и не скажет, что оно далось ему легко, но если он обещал самому себе начать новую жизнь, то не может не дать эту возможность и проекту в руках Артёма. Тем более, он теперь понимает, о чём говорил ему Гальцев, когда предупреждал, что у каждого есть своя история, и ему следует выслушать чужую. Она действительно оказалась печальной и тронула даже его, хотя изначально, придя сюда, он был настроен скептически. Однако все слова, что говорил Артём, что в презентации, что после, были правильными и искренними. Тот и правда преследовал благие цели, и сомневаться в этом с каждым новым предложением становилось всё труднее. Именно таким он и видел проект изначально, до того, как его сделали оружием, а не спасением. — Арсений, прекрасно выглядишь. Впрочем, как и всегда, — Балабанов, прорвавшись через кучу людей, желающих с ним поговорить, наконец подходит и протягивает ему руку, расплываясь в широкой улыбке. — Жаль, что Юрий Николаевич не пришёл, давненько мы с ним не виделись. — Не подмазывайтесь, Артём Денисович, — Арсений держит непроницаемое лицо, крепко пожимая ладонь, но не давая себе расслабиться. Всё то, что он слышал, несомненно, правильно и хорошо, но это не значит, что он перестал бояться иного исхода. Он, как никто иной, знает, насколько быстро меняются планы людей, когда они окончательно понимают, какая власть в их руках. — А это нужно? — хитро щурит глаза Балабанов, но не перестаёт светить. Видимо, всё ещё не отошёл от произведённого собой эффекта. — Как хотите. На моё решение это всё равно не повлияет, — безразлично бросает Арсений. Он вылавливает из толпы Антона и, смотря ему в глаза, который раз убеждается, что поступает правильно. Он больше не даст ему усомниться, что прошлое имеет в его жизни больший вес, чем настоящее. Оно, конечно, не растворилось в небытие и всё ещё преследует его по ночам, однако теперь в принятии решений он руководствуется не им. По крайней мере, он учится. Учится действовать, не пропуская всё через него. И пусть пока получается с большим трудом и внутренними сомнениями, всё же он на верном пути. — А ты уже решил? — с неприкрытым волнением, аккуратно интересуется Балабанов, пытаясь словить далёкий взгляд, застывший где-то за его плечом. — Соболезную вашей утрате, — говорит вдруг Арсений, слишком резко ловя в плен своих серьёзных голубых глаз. — Спасибо, — Артём Денисович даже тушуется немного, кашлянув, — для меня далось нелегко рассказать вот так об этом, но я хотел, чтобы каждый из присутствующих понял, почему проект настолько важен.       Арсений твёрдо и одобряюще кивает. — Я дам вам шанс, — строго говорит он, чтобы мужчина не подумал, что смог надавить на жалость, потому что тут дело вовсе не в ней. — Один единственный шанс. Я верну вам куб, но найду последний ключ и буду хранить их все до конца своих дней, чтобы убедиться, что проект будет использоваться только в допустимом направлении. Если я замечу, сколько бы времени ни прошло, что вы отошли от плана, который так искусно здесь описывали, то я уничтожу и вас, и проект, и всех, кто к нему причастен.       Балабанов долго и молча смотрит, как если бы Арсений говорил на китайском, а потом вдруг оживает и хлопает в ладоши. — Конечно, конечно! Как скажешь, — он радостно улыбается и закусывает губы, — можно я тебя обниму? — просит он, вводя в некоторое смятение. — Это лишнее, — осекает его Арсений, смотря недоуменно и хмуро. — Но я очень хочу тебя обнять, — весело изрекает Артём Денисович и всё-таки, не сдержав волны радости, притягивает его к себе, душа в объятиях. — Ещё недавно вы очень хотели меня убить, — недовольно напоминает Попов, комично скривившись и скупо похлопав его по спине. Он поднимает взгляд в зал и видит, как Антон смеётся, наверняка вдоволь наслаждаясь его лицом. — Да когда такое было? Не помню, — невинно отвечает Балабанов и, стиснув его в руках чуть ли не до хруста костей, отпускает. — Ты сделал мой день ещё прекраснее, Арсений. Спасибо тебе за доверие, обещаю, я его не предам. — Я буду искренне на это надеяться, — хмыкает Арсений, неловко прочистив горло и наиграно пренебрежительно качнув плечами. Он вообще не ожидал такой бурной реакции, да и не особо любит, когда кто-то посторонний переходит его личные границы, поэтому, как только Артём, светясь ярче ламп в зале, его покидает, он немедленно уходит на балкон, курить и дышать свежим воздухом.       