Верни мне душу

      Небольшое помещение на нижнем этаже, раньше служившее бильярдной комнатой, но освобожденное от всей мебели специально для тренировок, наполняется шумным тяжёлым дыханием. Антон бухается на пол и изнеможенно мычит, всасывает лёгкими, кажется, весь воздух вокруг себя и жмурится. Его тонкая чёрная футболка прилипла к груди, как и волосы ко лбу, и единственная вещь, что спасает от неминуемого испарения, как каплю воды в жаровне, так это домашние серые шорты, приятно пропускающие ветерок от трех кондиционеров.       Антон дышит как собака, без перерыва бегущая пару километров за велосипедистом, разве что язык не высовывает из-за остатков достоинства. Хотя что-то подсказывает, что тот вот-вот да вывалится, тоже решив проветриться от Сахары во рту. Он уставляется в навесной потолок с длинными красивыми лампами, отдающими чуть пурпурным светом, и чувствует, как по лбу катится капля его заебанности, сворачивая позже к виску и пропадая в коротких волосках. Наверное, если он сейчас попытается встать, то только ради того, чтобы упасть обратно на синие маты лицом и увековечить на них свое потное мученическое выражение для потомков. А просить пощады даже у всего пантеона богов бесполезно. Да и у демонов тоже. Они все бессильны, ведь его мучитель все равно не сжалится. Он тот ещё сАДист. — Скажи честно, ты меня к чему-то готовишь? — интересуется Антон, с трудом поднимаясь с пола. Выходит немного раздражённо, но он просто правда не понимает причину такой настойчивости в этих тренировках. Он ведь прожил как-то без них, проживёт и ещё.       Взгляд Арсения на пару секунд тоскливо замирает на его лице, грустнеет ещё больше, и он уводит его в пол. — Давай покажу тебе, как увернуться от такого удара, — он переводит тему и начинает разминать плечи, водя ими туда-сюда. — Арс, Арс... — укоризненным полушепотом говорит Антон и качает головой. — Просто... — тихо вдруг признается Арсений: — хочу, чтобы тебе никто не смог навредить в этом городе, — он прокашливается и, не давая что-либо ответить замершему Антону, продолжает уже бодрее и громче: — Так. Сейчас мы повторим приём с подхватом бедра, — он разглаживает свое напряжённое лицо и делает тон чуть более комичным. — Только, пожалуйста, не хватай меня, как будто я банан, который ты хочешь украсть с рынка. Резкость здесь не самое важное.       Антон только выдыхает смиренный смешок и дёргает рукой, мол, показывай. Хочет, значит, будет.       Арсений начинает движение: медленно, нарочито грациозно — будто специально дразнит.       Антон пытается перехватить, как показывали, но в итоге как-то неловко обхватывает Арсения за талию и сам же теряет равновесие, смешно заваливаясь на бок. — Я не могу, — раздражённо пыхтит он, понимая, что от усталости под конец тренировки тело и голова совсем не соображают. — Антон, внимательно, — Арсений делает плавный шаг назад и, будто из воздуха, ещё раз выполняет связку ударов, легких, точных, почти танцевальных. Он демонстрирует какой-то невъебенно трудный и одновременно плавный приём, разматывая движения, как ленточку на подарке: красиво, без единой ошибки, весь в потоке, а Антон только и может, что загипнотизированно залипать на чужие перекатывающиеся под кожей плотные мышцы. «Поток» явно уносит его куда-то не туда... — Смотри, — Арсений привлекает внимание на свое сосредоточенное лицо, делая показательный взмах кулаком снизу в сторону его рёбер, — вот, допустим, идёт удар отсюда - ты не блокируешь, а уводишь. Понимаешь? У-во-дишь, Антон. Не встречаешь лбом, не ловишь зубами, не отпрыгиваешь, как испуганный заяц... — Я, понимаю, Арс. Не тупой, просто усталый, окей? — ворчит Антон, подходя к нему ближе.       Арсений неожиданно хлопает его по щеке, после получая приподнятую бровь и смешно изумленный взгляд. — С реакцией твоей бы, конечно, поработать.       Антон смотрит на него с выразительной укоризной, всем видом давая понять, что ему сейчас не до реакций, а Арсений, сдержав улыбку и не потеряв ни капли бодрости, показывает движение снова, перед этим сделав двумя пальцами жест глаза в глаза. — Так, давай, попробуй ударь, как я показал. Сосредоточься, пожалуйста. Смотри, — Арсений машет рукой на себя и делает учебный замах открытой ладонью. — Только не...       Антон больше рефлекторно дёргается, думая, что они уже начали, и не сильно, но достаточно ощутимо даёт не успевшему сообразить Арсению кулаком прямо в челюсть. Получается лёгкий, но очень чёткий удар. Арсений ошеломленно замирает, медленно опуская так и не пригодившуюся руку, и несколько секунд просто стоит, глядя в одну точку, как будто у него завис внутренний Windows.       Антон подносит руку ко рту и шепчет виноватое: — Ой... — После чего воцаряется очень долгая пауза, и даже кондиционер становится подозрительно тихим, как будто тоже солидарен с этим «Ой...». — Ты… — тихо начинает Арсений, всё ещё не моргая, — только что… ударил меня? — Это был рефлекс! Я думал, что ты выставишь блок! И с чьей ещё реакцией нужно поработать! — Антон сконфуженно смеётся и поднимает руки вверх, начиная пятится назад и спутанно оправдываться: — Мозг отключён, руки в автономном режиме, система дала сбой. Ты же сам сказал, попробуй, вот я и попробовал! Кто ж знал, что ты так затупишь! Рефлекс, просто рефлекс, Арс... у тебя не сработал, — добавляет он, продолжая пятиться, — я-то тут при чем?       Арсений плавно наклоняет голову на бок и делает шаг вперёд, лицо у него нечитаемо сложное. — Рефлекс, значит… у меня не сработал... — Сто процентов! — воодушевлено подтверждает Антон, продолжая отходить куда-то назад и держать выставленные руки перед собой, как будто Арсений может на него наброситься. — Я ничего не контролировал! Меня не было в момент удара! Это не я! Это была… карма! За то, что ты издеваешься надо мной!       Арсений хищно усмехается, делая за ним шаг в шаг. Вообще не понятно, он серьёзно обиделся и сейчас наваляет ему по морде или просто прикалывается. — «Карма», значит, — произносит он насмешливо-строго, — ну, тогда «карме» сейчас полагается обратка.       Антон шокированно вытягивает лицо. — Нет! Подожди! То есть как? Ты серьёзно? Я же правда случайно! — За нечаянно бьют отчаянно, слышал такую поговорку? — Арсений продолжает напирать так, как будто реально планирует нападение. — Арс! Арс, ну ты чего? Меня быстро хватятся, ты и так по лезвию ножа ходишь! — подыгрывает этой театральной, он очень надеется, сценке Антон.       Арсений поднимает руки и закручивает шею, как перед спаррингом. — Ещё аргументы? — Я глава мафии, ты не можешь так просто меня убить! — Хах. Ты выбрал этот путь сам. Теперь будь готов к жизни с одним глазом и тёплой гречкой из трубочки.       Антон поражённо смеётся и, все ещё отступая назад, неожиданно спотыкается о мат и неуклюже падает на него спиной.       Арсений нависает над ним с победоносным выражением лица, как будто сам его уложил парой нелёгких, и тянет довольное: «Ка-а-а-рма». — Всё, Арс... Я больше не могу, сжалься. Ебал я всё это в рот, — Антон распластывается на мате звездочкой и закрывает глаза. — И кто тут ещё дед, называется, — Арсений наклоняется над ним, уперев ладони в колени, и издевательски улыбается. — Тебе сколько? Тридцать один вроде? Эх... Вот я в твои годы... — Иди в жопу! Так говоришь, как будто тебе пятьдесят, — огрызается Антон, насуплено смотря на него с пола, и пытается согнать его из своего поля зрения рукой, будто надоедливую муху. Он тут потолок, вообще-то, рассматривал, пока этот не навис над ним со своим влажным от пота лицом, льющимися навстречу чёрными прядями, глазами с тысячью блёсток в озорной довольной радужке и растянутыми в утешительной улыбке губами. — Какой же ты... отвратительный, — бессильно шипит он, закрывая глаза. Этот человек может его только одним лишь своим видом нокаутировать, не говоря уже про всё остальное. — Хочешь, я принесу тебе кружечку компота и поищу канал с «Поле чудес»? — продолжает издеваться Арсений. — Ещё одно слово и я тебя снова ударю, — оповещает Антон, — только теперь это будет не случайно. — Ударь! — весело предлагает Арсений, вставая в стойку. — Только имей ввиду, в таком случае я уже точно дам тебе твой первый и последний урок воздушного полёта через плечо. Без страховки. — Сучара, — смеётся Антон, смотря на него прямым взглядом полным тоскливой нежности. — Так, дед, а ну-ка вставай! Хватит отдыхать! — Арсений заметно смущается под таким взором и не даёт отлежаться, ловко перехватывая его запястья и тяня вверх на себя. — Я не отдыхаю! Я умираю! Это совсем разные вещи! — Закрепим этот приём и закончим! — Арсений пыхтит, изо всех сил тужась, чтобы поднять его на ноги, но это ноги Антона скорее поднимут бунт против такой затеи, чем он сам встанет. — И зачем я только на это подписался? — воет он с тяжким вздохом, но помогать вовсе не спешит. Спешить, по жизни, вообще дело поганое, а поднять его способен сейчас только эвакуатор. И то аварийный. Потому что он очень сильно врезался в одного демона из преисподней. — Давай-давай! Епта! Ну! Шаст! Ну хоть чуть-чуть бы помог, скотина! — не унимается Арсений, хватаясь за одно его запястье обеими руками и начиная злиться, что ничего не получается. — Ты, блять, кита проглотил, что ли? — Да, ем их на завтрак, обед, ужин, а ещё и закусываю кирпичами, — паясничает Антон, а затем обхватывает уже его запястье пальцами, рывком дёргает вниз, резко ударив ногой по лодыжке, и подминает под собой, умудрившись ещё и сжать чужие руки за спиной своими. — Ну, что на это скажешь? — он нависает сверху, довольно улыбаясь из-за проделанного манёвра. — Скажу... что ты делаешь успехи, — лишь слегка опешивши хмыкает Арсений и тут же убирает со своего лица это некоторое замешательство, как будто оно было просто пылинкой на его достоинстве. — То есть, я молодец? — многозначительно играет бровями Антон, не вовремя чувствуя, какие они оба до ужаса горячие и влажные после часа тренировки. Даже футболки не спасают от этого жара, исходящего от их кожи. — Ты молодец, — снисходительно повторяет Арсений, но только по следующему предложению становится понятно, что на самом деле язвит: — да уж... воспользовался моей рукой помощи и доверием. Будь ты моим врагом, всё повторилось бы в точности, как и тогда в доме Балабанова. Помнится, мы точно так же там лежали. Твоя любимая поза в драках, кстати. В National Geographic на тюленей насмотрелся? — Во-первых, — Антон по-кошачьи спокойно улыбается, не обращая внимания на подколку, и с удовольствием ёрзает на его теле, а потом улыбается ещё шире, когда Арсений недовольно куксится, явно пренебрежительно относясь ко всем этим потным игрищам, — любимая она только с тобой. Нет у меня желания и интереса на других так лежать. Во-вторых, если я - тюлень, то ты - моя льдина, — он видит, как Арсений поджимает губы, силясь не рассмеяться, и продолжает: — а в-третьих, научись уже проигрывать, солнце, — он коротко чмокает его в эти самые зажатые губы. — Не знаю такого слова, котёнок, — Арсений дёргает бровью вверх и высокомерно усмехается. — Честное слово, подарю тебе на день рождения словарь, а то как-то слишком много слов ты не знаешь, — Антон замолкает, строя на лице наигранную задумчивость, — а может просто не помнишь... старость дело такое. — Ну и козёл же ты кучерявый! — мелодично хохочет Арсений, толкаясь плечами и коленями.       Антон крепко держит его в руках и залипает. И на этот мелодичный перелив голоса, и на ямочки на щеках, и на подрагивающие ресницы, и на то, какой он сейчас расслабленный, домашний, беззаботный... доступный. В последнее время увидеть такого Арсения стало на вес золота, а потрогать и того реже. — Надеюсь, в этот раз ты меня хотя бы не пырнешь, — говорит Антон, когда тот успокаивается и уставляется на него всей мягкостью океанов, — знаешь, было обидно. Хорошо же лежали... — Не знаю, как тебе, но мне что тогда, что сейчас не особо то по кайфу лежать под тобой, — сучит Арсений. — Вот так значит? — Антон ухмыляется, наклоняясь к его губам и произнося со сладостью: — а вчера ты вполне себе по кайфу стонал подо мной. Такой весь из себя устрашающий и грозный... — Ещё одно слово, котёнок, и стонать подо мной будешь ты, прямо сейчас, вот только вовсе не от удовольствия, — предупреждает Арсений с высокомерной насмешкой во взгляде. — Ну-ка, — Антон заинтересованно дёргает бровями, подначивая.       Арсений в ответ снова усмехается, а уже через секунду проворачивает ловкий приём: крепко зажимает ноги вокруг его бёдер, подаётся плечом вперед и рывком переворачивает его на спину. Оказываясь сверху, он шустро подхватывает его под локтями и заламывает руки почти до хруста костей, вызывая сдавленный скулеж. — Блять! Всё! Всё! Я понял! — тут же верещит Антон - и хватка ослабевает, давая ему продышаться. — То есть ты, козёл, мог выбраться, но предпочёл вонзить в меня нож?! — Ну, тогда мне не давали провернуть такой приём диван рядом и стена по другую сторону, а так да, вполне мог, — невероятно довольно произносит Арсений, удобнее усаживаясь на нём верхом и упираясь ладонями в торс. — Козёл! — повторяет Антон и, не смотря на умопомрачительную картину, сбрасывает его с себя, схватив за ляжку, — на сегодня закончили! — Слабак! — отвечает Арсений и с хохотом вылетает из зала прежде, чем в него успевает долететь кроссовок.       После изнурительной традиционной тренировки Антон ковыляет мыться в душевую при своей комнате, когда как Арсений скрывается в ванной на первом этаже. В этот раз они принимают водные процедуры не вместе, как было вчера, хотя от нежностей под горячими каплями воды он бы и сегодня не отказался.       Антон не спеша намыливает всё тело гелем для душа с мелиссой и подставляет голову под водопад капель, снимая усталость и лёгкое напряжение мышц.       День выдался неспокойный, суматошный, весь забитый решением вопросов с различными представителями городской мафии, раньше ходившей под Белым. После его смерти, как и ожидалось, за все его земли началась ожесточённая кровавая война, особенно за самый прибыльный южный квартал, за который теперь охотится каждый кому не лень. А всё потому, что мало кто из-за гордости захотел становиться союзником Антона, предпочитая выбить себе кусок земли вне его власти и порядков. Сам же Антон пока не вмешивается, наблюдая со стороны и ожидая, чем вся эта возня закончится. В любом случае, он будет в плюсе, ведь когда дележка завершится, нечисти в городе, желающей перейти ему дорогу, заметно поубавится.       Помимо закономерного, в городе всё ещё происходят убийства оставшихся людей Руслана загадочными силами, о которых пока ничего не известно. Арсений предполагает, что кто-то упорно ищет биоразработку, потому что Белый был последний, у кого она находилась. Антон после пары разговоров всё-таки убедил его в это дело не вмешиваться. «В итоге ведь, тот, кто ищет устройство, рано или поздно сам на меня выйдет, так что заморачиваться нет смысла», — сказал он ему. Арсений не то чтобы одобрил это решение, но и настаивать не стал, прекрасно понимая, что тот не маленький мальчик и в случае чего способен за себя постоять.       Антон выходит из-за чёрного стекла душевой кабинки в обволакивающее тепло довольно просторной ванной комнаты, хватая махровое полотенце, аккуратно сложенное домработниками на полку, и вытирает им волосы, с которых на кожу скатываются остатки воды. Воздух наполнен ароматом дорогого парфюмированного геля и паром, оседающим лёгким туманом на зеркале. Пол с подогревом не даёт ногам испытать неприятный холод, и он медленно, тягуче вытирает плечи, грудь, руки, специально оттягивая момент выхода из ванной. Он невольно задерживает взгляд на запотевшем зеркале, тянется к нему, проводит ладонью, чтобы оставить влажные разводы и увидеть в них своё более чёткое отражение. Хотя что в нём могло поменяться? Разве что чуть выше ключицы появился укус, оставленный позавчера Арсением в отместку за то, что он не успел вовремя на тренировку, заставив его одного скучать у него дома.       Антон как-то неосознанно проводит пальцами по еле заметной метке, которых до этого момента у него в жизни ещё не было, продолжает вытираться и много думать.       За прошедшие две недели с того момента, как они с Арсением выяснили, что оба находятся в настоящем и между ними больше нет никаких преград, в их отношениях изменилось ровным счётом... немного, а вот в самом Арсении — почти всё. У того словно открылось тысяча новых дыханий и неиссякаемый источник энергии внутри, не дающий ему остановиться на месте или перевести дух. Он и правда перелистнул страницу, хотя поначалу Антон опасался, что это только на словах, но нет, Арсений действительно оставил прошлое в прошлом, решив с огромным энтузиазмом углубиться в настоящее. Он стал восстанавливать свои утерянные со временем связи и знакомства, заводить новых, пусть и сомнительных, друзей, вливаться в текущие дела криминального мира и познавать его новые устоявшиеся законы. Вся эта тусовка на тёмной стороне жизни его странным образом неподдельно интересовала. Он чувствовал себя в ней как масло в каше и не упускал ни одной возможности так или иначе повеселиться. Даже с Масленниковым, с которым у них изначально не сложилось, Арсений в какой-то момент успел найти общий язык и взаимопонимание, настолько, что при встрече они крепко обнимались, а суровый для чужаков Дима чуть ли не крутил того на руках. В общем, Попов определенно стал больше ценить себя и то, какими навыками обладает. Половину своего времени он все ещё пропадал с радаров, занимаясь хрен пойми чем и проворачивая какие-то свои стремные делишки, а вот остаток — проводил в основном в барах и клубах, частных коттеджах и на тусовках в огромных резиденциях, веселясь и нагоняя упущенное: пил, общался с важными людьми, знакомился. Одним словом брал от жизни все, что мог взять, но, что бы там ни было и несмотря на свою "занятость", каждый вечер без исключения приезжал к Антону домой, чтобы провести с ним тренировку. Об их необходимости Арсений сам же и настоял, предложив одним днем повысить его навыки до своих, чтобы уж наверняка никто не смог его одолеть, и ещё ни разу не давал пропустить ни одну такую вечернюю встречу. Арсений на постоянной основе начал обучать его боевому искусству, которым сам владел в идеале и после которого они стабильно занимались сексом, и Арсений также стабильно уезжал домой. Ещё ни разу за все время тот не оставался на ночь, насколько бы поздно они не заканчивали, и как бы настойчиво сильно Антон не пытался его удержать.       Всегда уходил. Безоговорочно.       И это расстраивало в той же степени, как и тревожило, ведь Дима рассказал ему про неумение Арсения привязываться к людям и про издевательства Суханова, который в детстве напрочь отбил у него это чувство.       Было страшно, что из-за этой бесчеловечной жестокости он вскоре Арсения потеряет...       Пусть вместе они проводили не только вечера, а иногда встречались и вне дома — в ресторанах или клубах, там все тоже в основном заканчивалось сексом, минетом или совместной дрочкой. И не то чтобы Антон был против всего этого... но... помимо интима... хотелось и намного большего... Хотелось... теплее, нежнее, ближе... Ближе не телом, а чем-то ценнее, глубже, осознаннее...       Хотелось какой-то определённости.       Хотелось обозначить их отношения.       Хотелось не просто получать удовольствие от телесного контакта, а узнавать, изучать, расспрашивать обо всём на свете, начиная от любимого цвета и заканчивая духовным видением мира, ведь несмотря на то, через что они вместе прошли, Арсений так и остался для него запечатанной стозначным паролем книгой, мистической рукописью, где каждая страница имеет свой особый шифр, который так просто не разгадаешь, решив в порыве скуки скрасить время. В жизни Арсения много чего поменялось, и за своим стремлением больше не прозябать ни одного мгновения впустую, за наслаждением вновь открывшимся ему миром, который он впитывал, словно младенец, секунду назад распахнувший глаза, он начал стремительно отдаляться и становиться всё более неуловимым, недоступным, чужим.       Антон не знает, заметил ли эти три точки, образовавшиеся между ними, Арсений, но лично он начал готовиться к самому плохому исходу событий: тот может уйти. Может податься во все тяжкие, совсем потерять контроль, окончательно понять, что в состоянии позволить себе в этом городе всё и всех, без исключения. Может в конец потерять интерес к нему и тому, что между ними появилось. Да, пока Арсений в поисках Веры Королевой, он будет в России, но как только она даст ему то, что он так упорно надеется получить, то наверняка он захочет вернуться в Америку. Ну или, опять же, банально разгуляется по полной программе и здесь, дорвавшись до моральной свободы.       Антон ни один из вариантов событий не исключает и уж точно не осуждает. Арсений волен делать то, что хочет, что считает нужным и правильным, и тем более заслуживает жизни, которая придётся по душе, и если в ней не будет для него места, что ж, он примет это спокойно и с достоинством. Не будет пытаться его удержать или остановить, привязать всеми силами к себе, как бы сильно ему этого ни хотелось.       На словах, конечно, звучит легко и просто, а вот на деле — хуйня полная. Как бы морально Антон день за днём себя ни подготавливал и ни старался убедить, что не расклеится, не сломается, да и вообще всё переживёт, как ёбаный ковчег, лишь одна мысль о том, что в любой момент Арсений может положить всему конец, вводила в непреодолимые апатию и уныние, разом подминающие под себя всю влиятельную гордость, бандитскую стойкость и криминальную выдержку.       Страшно было об этом даже подумать, и когда такие мысли ненароком мелькали в его бедовой голове — сосредоточиться ни на чём больше не получалось, а находящиеся рядом люди несправедливо попадали под раздачу.       Потому что впервые! Впервые выходит так, что он не может получить то, чего так сильно жаждет его измученное сердце. А оно, кажется, ещё никого так не хотело заполучить, как Арсения. Как хоть толику его благосклонности и признания.       С другими ему не нужно было особо стараться, с Арсением же мерещится, что все старания бесполезны.       Антон к нему в своей жизни уже привык. Привык настолько, что отвыкнуть безболезненно и быстро уже не получится. Возможно, он даже втрескался в него ещё сильнее и безумнее, потому что эта его новая версия банально не могла не сразить наповал. Весь тот появившийся в нём запал, энергия и жажда вновь вкусить все прелести жизни делали его ещё более притягательным и ярким, роскошным, выразительным и далее по самым прекрасным прилагательным. Арсений выделялся везде, куда бы ни приходил. Он обжигал своей харизмой, подчинял горящим взглядом, ослеплял элегантностью и красотой, и никто вокруг не оставался равнодушным, не впечатлённым его внутренней силой и пронзительной темнотой в лукавом зрачке. Арсений и сам, без зазрения совести, наслаждался своим влиянием на окружающих, проверял всех желающих стать к нему ближе на прочность, обольщал их своими чарами, игрался, узнавая все слабости и потаённые секреты, и с такой же быстротой отталкивал обратно, оставаясь довольным проделанной работой.       