Слишком много эмоций.       У него в груди никак не укладывается, что он так поступил. Он, человек, что ещё месяц назад был непоколебимо уверен в том, что и стружки от «Стали» на этой планете не оставит. Что-то внутри, далёкое и глухое, до сих пор движет в нём ненависть, гонит её вперёд, не даёт перевести дух, заставляя всё вокруг здесь презирать, и Арсений чувствует себя странно, непривычно, неправильно. Это чувство, утомительное ожидание чего-то плохого, может быть как старым, поломанным инстинктом, так и недосказанной правдой. Оно почти не даёт ему нормально дышать. Ему кажется, что он что-то упускает. Что-то огромное и опасное, о чём даже не смеет думать и предполагать. О чём боится признаться, но прекрасно догадывается.       Арсений стойко гонит эти мысли прочь. Не разрешает им завладеть собой, понимая, что слишком много несостыковок, чтобы они оказались правдой.       Вот только давящее чувство никуда не исчезает...       Он закуривает у ограды, позволяя холодному дождливому ветру встряхнуть его тело и сковать в свои холодные объятия. Чуть подальше от него, в углу, разговаривают двое мужчин. Их голоса слышны довольно отчётливо, кажется, это небольшая перепалка отца и сына, но в саму речь Арсений не вникает. Ему и своей мелодрамы по горло хватает. Он поворачивается спиной к перилам, опираясь на них, смотрит через панорамное стекло дверей на Антона, который беседует с двумя девушками, и лишь время от времени рассеивает его силуэт перед глазами дымом изо рта.       Антон улыбается, солнечно так, что хочется улыбнуться самому. Волосы его немного отросли и теперь вьются пшеничными кудрями, и он их время от времени приглаживает рукой. Арсению весь вечер безумно хочется самому вплести в них пальцы, на кончиках которых забытым фантомом мерещится их мягкость. Всё было будто в прошлой жизни. Его прикосновения к нему, губы на губах, тёплые объятия, шутки и смех. А теперь Антон стоит тут, невыносимо красивый в своём костюме-тройке, и невыносимо больше и минуты находиться вдали от него.       Дима был прав, когда говорил про друзей. Арсений только сейчас понимает, что все они хотели бы, чтобы он жил. Они были настоящими. Настоящие верные друзья, о которых некоторые только мечтают, и ни один из них бы не пожелал ему той участи, что он сам себе выбрал. Дима говорил правду, такую банальную, о которой Арсений даже до его слов не думал. Он убивал себя и верил, что делает это ради них, чтобы искупить свой поступок, не позволял себе дышать, собственноручно стягивая горло верёвкой, когда как каждый из его друзей, умирая, сделал всё, чтобы он себя не винил.       Они хотели, чтобы он жил. А он, наоборот, все это время желал себе смерти... — Превосходный молодой человек, не правда ли? — рядом раздаётся хриплый, трескучий голос одного из мужчин, что разговаривали неподалёку. Второй, намного младше, уже поспешно скрылся в зале, оставляя их наедине. — Вы ждёте от меня какого-то признания или одобрения вашего безупречного вкуса? — без стыда отвечает Арсений, безошибочно поняв по направлению взгляда, кого тот имеет в виду, хоть и не настроенный вести с кем-то из присутствующих здесь диалог.       Мужчина, лет шестидесяти, смеётся вместе с ним, складывает руки на деревянный костыль с посеребрянным волком на конце, а после мягко и по-отечески добродушно улыбается. — Не упустите возможность, — говорит он задорным голосом, полным намёков, — другие рассматривать долго не будут, заберут и глазом моргнуть не успеете, — помолчав пару секунд, он добавляет: — Это вы отпустили его? — Нет, — Арсений ухмыляется его необычной наблюдательности и даже перестаёт быть скептически настроенным. Он отворачивается от входа, опираясь на перила руками. — Он сам не захотел остаться.       Мужчина задумчиво хмыкает. — «Илая знала, что если обернётся, то не сможет отпустить его и броситься к нему в объятия. Верд же хотел обернуться, но знал, что если он это сделает, то уже не сможет уйти. Они навсегда потерялись среди дорог, потому что никто так и не осмелился повернуть голову». У вас так же? — Сегодня слишком тёмная ночь для таких признаний... — выдыхает Арсений вместе с горьким дымом от сигареты, узнавая строчки, но не решаясь их комментировать. Он и сам не знает, что имеет ввиду под своей этой фразой. Возможно, просто сухой факт, ведь ночь сегодня действительно беззвёздно тёмная и холодная, сыплется бесконечным дождём, от которого спасает каменная крыша, а пальцы покраснели и начинают подрагивать, как и всё тело. — Какая бы ни была тёмная ночь, за ней всё равно рано или поздно придёт светлый день, — поэтично отвечает мужчина и опирается локтем о белую бетонную перегородку, подняв голову вверх и улыбчиво рассматривая слезливое небо.       Арсений косит на него взгляд и подмечает приятное доброе лицо, не лишённое старческой выдержанности и харизматичности. — Какой бы ни был светлый день, за ним всё равно рано или поздно придёт тёмная ночь. Не забывайте и об этом, — парирует он. — Это называется баланс, друг мой, — беззаботно и легко произносит пожилой незнакомец и тянет ладонь. — Леонид Михайлович. Свиридов. Я тут со своим сыном. Вы могли его наблюдать пару минут назад. Приволок меня с собой, думая, что я скучаю дома. Моя жена отделалась шоппингом, а я вот не отвертелся. — Арсений. Просто Арсений, — он пожимает протянутую ладонь, снова отворачиваясь к виду аллеи из высоких туй и фонтану, в воде которого плывут круги от длинных капель. — Очень приятно, Арсений. Хотя что-то мне подсказывает, что вовсе не «просто», — Леонид Михайлович красноречиво хмыкает. — Знаете меня? — голос Арсения звучит без малейшего удивления. — Думаете, мы знакомы? — Буду надеяться, что нет. — Почему же? Я вам неприятен? — Люди, с которыми мне приходилось раньше знакомиться, обычно не особо были рады моему дружелюбию и желанию узнать друг друга получше, — весело поясняет Арсений, но в его тоне легко проследить нотки искренней опечаленности, потому что раньше поводы заводить новые знакомства действительно были не очень приятными и скорее вынужденными. — Хочу заметить, что его у вас не отнять. Вы и правда обольстительно дружелюбны, — неожиданно замечает Свиридов. — Так мы всё-таки знакомы? Дайте угадать... Я сделал вам что-то плохое, и вы пришли напомнить мне об этом? — Арсений докуривает сигарету и тушит её в специальной вазе, стоящей в паре метров от него, после чего возвращается на место, сильнее кутается в пиджак и устремляет прямой спокойный взгляд на своего собеседника, готовый выслушать проклятия и обвинения в своей чудовищной сущности. На его веку такое уже не раз бывало. Вот только бесполезно проклинать проклятого. — Поздравляю, вы промахнулись по всем мишеням, мой дорогой друг, — мягко смеётся Свиридов, поправляя ладонью стильные прозрачные очки, — вы меня спасли, и я подошёл вас поблагодарить. — Думаю, что это просто счастливое стечение обстоятельств или... везение, — вот теперь Арсений действительно удивляется. Он, ежась от холода и выпрямляясь, вновь утыкается локтями в перегородку, решая, что уйти сейчас, будет как-то невежливо. — Вам повезло. Вот. — А я думаю, что у вас всё как-то слишком просто для этой запутанной жизни, — весело цокает Леонид Михайлович, вместе с ним разглядывающий ухоженный тёмный двор, освещённый высокими стальными лампами, — а ещё у вас чертовски доброе сердце. — Боюсь, что теперь ошибаетесь вы, — Арсений поворачивает к нему голову, смотря пристально и открыто, — у меня нет сердца. И уже очень давно. — Как это нет, — нарочито удивлённо спрашивает Леонид Михайлович, после чего неожиданно подходит ближе и кладёт руку на его грудь, прислушиваясь пару секунд. — Вот же оно, ваше сердце, бьётся родное, — он заглядывает в мрачные, напряжённые глаза, — души у людей может не быть, это я поверить смогу, а сердце-то вот оно, бьётся под рёбрами. Спрошу у вас кое-что, Арсений. Вы знаете, в чём отличие между душой и сердцем?       