Антону, со стороны наблюдающему за всей этой картиной «Восхождение хищника», оставалось только глубоко вздыхать и закатывать глаза, надеясь, что в какой-то момент он не потеряет их окончательно. Устраивать глупые вспышки ревности не хотелось. Да и кто он ему, чтобы высказывать своё недовольство по поводу его забав. Хотя внутри от некоторых совсем неоднозначных моментов всё пекло, как грешников на сковородке, заставляя иногда смирять того неморгающим мрачным взглядом и сжимать попадающие под руки предметы с особой жестокостью. Да, безусловно, он бы мог ответить Арсению той же монетой, ведь желающих заполучить его хотя бы на одну ночь не поубавилось с их знакомства, вот только не было в нём этой присущей Попову, он уверен, с самого рождения, наглости и коварства, желания досадить и уничтожить в ответ. Единственное, что Антон в такие минуты чувствовал, так это опустошающую грусть и тоску, с которой ничего не получалось поделать. Арсений был не его, и он, понимая это, в какой-то момент тоже начал отстраняться, но не потому, что остыл или устал от бесконечных мучительных выходок, а потому что боялся разгореться чувствами ещё сильнее и погрязнуть в них окончательно и бесповоротно.       В комнате хлопает дверь.       Антон, совсем загнавшись своими мыслями, выбрасывает из головы некое состояние затуманенности и наконец выходит из душа с одним полотенцем на бёдрах, в то время как Арсений уже ждёт его, сидя на кровати. На нем бордовый халат, красиво приоткрывающий белое бедро и грудь в россыпи родинок. Его нетерпеливые глаза тут же сползают на шею и ниже, а он сам поднимается и тянется к нему, запуская руки вдоль позвоночника и утягивая в торопливый глубокий поцелуй.       Антон слегка морщится, ощущая под рёбрами смесь из горечи и какой-то бессильной неконтролируемой злости. На что, он и сам не до конца понимает. То ли на Арсения и его неподвластный характер, что было бы слишком глупо, то ли на себя и свою зависимость от него, что уже больше смахивает на правду. Он обхватывает чужие горячие щеки своими широкими ладонями и ускоряет движения рта, придавая поцелую, граничащему с отчаянием, желания целостности. Он осторожными шагами двигает их тела к кровати и нависает над Арсением сверху, продолжая без перерыва цепляться за так необходимые ему губы.       Противные чувства всё ещё не отпускают, клубятся внутри искрящими проводами и давят на нервы, грозясь в один момент обесточить все системы, да и всплывший в памяти рассказ Арсения о том, как здорово тот провёл сегодня время с Чепурченко, легче вообще не делает. Появляется только нестерпимое желание громко завыть в подушку от того, как это несправедливо. Антону, может, тоже хочется «здорово» проводить с ним время, не сводя все их недо общение к одному лишь сексу! Опять же, ничего против секса он не имеет. Делить с Арсением постель что-то на грани волшебства и блаженства, но все их отношения словно бы только на нем и строятся.       Не будет секса — не станет и их.       Арсений тем временем, освободившись от халата, заводит свои руки за его спину и ползёт ими вниз, избавляясь от полотенца и откидывая то куда-то в сторону, после чего надавливает на его лопатки и заставляет вжаться в себя сильнее, прижимаясь в ответ всем своим требующим ласки телом. — Держи, — он всовывает в пальцы классическую смазку без запаха и всяких новомодных эффектов.       Антон, до этого пылко выцеловывающий его шею, крепко сжимает тюбик в руках и вспоминает, как они делили его первый раз. Тогда все получилось сумбурно и неловко, словно у двух девственников, не знающих, как друг к другу подступиться и с чего начать. Арсений долго и всеми возможными способами намекал, что не против заняться сексом по-настоящему, а Антон в свою очередь оттягивал этот момент до последнего, понимая, что пока не готов ложиться под него. То, что Арсений сто процентов захочет быть сверху, почему-то тогда казалось логичным. Однако в один из дней, когда поцелуи снова перешли в горизонтальную плоскость и чужие намёки стали ещё настойчивее, Антон всё же собрался с духом и рассказал, что никогда не был снизу, и поэтому ему нужно немного времени, чтобы к Арсению в постели привыкнуть. Тогда, может быть, он и решится попробовать нечто новое. Арсений нисколько не удивился такой неожиданной информации, сказав, что это с самого начала было очевидно, удивился он только тому, что Антон сразу же приписал ему доминанта, хотя ему вообще не принципиально, с какого ракурса получать удовольствие. Пошутил, что если Антон хочет и дальше строить из себя альфа-самца, то он без проблем ему в этом поможет, а ещё с гаденькой ухмылочкой предупредил, что тот сам потом будет слёзно просить его поменяться с ним местами. Антон на этот выпад ничего не ответил, потому что он соврёт, если скажет, что никогда не хотел или не думал об этом, — рядом с Арсением это просто невозможно. Вот только так просто, как получалось у остальных, он не мог. В его, наверное, чересчур романтичном представлении такое уязвимое положение требовало особенного человека и безоговорочного к нему доверия, и он не исключал, что именно Арсений когда-нибудь станет таким.       Сейчас же, сползая мокрыми поцелуями тому с шеи на грудь, облизывая по очереди соски и выступающие во время дыхания ребра, Антон выжимает смазку на свои пальцы и начинает плавно его растягивать. Пусть Арсений в ванне и сам всегда это делает, отказать себе в удовольствии его помучить — он не может. — Надеюсь, дедуля, я тебя сегодня не сильно заморил и хоть на пару минут сил у тебя осталось? — подтрунивает над ним Арсений, наблюдая за его махинациями с открытым в возбужденном вдохе ртом.       Антон поднимает на него нечитаемый взгляд. — Надеюсь, после встречи со Славой у тебя тоже, — он встречает в ответ такой же нечитаемый, проникновенный взгляд и опускает голову, коря себя за эту вспышку ревности.       Всему виной гребаная усталость и недосказанность. Её в их отношениях стало так много, что временами становится совсем тошно. Да и на секс сегодня настроения как будто бы совсем нет, только если выпустить застоявшийся, как в душевой кабинке, пар.       Антон специально слишком медленно и тягуче ввинчивает в тело Арсения свои пальцы — один, два, три — находя самые удачные точки, а второй рукой ласкает его уже совсем твёрдый член, одновременно губами зацеловывая косточку на ступне, которую закинул себе на плечо. Он с подлым наслаждением наблюдает, как Арсений всё тяжелее и тяжелее дышит, как изнемождённо сжимает руками простынь, извивается и как, взглянув на него, в конце концов зло шипит, предупреждая, что если он и дальше продолжит своё коварное издевательство, то он его покусает.       Вот только кто из них двоих ещё над кем издевается, Антон бы поспорил. Это не он из раза в раз проворачивает всё более и более изощрённые хитрости, уверен, только лишь для того, чтобы поглядеть на его реакцию и поджарить оставшиеся крупицы нервов.       А ведь это уже и правда начинает подбешивать...       Он, гонимый этими мыслями, вытаскивает пальцы из чужого тела и резко дёргает Арсения на себя за бедра, заставив его охнуть от неожиданности, затем наклоняется, закидывает его ноги себе на спину, где те покорно сжимаются вокруг торса, и впивается в его губы, грубым толчком входя в него сразу во всю длину и выбивая первый звучный стон. Несмотря на бушующие внутри ураганы мрачных дум, грудную клетку, как и в первый раз, беспощадно ломит от повсеместно охватившего всё тело дикого жара и крышесносного блаженства, такого, от которого сами собой закатываются глаза и коротит все мышцы и органы.       Это ведь Арсений.       Не его, но всё же Арсений, который сейчас здесь с ним, невыносимо желанный и горячий, податливый, сексуальный до дрожи в пальцах, красивый до безумия в своём придыхании и с глазами, полными искрящегося желания. Арсений, рядом с которым просто нереально держать себя в руках и не поддаться волне горючей жажды близости в ответ. Отказать ему в чём-то Антон уже не в силах, а запретить — тот себе сам никогда и ничего не позволит.       Выгнав из головы все раздражающие мысли и даже глупые чувства, он сразу же начинает ритмично, даже чуть агрессивно, вбивать его в постель. Не даёт Арсению прикоснуться до своего члена, сдерживает его руки, крепко сжав пальцами запястья, и глушит свои стоны вместе со стонами того в напористом поцелуе, граничащем с дикостью чисто животного желания и инстинктов. Антон болезненно ощутимо кусает его нижнюю губу, оттягивает её, снова вторгается в горячий приоткрытый рот и вылизывает там всё, а после спускается мелким укусами на шею, когда чужая голова бессильно откидывается назад, невольно представляя больше пространства для страстных ласк. Разрываясь на части от различных эмоций, Антон прижимается всей грудью к упругому напряженному животу Арсения, чувствуя, как судорожно тот дышит, выгибается, стонет и даже в какой-то момент начинает угрожающе шептать ему что-то в губы, пристав на локтях и сжав свои ноги на нём крепко-накрепко, почти не давая пошевелиться. Однако Антона это только сильнее раззадоривает и подначивает не останавливаться. Если у него контроль над Арсением имеется только в постели, то он воспользуется им по максимуму и уж точно вернёт должок за его в последние дни совсем разбушевавшуюся и флиртующую со всем подряд натуру, а ещё за свои потрепанные нервы, безответные чувства, неопределённость, секреты, тайны, недомолвки, временами холодную колкость и ещё кучу всего хо-ро-ше-го. Список, к сожалению, там получится невероятно длинным.       Он одним движением избавляется от длинных конечностей Арсения на своих боках, молниеносно переворачивает того на живот, сам тянет его пятую точку на себя и продолжает вбиваться с неистовой амплитудой, заставляя их общие стоны пошло смешиваться со звонкими хлопками кожи о кожу. — Бля... аа... ть! Ан... тон! — зло скулит Арсений с тяжёлыми перебивами на дыхание и не способный даже удержать своё тело на локтях. Он утыкается влажным красным лицом в простыню, размазывая по ней испарину на лбу, и сильнее прогибается в спине, подставляя грубым толчкам и сжимающимся на румяной коже пальцам свой, наверняка невыносимо пекущий от хлестких ударов, зад. — Что такое... солнце? Тебе... не... нравится? — Антон тоже задыхается от темпа, который сам же и взял, тонет в эйфории и еле сдерживается, чтобы не застонать низко в полный голос от удовольствия. — Антоооон! — воет Арсений сквозь умоляющий стон и пытается в такт водить ладонью по своему беспрерывно текущему смазкой члену, но его дрожащая рука постоянно срывается, соскальзывает и он мычит ещё отчаяннее и на грани.       Антон замедляется, а затем и вовсе прекращает двигаться. Он, неподвижно удерживая на месте его таз и оставляя на ягодицах красные пятна от своих впивающихся в них пальцев, ложится на его спину грудью, а губами тянется к мочке уха, прикусывая её зубами и чувствуя, как судорожно хрипит под ним Арсений, ослабшие ноги которого расползаются в стороны под напором его тяжёлого тела. — Что случилось, мой хороший? Неужели тебе не нравится? — с томной лаской спрашивает Антон и даёт время им обоим продышаться, сходя с ума от того, как сжимаются стенки вокруг его замершего в чужом теле члена. — Пошёл ты! — со всей имеющейся пылкостью и злостью шепчет Арсений, но не шевелится, только глубоко и чуть рвано дышит, прикрыв глаза и уткнувшись в простыню.       Антон хмыкает, ощущая, как от расползающегося раскалённым свинцом удовольствия подрагивают собственные мышцы, уже невыносимо требующие долгожданной разрядки. Вот только от тёплого трепета всё внутри изнывает ещё сильнее и острее. Он ведёт медленную мокрую дорожку из поцелуев по чужим позвонкам, ей же успокаивая, прося прощения и некого понимания своей грубости, легко прикусывает зубами последнюю выпирающую косточку на своём пути и нехотя отстраняется, смеряя изящное бледное тело Арсения решительным взглядом, полным обожания и желания, после чего властно обхватывает его руками вдоль крепкого торса, дёргает вверх и прижимает спиной к своей груди. Он резко и без всяких прелюдий восстанавливает прежний ритм, продолжая трахать его с одержимым безумием и мучительной оттяжкой, каждый раз выбивая всё более и более жалостливые, протяжные стоны, дыша ими вместо воздуха, растворяясь в них, впитывая в каждый атом и стараясь увековечить где-то в подсознании.       