Арсений чуть заметно мотает головой.       Леонид спокойно и ласково улыбается, отходя, но не переставая смотреть на него. Глубоко, словно зная все его потаённые секреты. — Душу можно заставить молчать, исчезнуть. Можно превратить её в кусок льда и лишить веры. Можно сделать так, чтобы она стала чернее ночи. Навсегда закопать в себе, уничтожить, избавиться. Душа ваша - что хотите, то и делаете с ней. Она будет радоваться с вами, если вы захотите, и грустить будет с вами, опять же, если на то воля ваша будет, и ничего в упрёк вам от неё вы никогда не дождётесь. А вот сердце совсем иное... — он загадочно растягивает буквы, задорно подмигивая ему, — совсем не похожее. Оно своевольное, свободолюбивое, нравственное, честное. Не зря же ведь люди говорят, что сердцу не прикажешь. Так вот ему и не прикажешь, и не заставишь молчать, и веры с надеждой лишить не сможешь, и любить не запретишь, и не обманешь никогда, нацепив фальшивую улыбку, потому что пока оно бьётся, пока вы слышите его стук под рёбрами, оно будет чувствовать, будет верить, будет надеяться. Оно любить будет, будет желать, будет болеть, будет трепетать, будет разбиваться на мелкие кусочки и порхать тысячами бабочек, будет замирать и ждать чудес, и мозгу упрямо подчиняться не будет, потому что всегда и на всё будет иметь своё мнение. Честное, правдивое, настоящее. Поэтому, друг мой, только тот жалкий факт, что вы решили его не слушать, закрыть уши, сделать вид, что у вас внутри пустота, не значит, что его там на самом деле нет. Душу вы можете потерять, но сердце будет с вами до самого последнего вашего вздоха. — Красиво, — спустя какие-то время задумчивого и поражённого чужим изречением молчания, говорит Арсений и отводит взгляд, — но не обесценивайте душу. Сердце без неё - это просто орган. — И всё же, пока этот орган есть, вы живёте и чувствуете. Получается, что вы не бессердечный, — подлавливает Леонид Михайлович. — Пытаетесь меня этим утешить? — Арсений усмехается такой наивности, но благосклонно кивает, — что ж, хорошо, вы меня убедили, я не бессердечный. Просто бездушный, и сердце моё тоже просто орган. — Ну зачем же вы теперь делаете вид, что у вас нет души? — как и ожидалось, Свиридов недовольно хмурится такому повороту событий.       Арсению почти смешно. Да, он не самый приятный собеседник. — И себе не позволяете её услышать, и с другими, теми, кто хотел бы её выслушать, уперто не делитесь. — Я знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. — Или вам кто-то вбил это в голову, а вы зацепились, как рыба на крючок? — Свиридов говорит тонко, как по льду ходит, ловко прощупывая своим костылём его поверхность и зная, где наступить, чтобы под ним гулко хрустнуло, но не провалилось. — Вот только вы никакая не рыба и, в отличие от неё, можете помочь себе отцепиться. — Ну конечно же я не рыба, — Арсений смеётся, — и я давно отцепился, но всё же это не мешает мне смотреть в глаза правде, вот и все. Нет ничего сильнее её. — Есть вера, она сильнее, — твёрдо заявляет Свиридов, — и, не хочу вас оскорбить, но только у страха глаза такие огромные. И вы сейчас смотрите не на правду, а прямо в них. — Неужели? — Арсений поворачивается к нему всем корпусом, чувствуя, что ранее беззаботная беседа принимает некое противостояние, в котором он не готов проигрывать. — Вот только в отличие от правды, вера - слепой поводырь, ведущий такого же слепого хозяина. — И всё же, если ни во что не верить, за что хвататься мы будем, если упадём? — на удивление, голос Леонида Михайловича ни капли не становится громче или раздражённее, он поразительно уверен в том, что отстаивает, и поэтому не переживает, — за правду? Поверьте моему опыту, она вам руку не протянет. Вы уже упали, Арсений, так схватитесь за веру, пока у вас ещё есть во что, а главное, кому верить. Бывают дороги, которые не стоят того, чтобы по ним идти; бывают крепости, за которые не борются; бывают местности, из-за которых не сражаются; бывают повеления государя, которых не выполняют. «Искусство войны» Сунь-цзы, — Свиридов не даёт Арсению вставить и слова, выставляя вперёд руку с огромным перстнем на пальце, тут же привлекшим внимание голубых глаз знакомым узором. — Это был мой долг перед вами. Больше никаких встреч, Арсений, — последняя фраза вырывается у него с благодарностью и облегчением. Он умиротворённо, широко улыбается и, вальяжно цокая костылём по мраморной плитке, покидает балкон.       Арсений поражённо смеётся и запрокидывает голову к небу. Он вспомнил его. По символу на толстом кольце-печатке. Вспомнил их встречу до мельчайших деталей. Вспомнил, как дал ему ту книгу и как играл с ним в шашки, терзая нервы. Ему нужно было избавиться от него, но он не стал, потому что знал, что тот хороший человек. Таких он никогда не трогал, а теперь старик вернул ему мудрость, заключённую в одной фразе, и он её понял. Досконально. И теперь благодарен за это откровение.       Внутри становится легче.       Арсений и так знал, что должен сделать, а слова старого знакомого вывернули эту уверенность на максимум.       Он выходит с балкона и нетерпеливо осматривает зал, как можно скорее стараясь найти того, ради кого его сердце в мгновение ока забилось чаще. Оно трепыхается в груди, так окрылённо, что, кажется, не будь рёбер, полетело бы само по залу в торопливых поисках знакомых широких ладоней — единственного места, где обрело бы покой.       Арсений поздно выхватывает знакомую высокую фигуру у самой лестницы, где та прощается рукопожатием с Балабановым, а потом моментально исчезает за стеклянной дверью, растворяясь в светлом отсвете вестибюля, будто её и не было.       Нет...       Арсений без раздумий бросается следом, а в голове гул, мысли бьются, как испуганные птицы, грудь ломит от слишком сильного, неумолимого чувства, но одно он знает точно — предельно точно: не отпустит. И выбор давно уже сделан. Он сделан самой судьбой, сведшей их жизни, и впервые Арсений с ней не спорит.       Когда он петляет через гостей, мужчин и женщин, чуть не сбивая с ног официантов, замедляющих его своей медлительностью, ему отчаянно кажется, что зал бесконечен, и он никогда не доберётся до заветной белой лестницы. Пол, как дурной сон, в котором ты делаешь рывок, но ничего не меняется, пытаешься бежать, но остаёшься на месте, а лестница, манящая и спасительная, всегда на шаг впереди.       Прорвавшись в коридор, Арсений не находит там Антона, поэтому бежит дальше, мимо гардероба, даже не думая тратить время на куртку. Ему мерещится, что если он сегодня не скажет Антону о своём решении, то неминуемо задохнётся, не выдержав.       Он толкает тяжёлые двери во двор, чуть ли не снося с ног охрану, после удивлённо пялящуюся на него, и замирает лишь на мгновение, чтобы осмотреться вокруг.       Нет... Нет. Нет. Нет. Нет!       Арсений сломя голову мчится за машиной Антона, когда замечает, как та медленно выруливает за живую вечнозелёную аллею. Он всегда бегал быстро, этому его тоже научили, поэтому сейчас развивает полную скорость и бежит вперёд, несмотря на дождь, лупящий по лицу, несмотря на мороз, кусающий за щёки, несмотря на сбившееся дыхание, всклокотавшееся в груди. Бежит не ногами — чувствами, отчаянием, тоской, и за налипшими к лицу волосами не сразу замечает, как чёрная большая машина в какой-то момент резко съезжает вбок и тормозит, после чего дверь салона моментально открывается и оттуда выскакивает всполошенный Антон.       Арсений останавливается, чуть ли не полетев коленями в землю, слишком сильно разогнавшись, и склоняется вниз, беспомощно стараясь продышаться. Вилла и двор скрылись далеко за голыми деревьями и насмехающимися видом тех елками. Их окружает только спокойная темнота, подсвечиваемая светом фар, и песчаная дорога, ведущая в мрачную неизвестность.       Антон приближается к нему быстро, почти молниеносно, и до ужаса обеспокоенный хватает его за плечи. — Ты, что, совсем с ума, блять, сошёл?! — Он заставляет его выпрямиться, держа крепко в своих руках, и чуть ли не встряхивает сердито, суматошно бегая взглядом по его красному и мокрому от дождя лицу и ища причину такого импульсивного забега. — Что случилось? Что ты творишь? Арсений! Идиот! Ты же сейчас промокнешь весь!