Антон не даёт бесконтрольному телу Арсения скатиться вниз, впивается пальцами в его талию и быстрым толчком входит в него, давая себе время угомонить колотящееся в грудную клетку сердце, отстраняется, а затем вновь вжимается пахом до предела в его упругие ягодицы, наслаждаясь влажностью их прилипшей друг к другу кожи, вырывает долгий скулеж из чужого рта и выходит, повторяя все снова и снова, доводя себя и его до окончательного исступления.       Однако даже так ему Арсения категорически мало, недостаточно, в обрез. В какой-то момент ему стало необходимо иметь возможность полностью задохнуться в нём, провалиться, пропасть, бесследно исчезнуть, раствориться, как сахару в стакане с кипятком. Стало так необходимо до костей впитать в себя запах его тела, каждый вдох и выдох, каждый сантиметр бледной кожи, каждую родинку и царапинку. Стала такой необходимой потребность изучать его, узнавать что-то новое, слушать, понимать, давать рассказать, и он до чёртиков бесится, что Арсений оставил ему только такую похотливую близость без надежды на что-то большее и важное.       Антон хватает его за подбородок и поворачивает лицом к себе, жадно и с упоением перехватывая скомканные и обрывистые ругательства. Он кусает его губы, сжимает пальцами щеки и напирает почти агрессивно, просто не зная, как иначе вытряхнуть из себя и передать ему все свои отчаянные и трепетные чувства. — Ты... специ... ально... блять... это... делаешь! — совсем уже задыхается в стонах Арсений и настойчиво, скорее всего чисто из-за гордости, пытается оттолкнуть, судорожно хватаясь за его бедра пальцами. — Да, — не скрывает своих чувств Антон и, резко пихнув в спину, снова вжимает того лицом в кровать, а его пятую точку дёргает на себя, переходя на совсем неистовый безжалостный ритм и с каждым грубым ударом вынуждая чужие невероятно красивые ноги окончательно разъехаться в стороны. — Сукаааа, ты... бля-я-я-а-ать, — невнятно орёт-скулит Арсений в простыню, пару раз дергано проводит рукой по своему члену и, сжав зубами ткань, с громким облегченным стоном кончает, тут же в конец расползаясь безвольной субстанцией по кровати и жмурясь до звезд перед глазами.       Антон специально держится до последнего, хотя в какой-то момент уже решил, что не выдержит и кончит первым, потому что уж слишком хороши чужие всхлипы и стоны, но когда сдерживать себя перестает быть необходимым, он наваливается на обездвиженного и подрагивающего Арсения всем своим телом и, сделав пару мучительно тяжелых хлопков кожи о кожу, тоже кончает, низко проскулив и последний раз войдя до возможного предела. Уставшее тело тут же прошивает долгожданной оглушающей разрядкой, как никогда яркой, и оно отказывается слушаться, немея и превращаясь в кусок неспособной пошевелиться ваты. Кудрявые волосы безнадёжно липнут к потному лбу, а прикрытые в блаженстве веки дёргаются, как и закусанные в изнеможении губы. Как там сказал однажды Арсений? Кто не ревнует, тот потом не занимается страстным сексом?       Вот, пожалуйста, сам довёл.       В этот раз все получилось совершенно не так, как в прошлые их моменты близости. Если в те разы Антон Арсения боготворил и как мог возносил на вершину тотальной эйфории что губами, что руками, стараясь заучить и воспользоваться всеми его самыми чувствительными точками, то сейчас же грубо и почти по-животному ожесточенно брал его, не размениваясь на нежности и внимательность. Собственно, делал то же самое, что постоянно делает с ним Арсений в жизни, только в пределах постели.       Такая себе месть, если честно, и легче от неё не становится. Да и оргазм, каким бы сильным и с ума сводящим ни был, быстро пройдёт и дальше все вернётся на круги своя: Арсений продолжит его метафорично и с особой жёсткостью ебать своими выходками, а он подставлять зад, потому что лучше так, чем совсем без него. — Я убью тебя, — лаконично заключает Арсений после пары минут молчания и попыток обуять сбитое дыхание, когда к его затылку чуть устало прижимаются колючей щекой.       Антон открывает глаза и невесело, подавленно усмехается. — Сделай одолжение, — с тяжёлой отдышкой отвечает он и без всяких присущих ему после оргазма нежностей скатывается на кровать, сразу же ощущая дикий холод без горячего чужого тела под собой, но не отказывает себе в удовольствии рассматривать растрёпанного Арсения, который недовольно пыхтит что-то неразборчивое. Антон прекрасно знает, что тот не любит, когда в него кончают, однако именно сегодня он абсолютно все делает тому на зло. Возможно, это по-детски наивно и глупо, вместо разговоров сыпать друг другу соль на раны, только вот в его глазах совершенно справедливо.       Он ведёт взглядом по черным волосам, сдерживая желания запустить в них пальцы и разобрать спутанные прядки, проходится по идеальному рельефу плеч и крепким мышцам рук, собирая по бледной коже точки-родинки, ползёт вниз по контору изумительной влажной спины и все ещё красным от нескончаемых шлепков ягодицам. До них невыносимо хочется дотронуться губами и зацеловать, что Антон, собственно, и делает, вдруг с горечью и неким ужасом понимая, что из-за своих тупых обид и бессильного наваждения мог слишком сильно перегнуть планку и даже причинить боль. Он морщится от этих мыслей, бьющих молотком в висок, сползает ниже и с трепетной осторожностью касается губами румяной кожи, ощущая, как Арсений тут же мелко вздрагивает и напрягается. — Тише... — успокаивающе произносит Антон, начиная мягко поглаживать и массировать ладонями его ягодицы, одновременно покрывая их короткими поцелуями-извинениями и, прикрыв глаза, не замечает, как Арсений краснеет, почти без дыхания следя за ним через плечо. — Прости меня, — шепчет он с тревожным сожалением. — Все в порядке, — уверено отвечает Арсений через долгую минуту внимательного залипания и за запястье притягивает к себе, вынуждая оторваться от своей натерпевшейся пятой точки. — Я не буду врать, что мне не понравилось... но! Ещё раз в меня кончишь, и я нагну тебя так быстро, что даже пикнуть не успеешь, и сделаю то же самое! — Возможно, я буду даже не против, — Антон улыбается с его отчего-то раскрасневшихся щёк и тянется, чтобы нежно прихватить исцарапанную зубами в агонии наслаждения нижнюю губу, но Арсений мстительно приставляет к его рту фак и, чуть ли не скатившись с кровати на пол, подобно флэшу улезает в ванну.       Антон, проводив его до самых дверей, тяжело вздыхает и откидывает голову на подушки, пару мгновений лёжа разметавшимся моржом на простыне и смотря на распустившийся чёрными цветами морозник опустошенным задумчивым взглядом, после чего тоже убегает освежиться в душ. Ритм он сегодня задал действительно нехилый, в какой-то момент поразив даже самого себя, и теперь потный не меньше, чем после самых изнурительных тренировок.       Когда Арсений спускается вниз, уже полностью одетый в то, в чём приехал, и держащий в руке сумку со сменной одеждой, Антон меланхолично курит, сидя на диване в одних лишь штанах перед панорамным окном и наблюдая за раскачивающимися из стороны в сторону в свете дворовых ламп ветвями. Он лениво переводит взгляд на него, застывшего возле лестницы, и кивает, произнося тихое «пока».       Останавливать бесполезно — не останется. — Прогоняешь меня? — отчего-то растерянно спрашивает Арсений и неуверенно шагает ближе, в этот раз, на удивление, не спеша ретироваться поскорее. — Ты сам уходишь, — коротко отвечает Антон, вновь уводя глаза на окно, чтобы не выдать своих обжигающих эмоций через поморщившееся лицо, лишь выдыхает дым в ту же сторону.       На сегодня, пожалуй, хватит с него терзаний. Да и к чему они вообще, если, кажется, самого Арсения всё происходящее между ними устраивает. — Есть дела... прости.       Ага, как же.       Антон незаметно уныло хмыкает, а Арсений, вразрез своему извечному оправданию, почему-то не уходит, наоборот, продолжает стоять и как-то загнанно и слишком задумчиво смотреть на него. Он перебирает пальцами ручку сумки и прикусывает губу, терзая её.       Антон видит все эти нервные движения краем глаза и даже дышать начинает поверхностнее, внутренне замирая и боясь, что находится и так на какой-то скользкой эмоциональной грани, и выброшенное в реальность чужими губами «дело не в тебе» окончательно его прижмет ко дну. Завтра, послезавтра, когда угодно, но не сейчас. Пожалуйста. Только не сейчас. Не этим вечером. Не в это мгновение. Сердце хватается за одно из ребер и испуганно поглядывает через него, забывая о своей функции, и на мгновение становится дурно.       Однако Арсений так ничего и не говорит, вместо этого он делает ещё несколько шагов вперёд, бросает сумку на стеклянный журнальный столик перед серым диваном и бесцеремонно садится на его бёдра, тут же припадая к губам в неторопливом нежном поцелуе, когда как сам Антон уводит в миг ослабевшую от такой неожиданной приятности руку с сигаретой в сторону и так же нежно ему вторит, кладя другую ладонь на его талию и поглаживая её через футболку.       Что это, бесчеловечная точка или будоражащая запятая — он не понимает, просто старается сполна насладиться предоставленным моментом и теплом. Наконец не испепеляющим жаром желания, а тем, что исходит словно от камина, к которому подходишь, чтобы погреть озябшие от холода пальцы. Арсений его целует не в порыве страсти и сразу же напористо вторгаясь в рот, дабы завладеть всем и сразу, а особо чувственно, слишком трепетно, абсолютно осознанно и искренне, и сразу всё вокруг, кроме него, перестаёт иметь значение. Только в мягкости этих губ сосредоточено так много мира Антона, что его остаток меркнет на всё то время, которое длится это неожданное касание.       Они целуются долго и сладко, спокойно и тягуче, почти без языка, просто изучая до миллиметра и так выученные наизусть губы друг друга. Арсений легко поглаживает его щёки пальцами, заправляет отросшие кудрявые прядки за уши и размеренно дышит, опаляет кожу выдохами, когда на миг отстраняется, чтобы потом снова нежно прихватить его губы, а Антон цепляется за него свободной рукой, водит ей от живота до бёдер, забирается на спину и сминает его причудливую розовую футболку, не давая отстраниться дальше чем на сантиметр. — Так бы и съел тебя, — напоследок проведя языком по его влажному рту, шепчет Арсений и прогибается назад, ласково глядя в его расширившиеся чёрные зрачки и неподвижно укладывая руки на его шею.       Антон довольно облизывается и смотрит на его лицо с такой же ласковой, чуть смущённой улыбкой. Он вовремя вспоминает про сигарету, тлеющую в пальцах, и только подносит её к губам, чтобы она своей горечью помогла прийти в себя, как Арсений тут же перехватывает тонкую палочку и, глубоко затянувшись, после сам выдыхает дым прямо ему в рот в ещё одном поцелуе. Когда он отстраняется, Антон встречает его хитрый лисий взгляд и усмехается совсем поплывши и опьянённо. Да уж... Он окончательно сошёл с ума. Глубоко и бесповоротно.       Сердце вот-вот готово вырваться наружу в своём трепыхании и упорхнуть, окрылённое, ввысь. Если бы можно было курить сигареты только так, он бы с удовольствием выкуривал в день пачек десять, а то и больше, забив на лёгкие, лишь бы почаще встречать на своих губах эти тонкие, вечно недостающие чужие.       Арсений тем временем плавно сползает с его бёдер на диван и ложится на его ноги головой, продолжая неторопливо смаковать остаток сигареты. — А как же дела? — осторожно интересуется Антон, боясь спугнуть это хрупкое нечто и разглядывая его спокойное лицо в небольшой дымке. — Подождут.       