      Арсений жмурится, потому что в глаза лезут волосы и дождь, стойко проглатывает всю эту обеспокоенную тираду и тихо смеётся, всё ещё пытаясь отдышаться. Во-первых, он сам от себя такого не ожидал, а во-вторых, давно уже сошёл с ума. Его грудь тяжело и быстро то взлетает вверх, то опускается, не переставая обжигаться об колючий воздух, и он глухо закашливается, однако ему всё равно. Он в нужных руках. Он успел. Остальное неважно. — Ебанутый... — поражённый его смехом, изумлённо выдыхает Антон. У них точно одна палата на двоих будет. — Стой-стой-стой, — шепчет Арсений, когда упрямые руки снова его встряхивают, а затем, не дождавшись вразумительного ответа, в сопровождении матов и злого пыхтения, волокут в сторону машины. — Какой же ты ебанутый... — не перестаёт повторять Антон, морщась от его задыхающегося кашля. — Это пиздец... Я в ахуе. Чем ты только думал? — у него на лице расползается отчаянное бессилие.

От любых бед в объятьях укрою

Лекарство от боли, твои ладони…

— Нет, нет, Антон, подожди, — хрипит Арсений, окончательно прочищая горло и тормозя пятками в землю. — Ты в этом всем сейчас до трусов промокнешь, блять! Где твоя куртка?! — Антон налетает на него сразу же, как только поворачивается всем телом. Его взволнованно-ошарашенные глаза метаются по раскрасневшемуся лицу, не в силах найти место, где остановиться, и он перекрикивает дождь голосом полным мученического непонимания. — Тебе не восемнадцать, чтобы так бегать! Да ещё и за машиной! Скажи мне, ты прям совсем, что ли, ебнулся?! А если бы я не остановился, ты бы до моего дома бежал, да?! Тебе совсем меня не жалко, что ли?! Ты хоть на мгно...       Арсений резко хватает его хмурое лицо ладонями, заставляя заторможено замереть, сглотнуть волнение и посмотреть в глаза. Антон и сам уже весь промок. На нём не застёгнутое пальто, с полами которого, словно кот, играет сквозной морозный ветер, а его светлые волосы прибило дождём, и теперь они расползаются причудливыми завитками на изрезанном напряжёнными складками лбу. Испуганный и красивый. До дрожи. До «без сомнений». До уверенности. До ясности. До определённости. До осознания. До решения.       До конца. — Я бежал... — Арсений уже не так тяжело сглатывает воздух, постепенно успокаивая лёгкие, и заодно гипнотизирует своим спокойным прямым взглядом пасмурные недовольные глаза напротив, которые смотрят на него в хмуром, насупленном ожидании, терпеливо и стойко перенося дорожки холодных капель-нитей, лижущих кожу их обоих. — Я бежал за тобой, просто, чтобы сказать, что ты важнее, — в уголках его глаз появляются нежные лучики-морщинки, — ты мне важнее, Антон. Ты просил меня решить, и я решил. Прости, что это заняло у меня так много времени. Возможно, уже даже слишком поздно, чтобы что-то менять, но я всё равно должен был сказать тебе. Настоящее, — он кротко и мягко улыбается, растирая пальцами дождь на чужих щеках, — мне важнее.       Антон не двигается. Он неморгающе смотрит на него, надломив брови и застыв в ледяных, безмятежных зрачках и руках. Его губы распахиваются в каком-то неясном порыве, и губ Арсения касается горячее, изумлённое дыхание, как лепесток розы гладит кожу. Он опускает взгляд и понимает, что позволил бы дождю стереть себя с лица земли, обрушиться градом, втоптать в песок, превратить в незначительную песчинку, только бы перед этим на миг коснуться этих мокрых, распахнутых губ.       Арсений так давно не чувствовал их вкус, и какой же был глупец, считая, что сможет забыть их сладость и горечь. — Арс, ты... — еле слышно шепчет Антон, а его взгляд прямо на глазах проясняется: спадает поволока неверия, и зелёные зрачки наполняются ясностью и стойкой решимостью, после чего он дёргается, как ожившая бабочка. — Блять! Ебучий дождь! — он вбирает полную грудь возмущения, убирает руки Арсения со своего лица и с такой силой тянет его за запястье к машине, что сопротивляться уже бесполезно.

      Арсений покорно плетется за ним следом и поднимает голову к небу, жмурясь от бьющей в глаза влаги, после чего подставляет свободную руку и ловит лёгкие капли. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько живым, никогда не придавал значения дождю, а сейчас каждое прикосновение воды к ладони отдаётся вибрацией по телу... Ну... или он просто жесть как замёрз и промок... Да, пожалуй, последнее. Фу, как же противно всё липнет к коже. Мерзость. Реально, что ли, до трусов промок? Вот же ж...       Арсений снова поднимает голову кверху, только уже с упреком на скривившемся лице, словно призывая небо ответить за это недоразумение. Лёгкая ткань его костюма неприятно облепила кожу, и хочется её снять, оставаясь голышом — и то теплее. — Блять, тебе мало, что ли? — Антон, обернувшись у машины и увидев эту живописную картину, сам стоя мокрый как черт по его вине, смотрит на него в суровом укоре, и Арсений тут же убирает руку за спину, стягивая губы в трубочку, чтобы не рассмеяться с его вида. Он виновато опускает глаза и залазит в красноречиво открывшуюся перед ним дверь. — Ты точно хочешь моей смерти, — кидает Антон, прежде чем шумно хлопнуть дверью, не спеша обойти машину, потому что всё, что могло намокнуть, намокло, и сесть рядом. Он включает обогрев на максимум, а затем уставляется в лобовое, протяжно вбирая воздух и никак не реагируя на стекающие одна за другой капли с волос на лицо.       Арсений неловко и сконфуженно прочищает горло. Эмоции подутихли, задача рассказать о своем прозрении — выполнена, и теперь осталось только дождаться решения Антона. И судя по его сложному лицу, он в... замешательстве? Трудно понять, но Арсений его торопить не станет. И так здорово лоханулся, заставляя стоять и мокнуть под дождём. — Прости, — хрипло говорит Арсений, теребя мокрый край пиджака красными, холодными пальцами, — не знаю, что на меня вообще нашло. Я в последнее время сам себя не узнаю. Ты промок весь из-за меня. Да и салон теперь тоже... весь мокрый.       Антон сильно сжимает руки на руле и смотрит в лобовое стекло, не реагируя.

Какие молитвы

Ты помоги мне

Ты помоги раз и навсегда

— Я... — Арсений нерешительно замолкает. Ему не хочется уходить, но сейчас это будет к лучшему, поэтому он на удивление твёрдо договаривает: — я вернусь и заберу свою куртку, а ты едь домой. Ты, наверное, сильно устал, да ещё и я... В общем, прости ещё раз, — он спешно хватается за ручку двери, собираясь как можно быстрее сбежать от своего позора, как его в этот же момент настолько резко хватают за плечо, разворачивают и за шею притягивают к себе, после впиваясь в губы голодным, горячим поцелуем, что он пару секунд сидит с распахнутыми глазами и не двигается.