Антон, не в силах сдержать кончики губ, кивает, а потом запускает пятерню в его волосы и молчит, позволяя тишине окутать их прилипшие друг к другу силуэты в медовом свете лишь одной настольной лампы. За окнами бушует свирепый ветер, дикий, как зверь, выгнанный за порог. Он тормошит деревья и колется о еловые ветки, пуская по их вечнозеленым кронам волну за волной, бьётся в стекла, в двери, пытается найти щели, чтобы забраться внутрь и проглотить домашнее тепло, обратить уют в холод и покусать голые участки кожи, спугнуть их бессловесную близость, которая греет получше самого шерстяного пледа. Одно только представление о том, как на улице мерзко по сравнению с домом, пускает по телу неприятные мурашки. Чтобы там Арсением ни двигало каждый раз улезать от него в этот морозный ужас, Антон бы на его месте оставался только потому, что не захотел бы выбираться из тёплого отогретого пространства. — Арс, — тихо зовёт он, с нескрываемой нежностью расчёсывая его мягкие волосы. Говорить особо не хочется, как и рушить эту умиротворённую тишину, но когда ещё они вот так вот вдвоём замрут в окружающей реальности. — Расскажи про Америку. Тебя там кто-то ждёт? — Да, — сразу же отвечает Арсений, а когда чувствует, как застывают пальцы на его голове и взгляд над ним тускнеет, растерянно убегая в сторону, быстро договаривает: — Работа. — Козёл, — Антон неловко выкашливает нахлынувшее холодной водой напряжение и щиплет того за плечо, после чего снова продолжает мерно гладить его волосы. — Что за работа? — Да так... — Арсений прокашливается, явно не готовый дать полный и честный ответ, — много чего... разного... делал... но основную часть времени охранял одну старушку-олигаршу. — И что, она хорошо тебе платила? — продолжает допрос Антон, играясь с его кудрями и залипая на лазурной радужке, с незатаённым интересом выискивающей в нём что-то. Он даже немного тушуется, направляя встречный взгляд и не понимая, что происходит. — Очень, — заявляет Арсений и поднимается, чтобы дотянуться до стола и оставить давно докуренный бычок, после чего вновь укладывает голову на его колени и драматично вздыхает. — Как жаль, что мои сбережения не бесконечны. Рано или поздно они закончатся, а ты не представляешь, как без них грустно. — И что? — Антон говорит осторожно, подбирая правильные слова, — это твоя единственная причина, чтобы уехать? Если дело только в деньгах... как бы пафосно это ни звучало... я дам тебе столько, сколько ты захочешь. — Ну надо же... — Арсений поражённо смеётся, поднимается с его коленей, садясь прямо, и заглядывает в лицо. — Вот это поворот, — он долго смотрит в его глаза, пытаясь в который раз в них что-то найти, а потом кончик его губы дёргается в смешке, и он кокетливо ползёт пальцами по его голой груди, опустив на неё взгляд. — А если я, допустим, захочу купить себе огромный пентхаус на берегу Карибского моря? — Хоть десять, — просто отвечает Антон, не сводя с него мягкого взгляда, потому что его такое поведение умиляет. — А если остров около Балканского залива? — Арсений продолжает выводить узоры на его голой коже, переходя на плечи. — Даже боюсь поинтересоваться, зачем он тебе, но если захочешь... — А если... — Всё, что захочешь, Арс, — повторяет Антон и чувствует, как приятно млеет кожа в том месте, где подушечка чужого пальца касается его. — Купи всё, что душа пожелает. Я не шучу. Тебе не придётся ни в чём себе отказывать. Любая сумма, только скажи, и она моментально окажется на твоём счету.       Арсений заинтригованно хмыкает, долго и пронзительно глядя в его глаза, где в лесной чистой радужке сквозит робкая, ничем не прикрытая надежда какими угодно способами удержать с собой рядом, а затем он подцепляет пальцами его подбородок и наклоняется, глубоко целуя. — Даёшь мне себя ограбить? — ехидничает он, отстранившись.       Антон завороженно смотрит в его довольное лицо, неосознанно поглаживая пальцами бедро в плотной ткани джинс, и не говорит, что уже ограбил. Всё изнутри вынес подчистую. Это совсем перебор будет, наверное. И так, всё, что сейчас происходит, сродни фантастике, и он в ней растворяется, позволяя забрать последнее. Иногда ему, конечно, страшно, с какой скоростью Арсений выбивает двери в его привычную жизнь. Не спрашивает даже, можно ли зайти, а, как туман, пробирается через щели-погрешности, потихоньку затягивая собой всё пространство. От него не избавиться и не прогнать, он мягкий и лечит раны. Действует как успокоительное, обвивает молочной дымкой израненное сердце и прячет его ото всех остальных. У Антона против него не было никакого шанса, и поделать он ничего с этим не может, не пытается, не хочет. Единственное, что требует его существо, так это побольше вот таких по-настоящему интимных моментов, когда наслаждаешься монотонным дыханием друг друга и больше ни о чем не думаешь. Именно с таким Арсением он забывает про иной мир, ждущий его по ту сторону стекла. — А может, ты так завуалированно предлагаешь мне сесть к тебе на шею? — Арсений тем временем сползает влажными губами к кадыку, заставляя откинуть голову и подставить больше эрогенной зоны под ласки. — Можешь на лицо, если хочешь, — хрипит Антон, прикрывая глаза от удовольствия и крепче сжимая пальцами его бедра, — в знак твоей о-о-огромной благодарности. — Блять, — смеётся Арсений на очередном наглом поцелуе-отметине, которые Антон до этого никому не позволял оставлять на себе, и утыкается лицом в его ключицу, притираясь. — И это ты мне недавно про скромность что-то говорил? — он, всё ещё пьяно улыбаясь, ведёт носом ниже, вдыхая его запах. — В знак моей «о-о-огромной благодарности» я могу на тебя работать. Буду убирать всех, кто только посмеет встать на твоём пути. — Давай без этого, пожалуйста, — непреклонно говорит Антон, чуть поморщившись.       Позволить Арсению обосноваться в том прогнившем мире, в котором вертится изо дня в день он сам, совершенно нет желания. И пусть тот чувствует себя в этом самом мире, как рыба в воде, в отличие от него самого, всё же хочется по возможности держать эти две стороны своей жизни подальше друг от друга. Тем более, его криминальный мир все же сильно разнится с криминальным миром Арсения, как бы это ни было странно. — Такой благородный, — слегка удивлённо хмыкает тот, ластясь, — ты со всеми, с кем спишь, настолько щедрый или это просто у меня особо милое личико? — А мы разве просто спим? — голос Антона звучит прямолинейно и слегка устало, а взгляд цепко впивается в голубые глаза перед собой.       Арсений на мгновение аж об собственное дыхание спотыкается, замирая в пространстве.       Удар ниже пояса. Прямо-таки закопал. Нет, похоронил.       Он неохотно отрывается от его тёплой кожи, стараясь скрыть свою упавшую на голову сосулькой растерянность, и судорожно вздыхает, после чего, коротко цапнув его влажные приоткрытые губы своими, лениво сползает с дивана. — Я подумаю над твоим предложением, — говорит он, поднимая с пола сумку и наскоро поправляя смявшуюся одежду. На Антона не смотрит. Уже наизусть знает этот щенячий и невыносимый взгляд, которым тот его одаривает каждый раз, когда он собирается уходить. — И над ответом на мой вопрос тоже, ты хотел сказать, — Шастун поднимается за ним следом. — Само собой, котенок, — Арсений нервно улыбается и, мазнув по нему виноватыми глазами, чуть ли не бежит к выходу, спешно напяливая ботинки и куртку. — Спокойной ночи. — Арсений, — окликают его у самых дверей.       Он на мгновение замирает, бессильно ругнувшись всем чем позволяет фантазия, после чего разворачивается, взрастив на лице актерскую безмятежность, и вопросительно дёргает бровями вверх, однако всем видом умоляет молчать, молчать и ничего не просить. Не сейчас. Не сегодня. Не этим вечером. Пожалуйста.       Антон делает шаг вперёд, закидывает руки в карманы штанов и смотрит пронзительно-пронзительно, серьёзно и цепко, как будто у Арсения все его страхи по отношению к нему огромными буквами прямо на лбу начерчены, отчего дико хочется отвернуться, прикрыться, сбежать, но он себе не позволяет, стоит каменной стеной и не двигается, даже не моргает.       Антон делает ещё пару шагов к нему, останавливается на месте, смотрит пару секунд, а затем его лицо нечитаемо меняется. — Спокойной ночи, — он грустно тянет кончик губы и, махнув ему рукой на прощание, разворачивается в сторону кухни.       Арсений в который раз судорожно выдыхает и в лёгком приступе паники покидает дом. Ветер забирается под полы куртки сразу же, как только он делает шаг на улицу, опаляет лицо минусовой температурой и пускает хоровод мурашек по привыкшему к теплу позвоночнику, давая ему ещё одну причину перебирать ногами быстрее. Он минует двор и забирается в салон своей машины, прислоняясь лбом к рулю и на ощупь включая обогрев. — Идиот, идиот, идиот! Тупица! — с чувством ругается сам на себя Арсений, страдальчески морщится и пару раз несильно бьёт ладонью по рулю, на последнем ударе случайно попадая на клаксон, и сам же чуть не получает инфаркт, наверняка, вместе с упавшими со своих веток совами.       Он чертыхается, краснеет и давит на газ, как можно скорее покидая поляну, но ругаться сам на себя не перестаёт.       «Ты со всеми, с кем спишь, настолько щедрый или это просто у меня особо милое личико?» — передразнивает он себя же противным голосом.       И кто только его за язык тянул спрашивать, со всеми ли Антон такой щедрый?! Конечно не со всеми и, конечно, они не просто спят! Спят, ага, да. Как же. Они, блять, даже и не спят, потому что у кое-кого пятки сверкают постоянно, как только речь о ночёвке заходит...       Арсению от себя тошно. От того, что он такой трус, тошно. Но, справедливости ради, он и не влюблялся раньше ни в кого. Ни в кого так фатально не падал и ещё ни в одного человека не проваливался с головой. Он, вообще, даже не представлял, что такое возможно. Что такое бывает. Что такое может случиться с ним. Ну серьёзно. Где он, а где влюблённость? То же самое, что, будучи песчинкой, смотреть со дна Марианской впадины на солнце и мечтать, что когда-то сможешь до него дотянуться...       Вот только Марианская впадина резко высохла, а солнце на землю упало. Пожалуйста, бери, хватай всем, чем хватается, наслаждайся теплом. А Арсений что? А Арсений ссыкло. — Идиот! — как будто бы в мыслях поносить себя недостаточно, поэтому вслух ругается Арсений и останавливается на светофоре, поглядывая в окна, чтобы слегка сбавить градус напряжения.       С некоторых пор он обожает такие моменты, когда можно остановиться и словно подглядеть за большим гигантом со стороны. Вечерний город вокруг — живой, пульсирующий организм, затянутый в густую вуаль синего полумрака и неонового света. Красный сигнал замирает перед глазами, отражаясь на капоте жидким отсветом, будто кто-то пролил вино на металл. Сквозь запотевшее лобовое стекло Москва расплывается в россыпь разнообразных огней. Перед лицом маячат фары чужих машин, сбоку слепят вывески магазинов, иллюминация и свет от горящих стёкол офисных зданий. Над крышами высоченных домов повисло тяжёлое небо, изрезанное электрической проводкой. Ветер разгоняет клочья облаков, и где-то высоко проглядывает холодная звезда, потерявшаяся в городской дымке. На часах всего шесть, поэтому людей на тротуарах много. Они куда-то спешат, кутаются в воротники и шарфы от непогоды, несут пакеты, зонты, букеты, телефоны у уха — каждый в своём хаосе, в своей жизни, но под общий аккомпанемент шумного, никогда не утихающего мегаполиса.       Светофор всё ещё горит красным, но и Арсений никуда не торопится. Он, заворожённый, разглядывает Москву, как будто впервые её видит. Хотя в этом действительно есть доля правды: впервые он видит её ясным взглядом, незамыленным отголосками прошлого. Уже иначе смотрит на этот странный, прекрасный, но равнодушный город, где в один вечер может случиться столько всего, что голова пойдёт кругом.       Как у них с Антоном, например.       Арсений был бы совсем идиотом, если бы сказал, что в корне не догадывается, что с тем происходит и из-за чего тот сегодня был сам не свой. К слову, задница до сих пор звенит и печёт, а ноги немного подрагивают от бурного наслаждения. В какой-то момент он даже испугался, что эта пытка никогда не закончится и у него остановится сердце, потому что из-за вылезшей из потемок маньячной сущности Антона не было возможности даже нормально вдохнуть. Однако плохо это вовсе не было, нет, скорее настолько приятно, что в какой-то момент стало просто невыносимо. Тело не справлялось с разрядами кайфа, бьющими, как хлопушки по нервным окончаниям, и захотелось Антона остановить, взять время на передышку, чтобы окончательно не сойти с ума.       Впрочем, он сам виноват в произошедшем. То, что всегда внимательный и чуткий в постели Антон превратился в доминанта без «стоп слова» и решил вытрахать из него всю подноготную — только его заслуга.       В начале месяца, после успешной презентации проекта Артёмом, они хоть и помирились, но, как позже оказалось, уладили далеко не все недопонимания. Сейчас Арсений осознает, что им следовало тогда сразу же обсудить всё через рот, но они настолько были увлечены друг другом и попыткам нагнать упущенные дни, что вместо разговоров использовали рты по совсем иному предназначению и обходились только стонами на всевозможных поверхностях. Тогда это казалось естественным, нормальным, правильным, а когда некий период пубертата спал, Арсений наконец оценил ситуацию во всей красе и в гордом одиночестве пошёл ко дну собственных переживаний. Их было много и по разным поводам, но масло в огонь подлил случайно подслушанный разговор между Антоном и его друзьями. Арсений в тот день приехал чуть раньше в клуб Масленникова, где у Шастуна проходила встреча, и, застыв перед дверью в курилку, так и не смог её распахнуть, заинтересовавшись беседой, которую за ней вели. — ...и не только потому, что зря все эти подготовки. Девчонки жалуются, что ты вообще на них внимания не обращаешь, — голос был незнакомый, сквозивший добрым смешком. — Да и не только девчонки, мальчишки, наверняка, где-то тоже плачут без внимания нашего тёмного лорда, — поддерживает тему кто-то ещё. — Ты что, он у нас просто привереда, абы кого не трахает, только избранных — смеялась какая-то девушка, — а такой чести заслуживают единицы. — В последнее время, кажется, что вообще нули. Что, Тох, старость? Либидо уже не то? — а вот это был голос Масленникова. — Да ладно, ребят, ну что вы к нему прицепились? Может, наш мальчик остепенился, нашёл кого-то и теперь его либидо только на него и работает, — доносится хитрый голос той же особы.       Все вокруг тут же начинают заливисто смеяться. — Ага, — разрывает всеобщий хохот незнакомый мужчина, — боюсь даже представить того, кто на это способен. Если он и выберет кого-то на постоянку, то там явно должен быть кто-то достойный, человек королевских кровей, не меньше. Я даже в своих фантазиях не могу представить реального жителя нашей планеты, способного хотя бы чуть-чуть впечатлить этого бессердечного. — Вы закончили, блять? Гиены. Пошли уже отсюда, а то холодно, — наконец слышится знакомый низкий голос, а Арсений сбегает с места преступления прежде, чем двери откроются.       После этого весь остаток вечера он только и думает, что об услышанных словах. Сначала они показались всего лишь гиперболизированной насмешкой, шуткой, обычной дружеской подколкой, ведь, насколько Арсений знает, Антон лет шесть не имел ни с кем серьёзных отношений, и вполне логично, что прекращение его одноразовых похождений так высмеивали, однако что-то в словах тех ребят зацепило. Арсений долго пытался понять, что именно, а когда понял, впал в неожиданный ступор.       « ...если он и выберет кого-то на постоянку, то там явно должен быть кто-то достойный, человек королевских кровей, не меньше».       Вот что так встревожило сердце, заставив его отстучать пару раз в желудок. Он никогда не считал себя недостойным Антона, скорее даже не задумывался об этом, но в тот момент на полном серьёзе стал размышлять и пришёл к выводу: а ведь, действительно, что он может ему дать?       Антону.       Антону Шастуну. В свои тридцать один возглавляющему огромнейшую компанию, успехи которой обсуждают даже за рубежом.       Антону, который держит половину города в ежовых рукавицах, а остальную — в страхе.       Антону, который, несмотря на тяжёлое детство, потери и жестокость вокруг, всё равно смог вырасти умным, добрым, порядочным, милосердным и сохранить в себе свет, пусть и храня его подальше ото всех глубоко внутри.       Что он может дать Антону, который добился всего сам и уже имеет всё, что пожелает?       Что он может дать Антону, который только лишь своей красотой и мягкой улыбкой способен сразить любого и любую?       Что он может дать этому Антону Шастуну с большими деньгами, властью, связями, особняками, квартирами, машинами, украшениями, светскими вечерами и планами, Антону Шастуну с кучей интересов, друзей, хобби, разностороннему, живому, очаровательному...       Что он может дать человеку, который лучше его в сто тысяч галактических лет?!       Он — обычный покалеченный наемник с ужасающим прошлым, да ещё и, как недавно выяснилось, с купившей билет на прогулку по Марсу крышей, почти без друзей, без семьи, без дома, без планов ни то, что на будущее, а даже на настоящее, которое только-только вот приобрёл, потратив все до единой крошки. Хах. Да уж. Прямо, блять, достойная партия, без «д» и с дополнительной буквой «т». Королевская, сука, где из короны только любимая марка пива и сигарет, не более.       Конечно, бесспорно, у любви нет выгоды, но у них же не она. Тогда что он может предложить Антону в ответ, кроме своих загонов, в которых и овец-то уже не осталось? Да, Арсений загнался, и разогнаться обратно, чтобы догнать давшую по съёбам от таких заявлений самодостаточность, не смог. Зато твёрдо уверился, что единственное, что он может дать Антону взамен, так это хороший секс и больше ничего, ведь в качестве этого своего умения он ни капли не сомневается. Секс у них и правда необычайно хороший, крышесносный, всегда, без исключения. Наверное, поэтому Антону все ещё с ним интересно и он не нашёл себе кого-то более... адекватного.       Вот только одного лишь тела в какой-то момент станет недостаточно.       Поэтому после всех этих горемычных подлых откровений, из-за которых Арсений тем же вечером напился, как алкоголик, которому сказали, что винно-водочные заводы с завтрашнего дня навсегда закрываются, плотно занялся вопросом становления своей личности. Иными словами решил стать лучшей версией себя. И если со светом он уже давно понял, что ничего у него не прокатит, не его это любимая сторона, то стать самым благородным оттенком черного можно было попытаться. Задача предстояла не из лёгких, но Арсений был настроен решительно, с каждым днём входя всё больше во вкус и азарт.       Жизнь стала бурлить кипятком, наполнившись разного рода событиями и хоть какими-то планами на дальнейшую судьбу. Всё это время Антону он давал полный доступ к своему телу: сколько угодно, где угодно и как. И, чтобы не искать глупых поводов для встреч, придумал лазейку с тренировками, которые гарантировали совместно проведённые вечера. И все было бы прекрасно, роскошно, идеально, если бы не одно но... За всем своим желанием стать Антону ровней, за своей весёлой похабной жизнью, развлечениями и их бездумным сексом, он поздно заметил, становившийся всё более удручённым, взгляд зелёных глаз каждый раз, как они встречались с одной лишь целью, а особенно тогда, когда приходилось прощаться. Арсений на ночь не оставался, чтобы не обсуждать реальное положение дел, и все решительные попытки Антона это исправить — обрывал, оправдывая в мыслях себя тем, что как только он станет тому по-настоящему достойной партией, они обязательно обо всём поговорят, но сейчас услышать, что в их отношениях, хотя у них даже и этого нет, что-то идёт не так — он был не готов.       Шли дни, Арсений активно восстанавливал свою жизнь, очищал землю от руин и строил на ней что-то по-старому новое. Он вернул себе половину утерянных связей и завёл новый круг общения, вот только Антон к нему неожиданно резко похолодел, отдалился, стал искать поводов не видеться и смотреть стал тоже... иначе. Всё чаще тоскливо, хмуро и коротко, а ещё чаще как кто-то далёкий, незнакомый, не его. При встречах стоял дальше, чем надо, и уже не касался так часто и ласково, словно не находил причины для этих прикосновений, а глупые попытки Арсения, испугавшегося, что тот его больше не хочет, вывести на ревность, не увенчивались никаким успехом, только лишь сильнее подогревали мысли о чужом равнодушии.       Именно тогда-то и стало понятно, что где-то он всё-таки нехило просчитался. Понять, где именно, самому не получилось, и поэтому Арсений обратился к знатокам. Кристина с Серёжей мигом вправили ему мозги и наградили почётным званием припизженного идиота высшей категории, что, собственно, было справедливо. После их слов Арсений и сам наградил себя парочкой подобных титулов, что иронично, став персоной коронованной, хотя в противоположную сторону от Антона, да и вообще был уверен, что легко впишется в стадо ослов, не вызвав у пастуха ни малейшего сомнения. Даже больше, любой мимо проходящий олень, баран, козёл на его фоне почувствовал бы себя неполноценным.       Потому что.       Оказывается.       Антон интересовался.       Абсолютно всем.       Что было хоть как-то связано с ним.       Антон расспрашивал у Сергея или Кристины, что с ним происходит, спрашивал о его делах, врагах, проблемах, планах, встречах. Обо всём. Поначалу друзья не понимали причину такого прикола, пытаясь узнать, всё ли у них в порядке, но Антон то ли просто отмахивался, то ли прикрывался скупым «не до разговоров». Кристина с Серёжей также чистосердечно признались, что самые сложные вопросы и задачи, которые скидывал на них Арсений, дабы они их решили, решали не они, а... Антон. Просто потому что тот сам вызывался, да и у того получалось быстрее с его связями.       В итоге, Арсений, сидя с глазами, похожими на два огромных арбуза, по мере всё не заканчивающихся сокрушительных фактов от друзей, потихоньку сжимался в кресле от стыда, надеясь, что превратится в крошечную молекулу и затеряется среди комнатной пыли.       Антон всё это время был рядом.       И, как оказалось, «рядом» — это не всегда на расстоянии вытянутой руки. Пока Арсений пихал ему своё тело, думая, что тому только оно и надо, и молчал о своей жизни, Антон всё равно находил способы знать, что у него всё в порядке. И получилось, что все эти неожиданно решённые вопросы, нужная информация и знакомства, серьёзные враги и помехи на пути, которые каким-то образом растворялись сами собой, это всё не благодать вселенной и не удача в чистой её плоти.       Как Арсений мог оказаться таким слепым...       Ещё когда он, не зная местной тусовки, начал дружить со всеми подряд, не заморачиваясь по поводу их репутации, и самые сомнительные личности резко начали пропадать с радаров или сами отказываться от дружбы с ним, уже тогда можно было догадаться, что кто-то да за этим стоит, заботливо оберегая его от необдуманных связей.       Антон был рядом, но так незаметно, что Арсений даже ни на мгновение не заподозрил ничего необычного.       Какой же он идиот...       Сам ведь всё время отталкивал того своими ебанутыми выходками и тупым желанием стать достойной партией для него, когда как Антон, скорее всего, просто хотел, чтобы он был рядом. Не только телом. Больше. Почему Арсений так быстро стёр из памяти тот факт, что они, вообще-то, два влюблённых дурака, по крайней мере один из них — он — точно, которые просто не смогли поговорить по-человечески, он так и не понял, но какой он был мразью, до него дошло во всех смыслах.       