На линии ливни

Но мы не погибнем

      Антон, крепко обхвативший своей мокрой ладонью его шею, настойчиво тянет ещё ближе к себе и не перестаёт жарко, неугомонно целовать, не скрывая блаженного мычания. Он жмется к нему всем своим изнемогающим от желания телом, и Арсений наконец отмирает, накрывая его лицо руками и перенимая инициативу. Каждый поцелуй бьёт вспышками салютов в лёгкие и отдаёт в голову, как выпитое залпом шампанское. Он жадно и взахлёб сминает пухлые губы и впитывает чужой шумный выдох на грани стона, отвечая тем же.       Изголодались. Дорвались. Взорвались. — Какой же ты дурак, Попов, — Антон рвано дышит и сильнее напирает, переплетая их языки, а вторую руку кладёт на его бедро, сжимая до сладкой боли. — Ты даже не представляешь себе, — агрессивно шепчет он в губы, — как пиздецки сильно, блять, я скучал по тебе, невыносимый ты козёл. Так что даже не думай, что отделаешься так просто. И ты был прав, да, я сильно устал. Сильно устал быть без тебя, блять, — он опять впивается в его рот своим. — Я скучал сильнее, — Арсений хитро улыбается и прихватывает его нижнюю губу зубами, после чего сползает на его подбородок чередой нежных поцелуев, — каждый бессонный день и безвкусную ночь, когда тебя не было рядом.       Антон фырчит, закрывая глаза и подставляя шею под непрекращающиеся касания. — Прости, но не поверю, — он всё сжимает в своих пальцах его бедро, взбирается выше и укладывает ладонь на пах.       Арсений мычит, протяжно выдыхая в чужой подергивающийся кадык, и слизывает капли дождя, широко проводя языком по солоноватой коже. — Поехали к тебе, и я докажу, — просит он на грани эйфории, готовый кончить только от своего присутствия рядом с ним. Он стонет, когда Антон, спешно растегнув его рубашку на пару пуговиц, прижимается губами к его ключице и прихватывает её зубами, одной ладонью сжимает его явное возбуждение, а второй хватается и тянет к себе за талию так крепко и отчаянно, будто боясь, что Арсений выскользнет из машины и исчезнет среди холодных капель. Никто не отыщет, а ночь поможет спрятать. — Не вытерплю я до дома, чёртов ты изверг, так что докажи здесь, — приказывает Антон и дёргает рычажок, отчего его кресло сползает на максимум назад, а сам он тянет Арсения за пиджак на себя, заставляя того пересесть на свои бедра, после чего снова остервенело припадает к его губам, словно если оторвется хоть на минуту, то исчезнет. — Ладно, котёнок, — мурлычет Арсений и с охотой наваливается на него всем своим мокрым телом, обнимая. — Сегодня мы ночуем в машине.       Он — вода, а Антон — раскалённое масло, и ни один дождь на свете не сможет их потушить.       Арсений жарко целует его и не знает, как вообще жил без него все это время? Как не понял, что так сильно влюбился? Он знал, что уже зависим от своего прошлого, но совсем проглядел, в какой момент в его жизни появилась ещё одна зависимость. Она пробилась сквозь его защитную броню сначала сигаретным дымом, что постоянно курил Антон, а потом и его пальцами, тонкими и тёплыми, что в их первые встречи хотели нажать на спуск, а во все последующие уже уперто раз за разом лечили раны, которые Арсений глупо считал, что заслуживает, а Антон — что просто дурак, не способный позаботиться о себе. Мир в зеленых глазах поражал с каждым днем все больше и больше, отношение Антона к нему, при том, что тот знал о его поступках, сбивало с толку. И теперь Арсений отчётливо понимает, где ошибся. Пока он упорно и неотступно искал ненависть, старался по-детски наивно вызвать её к себе сам, пока строил новые пути, как её добиться, — ведь в его мире больше не осталось мест для людей, которые бы его не презирали, — пока он был зациклен на ненависти, он не заметил, как споткнулся и сделал шаг вперед. И как только ненависть сменилась на... влюбленность — Антон исчез. И, бесспорно, стало бы намного легче, если бы с ним ушли и все чувства, но так не получилось, и Арсению пришлось выбирать. Имея теперь уже две зависимости, ему пришлось решать, какая из них сильнее.       Арсений сделал выбор. И, прощаясь с прошлым, он предавал не своих друзей и их погибель, он отрекался от нескончаемой вины и уверенности, что раз мертвы они, то должен быть и он.       Мертвые не радуются, не испытывают счастья и наслаждения, а самое главное — мертвые не любят, как и их не любят в ответ... Но... Антон не испугался ледяного пустого взгляда, отогрел его своим, а когда понял, что влюбился в то растаявшее голубое небо в его глазах, протянул руку, чтобы помочь выбраться из могилы прошлого и до последнего ждал, что он решится и обхватит его твёрдые пальцы.       «Смешно», — высокомерно подумал тогда Арсений.       «Смешно», — вспоминает он себя сейчас.       Ведь если бы он знал, что утонет, то ни за что бы не решил окунуться в эту зелёную бездну чужих глаз, но, если Антон будет держать его за руку, он готов прыгнуть вниз со всех обрывов на планете.