Слова друзей принесли огромное облегчение, однако, по закону подлости, а сработал он вчера, Арсений поймал очередную паничку, а заодно и себя на мысли, что ему чертовски страшно... В серьёзные отношения страшно и безвозвратно привязаться тоже... страшно. А сегодня Антон подтвердил все слова Кристины и Серёжи, заговорив про Америку и предложив его обеспечивать. Дурак. Арсений не сказал, что любую сумму денег достать для него дело пяти минут, даже ни на кого не работая. Не сказал, потому что по всей груди, как по сломанному холодильнику, что-то потекло от нежности, и сопротивляться ей было бесполезно. Антону тоже. Как Арсений вообще мог подумать... обо всём, что думал о нём, когда тот каждый раз смотрит на него с такой сильной надеждой и тоской в своих безумно красивых глазах? Как мог так жестоко не замечать эти чувства всё это время?       Потому что придурок, но... хотя бы самокритичный...       Арсений прозрел и теперь едет к себе домой это прозрение запивать. А дела хоть и маячили на горизонте, но настроения плыть к ним навстречу больше нет. Да и в теле до сих пор такая приятная слабость, что хочется тупо завалиться на кровать и не двигаться. Антон вытрахал из него абсолютно все силы... демон кучерявый.       Припарковавшись во дворе, Арсений пешком поднимается на третий этаж и резко останавливается возле своей двери, удивлённо опустив руку с ключами, когда замечает около неё знакомый силуэт. — Димон? — брови сами собой ползут вверх, не ожидая того здесь увидеть.       Они не общались сколько? Недели две? Каждый раз всячески друг друга избегая. Точнее, всячески не желал его видеть Позов, а Арсений терпеливо ждал, когда тот остынет, не давя и не напрягая своим присутствием. — Привет, Арс, — слабо улыбается ему Дима, до этого опиравшийся спиной о бетон, теперь становящийся ровно и поднимающий раскрытую ладонь в качестве приветствия. — Поговорим? — Пройдёшь? — Арсений дёргает подбородком в сторону двери, делая шаг к ней и поднося к замку ключи. Внутри у него клокочет от радости, что гора наконец соизволила прийти к Магомеду, и эта глупая ссора закончится. Он надеется, что закончится... не об делах же тот пришёл с ним поговорить... — Не, не здесь. Пойдём, выпьем где-нибудь, — Дима закидывает руки в карманы темно-зелёной куртки и начинает медленно спускаться, параллельно смотря что-то в телефоне.       Арсений пожимает плечами, прячет ключи в маленькой кожаной сумке и шагает за ним следом, так же уместив руки в карманы. — Здесь недалеко... — Позов, придерживая железную дверь на улицу, приближает пальцами какое-то место на карте в телефоне, — есть бар. — Дель? — лукаво добавляет Арсений, после встречая смешливый взгляд. — Можем и в бордель, — легко и просто. — Можем и в бордель, — так же просто и легко.       И оба смеются, тепло, по-дружески, как раньше. Смех их мягко разносится по тихому пустынному двору, глухо отражаясь от кирпичных стен, и никто не пытается разрушить эти минуты, будто сам вечер рад их встрече и старается отгородить от постороннего шума.       Арсений, идя рядом в полшага от Димы и огибая грязные, зеркально-чёрные лужи, украдкой бросает на него косые взгляды и отчётливо понимает, что скучал. Всё это время ему не хватало его сарказма, их совместных острых шуток, слаженности, ведь они с ним нашли общий язык почти с самого начала. Их дружба не стала открытием или удивлением, она началась так спокойно, словно они с рождения знали, что встретятся. С самого первого знакомства и с самого первого обмена сарказмом они сошлись, как кусочки пазла от одной картины. Им вместе всегда было просто и непринуждённо хорошо... ну, пока он не втрескался в Антона. Тот стал неожиданной трещиной в их отношениях, которую они не смогли залатать.       Сейчас же, шагая по неровному асфальту, под яркими фонарными огнями, среди шелеста голых деревьев и далёких криков из соседних дворов, Арсений наконец чувствует умиротворение. Они встретились и поговорят, и это даёт надежду, что между ними всё образуется.       Место, которое нашёл Позов, оказывается даже не баром вовсе, а какой-то странной забегаловкой с турецким колоритом, но идти по морозу ещё куда-то не хочется, да и для пафоса ресторана совсем не то настроение — они, вроде как, набухаться хотели. Так что, сойдясь на общем выводе, что под водочку пойдёт, главное, чтоб огурчики подавали, они решительно заходят внутрь.       Недо бар прячется в тени старой пятиэтажки на углу оживлённой улицы, словно кусочек Еревана, случайно забытый в городе. Снаружи совсем ничем не примечательный, разве что яркой красной вывеской «NA PASASHOK», а вот внутри вполне себе достойный.       Как только Арсений с Димой проходят внутрь, их сразу же обдает букетом различных приятных ароматов: дымом, жаренным мясом, чесноком, кинзой, лавашем, хмели-сунели и только что снятым с мангала люля-кебабом, а ещё чем-то тёплым, неуловимо родным, сильнее манящим поддаться этой странной атмосфере, царящей вокруг. У входа висит клетчатая занавеска, цепляющаяся за плечи, и Арсений первый её раздвигает, делая шаг вглубь достаточно большого полутёмного помещения и осматриваясь на наличие свободных мест.       Люди за столами, в основном мужчины и женщины армянской крови, громко говорят, смеются, спорят и веселятся под Шарля Азнавура, поющего из старенькой колонки возле бара. «Брат, ты как без аджики?!» — слышится даже где-то совсем рядом с ними от высокого мужчины в белом фартуке, склонившегося над одним из гостей.       Арсений высматривает пустое место у бутафорского камина и, под доносящееся шипение жирного мяса на углях с кухни, движется к нему, по пути снимая куртку и вешая её на спинку деревянного стула. Дима подходит за ним следом и садится напротив. Стол у них маленький и круглый, совсем не рассчитанный на большую компанию, наряжен скатертью в клеточку, на которой стоят пузатые солонки, зубочистки и салфетки. — О чем ты хотел поговорить? — спрашивает Арсений, как только они избавляются от слишком дружелюбного официанта, который всё никак не мог перестать нахваливать здешние блюда и предлагать ещё закуски. — Сначала выпьем, — тянет резину Дима, оглядываясь по сторонам. — Как скажешь, — Арсений откидывается на спинку стула, наслаждаясь уютом и необычной атмосферой найденного заведения. Он уже и не помнит, когда бывал в подобных местах, все эстетичные кофейни да рестораны...       Пока дожидаются свой заказ, обсуждают отвлеченные темы: погоду, новости, сплетни. По началу диалог не особо клеится, разбавленный неловкостью от долгой разлуки и последними сказанными друг другу словами, но потихоньку их отпускает. Градус напряжения спадает с каждым словом, а когда они наконец выпивают первые две рюмки, закусывая их вкуснейшим шашлыком, вообще пропадают последние лишние мысли, и они говорят наперебой без умолку, уже и не пытаясь обойти болезненные темы. — ... да знаю я, блять, не маленькие же! — повышает голос Дима, разливая новую порцию водки из кувшина по их рюмкам из чёрного стекла, — я-то тоже долго переваривал! Че думаешь, мне просто было это всё? Шаст мне хоть мозги в нужное русло направил, после того, как заставил рассказать, из-за чего мы поссорились. Разозлился сильно, конечно, и прямо всё по фактам раскидал, а ещё, знаешь, как смотрел? У-у-х, умеет он иногда вот так вот глянуть, — он пытается изобразить. — Так это Антон тебя отправил, что ли? — Арсений удивлённо смеётся, придвигая к себе рюмку и чувствуя, как внутри происходит очередное масштабное апокалипсическое наводнение. Он помнит, как пару дней назад, когда разговор случайно зашёл о Диме, тоскливо поделился, что скучает по нему, не вдаваясь в подробности их ссоры. Антон тогда на это ничего не ответил, и тема сошла на нет. А оно вон что... — Да, он сказал, цитирую: «Пиздуй мириться, иначе сам за шиворот потащу», — оповещает «положа руку на сердце» Позов и поднимает вверх рюмку. — Так выпьем же за него! — За него, — заторможенно соглашается с тостом Арсений и, опрокинув содержимое залпом, морщится от крепости алкоголя. Он подносит к носу огурец, вдыхает его запах, а следом кладёт в рот, пережёвывая. — Антон, конечно... — не находит он, что сказать, и затихает. — Забота эта его... Выносит меня каждый раз просто... Обо мне ведь никогда и никто так не заботился, понимаешь? И не оберегал. Всё сам и своими силами, а теперь непривычно, что не один больше... Он мне всю систему, мать её, сломал. — Понимаю, да... Антон это умеет. Он вообще... хороший пацан, хоть и повидал немало дерьма в жизни, — задумчиво добивает Дима и отправляет в рот кусочек мяса. — Где-то всё же я был не прав тогда, знаешь... и, пусть это и немного лицемерно, вот так, по чужой указке, но пришёл извиняться. Простишь меня? — он смотрит открыто и честно. — Я на тебя и не обижался, Димон, — Арсений складывает руки на столе и глядит на него в ответ с пьяной серьёзностью, — тем более ты тогда был во всём прав. Особенно в своём желании уберечь Антона от меня. Ему повезло, что у него есть такой друг... и не сильно повезло, что достался такой я, — он уныло усмехается, уводя глаза на тарелку зелени. Шальные градусы беспощадно ударяют в голову и подталкивают все мысли к одному человеку, к которому тут же хочется прилипнуть всем телом, как коала к бамбуку, и слёзно извиняться за то, что к тому времени, как Антон его нашёл, дома уже никого не осталось. Вот встретились бы они раньше... Нет... Ничего бы не произошло. Арсений тогдашнего себя сейчас сам боится. Ту пору, когда он был Вороном во всей своей крылатой красе, ему даже вспоминать стыдно, а с Антоном они бы просто поубивали друг друга, вот и всё. Тогда он был совсем другим, совсем.       На сказанные слова Дима пытается его убедить в том, что он тоже хороший мужик, да и вообще: «харэ писю мять, пора планету покорять». Арсений смеётся, шутит что-то остроумное, получает подкол в ответ и снова громко смеётся своим заливистым смехом, не обращая внимания на косые взгляды людей вокруг. На них сейчас совершенно фиолетово, с ним рядом замечательный человек и настроение а-ля весь мир подождёт. Они снова пьют. Потом подпевают какой-то песне, слов которой даже не знают. Заказывают ещё закусок и выпивки. Жалуются друг другу на жизнь. И снова пьют. Дима в порыве искренности рассказывает о своих проблемах с женой и о том, что, скорее всего, они будут разводиться, а Арсений его всячески утешает. — Слушай, так может, образуется ещё всё? — с охмелевшей надеждой спрашивает он и хватается за чужой локоть в знак сочувствия и поддержки. — Не-не-не, — Дима, которого совсем разморило от уютной обстановки и крепкого алкоголя, твёрдо мотает головой и похлопывает его ладонь своей. — Переживём, — говорит Арсений, накрывая его руку своей рукой. — Переживём, куда деваться-то? — вздыхает Дима, видно, на поражение раненый такими обстоятельствами, но не дающий себе окончательно расклеиться и уйти в рефлексию прямо здесь. — Да куда тут денешься, — печально смеётся Арсений и крепче сжимает его запястье, чувствуя, как невыносимо ноет сердце за чужую боль. Если бы он знал, как её облегчить, то сделал бы всё возможное, но в его силах сейчас просто быть рядом.       Дима ему благодарно улыбается и только берёт в руки рюмку, намекая на продолжение банкета, как внезапно около их столика возникает упитанный незнакомый мужчина, одетый в разномастный костюм и смотрящий недовольно через свои густые чёрные брови. — Э, слышь, вы эти, что ли? — спрашивает он низким баритоном с различимым нерусским акцентом и косит взгляд на их сцепленные руки.       Арсений долго и нечитаемо пронзительно глядит на его красное пьяное лицо, соображая, что от них хотят, а потом убирает ладонь с растерявшегося Димы и усмехается, произнося громко и с агрессивными нотками: — А ты, что, себе как раз друга на ночь ищешь? — Чё ты сказал? — армянин враз нахохливается весь, поднимает плечи и делает шаг к нему, угрожающе впиваясь своими маленькими чёрными глазами. — Арс, подожди, не надо, стой! — умоляет Позов и выставляет руку между ними двумя. — Стоп-стоп-стоп, спокойно, — он пытается остановить их незванного напирающего гостя. — Дружище, давай не будем. Мы уже уходим, ладно? — Какой я тебе «дружище», нахй! — смачно выдаёт с акцентом мужчина и толкает его в плечо так, что Дима разливает на себя рюмку водки, которую так и не поставил на стол.       Арсений тут же поднимает на армянина совершенно охреневший таким выпадом взгляд, на мгновение даже замерев в некой прострации от неожиданности.       Вот это. было. зря. — Задницы свои драные с мест... — больше мужик сказать ничего не успевает, потому что Арсений, резко встав и схватив его за шею сзади, с такой силой бьёт его головой о деревянный стол, что он не выдерживает и ломается, распадаясь на части, а сам армянин падает на пол следом за ним. — Будешь знать, как руки распускать, — Арсений зло передёргивает плечами, пренебрежительно смотря на воющее от боли тело внизу, и чуть пошатывается назад, хватаясь за стул. Он произвёл слишком резкий манёвр для своего состояния. Однако сесть обратно он не успевает, застывая на месте и понимая, что в окружающем пространстве значительно изменилась атмосфера. Он медленно оглядывается по сторонам, только сейчас понимая, что наделал.       Все вокруг смотрят на него немигающими хмурыми взглядами. — Нам пиздец, — шепчет Дима, тоже озираясь, и залпом выпивает остатки водки в рюмке. — Ребят, relax! Давайте не будем портить друг другу вечер. Мы сейчас просто закроем счёт и спокойно уйдём... — искренне просит Арсений и осекается, когда со всех сторон слышится одновременный скрип отодвигаемых стульев. — Ну ясненько, — разочарованно вздыхает он, наклоняется и подбирает с пола деревянную доску. — Отличное место ты выбрал, Димон, десять из десяти.                   Час спустя.       Арсений склоняется до самых коленей, страдальчески мыча, и слушает, как Дима через железную решётку пытается хоть кого-нибудь дозваться. Рядом с ним громко поёт о неразделённой любви какой-то толстый круглый мужчина, похожий на Винни-Пуха, но только обрыгавшегося и далеко не мёдом, и мало того, что пьяный вдрызг, так ещё и вонючий невыносимо, особенно в области ботинок. Тот развалился на всю единственную в изоляторе скамейку во весь рост, заставив Арсения воробьём ютиться на самом краешке и всерьёз задумываться, а не вывернуться ли ему на пол и не прикинуться мёртвым — авось отвезут в морг, там хоть потише.       Если бы он знал, что их совместная прогулка с Димой закончится изолятором, ведь кто бы мог подумать, что рядом с этой ебаной, чтоб её, шашлычной так не кстати окажутся омоновцы, пасущие кого-то, он бы даже за порог квартиры не вышел.       Но. Всё бывает впервые, правильно? И тут даже не понятно, смеяться, плакать, снимать трусы и бегать, то ли вообще всё вместе, как в самых сумасшедших домах Парижа.       Изолятор противно пахнет потом, табаком, ста одним алкоголиком, побывавшим тут, и чем-то затхлым, как в старом подвале. Камера у них небольшая с облупленными стенами, голубой лампочкой под потолком, висящей на последнем издыхании, жирным полом, к которому липнут ботинки, и деревянной лавкой вдоль стены, с самого краю которой лежит скомканное чёрное одеяло. Их пьяный сосед, когда они только сделали шаг внутрь, галантно предложил им его в качестве подушки и уверил, что оно без блох, и ему, конечно же, верить можно, ведь он тут завсегдатай и ещё не чесался. Арсений от такого предложения отказался, подумав, что если блохи и были, то все повымирали, как мамонты, от этого благородного аромата, витающего в воздухе. — Рюмка водки на столеееее, ветер плачет за окном, тооооолько... — с чувством, в полную мощь лёгких орёт алкаш с лавки, переходя в трагическую вибрацию на припеве и дёргает ногой в такт своим словам, проходясь подошвой с особым шиком по джинсам Арсения и оставляя на них грязно-мокрый след. — Сука! — бесится Арсений, резко вставая и брезгливо отряхиваясь, как будто так можно стереть не только грязь, но и моральное унижение. — Чё за хуйня? Мы что тут до рассвета будем с этим «Голосом улиц» на бэках? Если они не дадут нам позвонить, я... Я взорвусь нахуй! — он подходит к Диме и со всей силы ударяет ногой по решётке, от чего металл звенит на весь коридор. Он хочет было ударить ещё раз, но затихает, когда из-за угла появляется упитанный низенький паренёк в мятой форме. — Особо буйный, я смотрю, — запивая пирожок чаем из стеклянного стакана, усмехается полицейский и подходит ближе, — ещё раз так сделаешь, и я тебе пару суток сверху накину.       Позади них раздаётся хриплый смешок пьяницы и его последующее одобрительное бормотание, в котором очень много жизненной философии недоступной трезвому уму. — Значит сегодня... йик... спим в обнимку? Как в армии... йик... Духовно! — смеётся тот и начинает снова что-то весело завывать про друзей на зоне. Голос у него трескучий, как старый радиоприёмник, потерявший разом все сигналы и запутавшийся в своих же волнах, а ещё совершенно фальшивый, даже тараканы в углу начинают нервно перемещаться ближе к выходу. — Слышь ты, Аллегрова в запое, блять! — зло бросает Арсений, которого в край задолбало это звуковое сопровождение, оборачиваясь и сверкая глазами, — ещё раз откроешь рот, я, сука, тебе его мылом начищу! Без воды... и, если честно, без мыла тоже.       Полицейский глухо кашляет от смеха, издаёт странный звук чихнувшей кенгуру и, встретив взгляд Арсения уже на себе, — тот самый, с прищуром, замораживающий насквозь, — замолкает, сглатывает пирожок с заметным усилием и осторожно отступает назад, будто от тигра, запертого в клетке. — Вы не обращайте на него внимания. Он контуженый, эмоционально нестабильный. В детстве один раз как-то уронили, потом подняли, потом, правда, опять уронили, ну и... короче, не повезло пацану. Так-то он нормальный, — Дима ладонью отворачивает злобное лицо Арсения в сторону, чтоб не пугал их надежду на спасение. — Послушайте, я вас умоляю, может, вы дадите мне телефон позвонить? Ну там чисто «мама, я в порядке». А? Ну зачем вам вот эта вся бухгалтерия на ночь глядя?       Паренёк недружелюбно хмыкает, насупленным взглядом смеряя всё ещё зло глядящего на него Арсения, и идёт за рабочим телефоном. — Кому звонить будем? — Антону! Антону Шастуну, — чуть ли не стекает по железным прутьям, как мороженое в августе, Дима, прижавшись к ним щекой. — Щас, блять! — камеру сотрясает недовольный голос Арсения, — ты, что, совсем, что ли, рехнулся? — Это ты рехнулся! — Дима поворачивается к нему с такой решимостью, как будто сейчас полезет драться с кулаками. — Тебе, что, позвонить больше некому? — настаивает на своём Арсений, скрестив руки на груди. — Много кому есть, но я этот позор никому, кроме Антона, не позволю увидеть! Это моё личное дно, понимаешь? Персональное! Только ему я могу его доверить! — Давай позвоним Серёже! — Ага, вот щас же! Хвост трубой и уши торчком! Чтоб он потом надо мной всю оставшуюся жизнь издевался и при любой удобной возможности тыкал в моё лицо фоткой меня же за решёткой? Ага, да, здорово ты это придумал! — Эй, звонить будем или нет? — перебивает их глупую перепалку полицейский. — Да! — решительно произносит Дима и начинает диктовать цифры: — восемнадцать двадцать четыре... — Нееет! Замолчи! — отчаянно злится Арсений, хлопая рукой по решётке. — Да что не так-то, я не понимаю?! Вы поссорились уже, что ли?! — Дима всё никак не догоняет причину такой упёртости. — Нет... Я просто.... Ну... — Арсений тушуется, тяжело вздыхая и возводя глаза к потолку.       Как сказать, что он буквально пару дней назад рассуждал на тему, достоин ли он Антона, а теперь сидит здесь, за решёткой, с пьяным бомжом, вонючий, растрёпанный и грязный после драки с армянами в какой-то забегаловке. Ну картина! Они с ним не сто лет женаты, чтобы тот видел его в таком состоянии. И если раньше Антон не задумывался, достоин ли его Арсений, то после сегодняшнего в его голове уж точно всплывут сомнения, как аквалангисты из лужи. — Ну рожай быстрее, не хочу здесь всю ночь сидеть! — торопит Позов.       Арсений украдкой глядит на полицейского, чуть ли не закатывающего глаза, и делает шаг к Диме, шепча на ухо: — Я не хочу, чтобы Антон меня таким видел. — Ебанутый, что ли, совсем? — Дима смотрит на него как на первосортного придурка. — Просто представь, что он твой принц, который должен прискакать на белом коне и спасти тебя из этой дыры. — Ага, — язвит Арсений, сощурившись, — вот только принц рассчитывает увидеть принцессу, а не страшное чудовище. — Ой, бляяя. Всё, отвали! — Позов отпихивает его от себя, делая шаг к решётке. — Я когда-нибудь можееееет брооооошу все... — резко вопит во всю мощь пьяный мужик с лавки, заставляя всех вздрогнуть от неожиданности. — Сука! — Арсений не выдерживает и, балансируя как цапля на одной ноге, стягивает ботинок со второй ноги и с удивительной точностью швыряет его в поющего алкаша, который дёргается от прилетевшей в плечо вещи и замолкает.       Дима с полицейским охают, а Арсений делает шаг назад и, словно раненый герой древнегреческой трагедии, замыкает эту душещипательную сцену в театре абсурда, в безысходной гримасе приложившись лицом к прутьям. — Господин полицейский... — елейно и ласково зовёт он, включая свою лучшую улыбку, правда, слегка подёргивающуюся и на грани нервного срыва, — быть может... договоримся? — Вы, молодой человек, сейчас так договоритесь, что всю ночь будете потом договариваться в-о-о-н с тем гражданином, чтоб лавкой поделился и "Лесной олень" больше не включал на репите, — спокойно произносит паренек в форме, удивляя своей стойкой выдержкой. Небось, в кружке совсем не чаёк попивает. — Ну так что? Мы звоним кому-то или вы остаётесь на вечер караоке?       Сзади снова раздаётся торжествующий пьяный хохот. — Из нас получится потрясное трио! — Звоним! — на мгновение обернувшись в сторону скамейки, выкрикивает Арсений, — мы звоним, мать его, Шастуну!       Полицейский довольно кивает и протягивает Диме мобильник с потрескавшимся чехлом и жирными следами пирожковых пальцев на экране, — тот торопливо набирает номер и прижимает трубку к уху обеими руками, как святыню.       Арсений, севший на корточки у стены, смотрит на него хмуро и прищурившись, готовый отобрать телефон в любой момент. — Давай только без «мы тут случайно с армянами подрались и даже не за шашлык», скажи, что... не знаю... Дверью ошиблись. — Искали проход в Нарнию, но оказались в изоляторе? — Позов качает головой и прикрывает глаза, бессильно выдыхая: — Господи, мы в изоляторе! Почему я вечно позорюсь, когда мы с тобой встречаемся?       Арсений фыркает. У него примерно такие же чувства, только хочется орать громче. Он приглаживает волосы руками, да и вообще старается придать себе как можно более человекоподобный вид. Забирает свой ботинок и напяливает его обратно, по громкой связи слыша бесконечно тянущиеся гудки и надеясь, что Антон не возьмёт трубку.       Однако его мечтам не суждено сбыться. Шастун хоть поднимает трубку не сразу, но всё равно поднимает, и становится понятно, что он спал: голос его хриплый и тихий, недовольный резким пробуждением. Дима на приветствия не разменивается, вываливает всё как есть и коротко, мол: «Набедокурили, сидим в изоляторе, выручай, брат». После его слов в телефоне звенит весомая пауза, а потом доносится всё ещё сонное, но напористое: «Вы... что?» Дима прикрывает глаза и неловко закусывает губу, и повторяет медленно, осторожно: «Изолятор. Мы. С Арсом. Армяне. Долгая история. Ты можешь приехать за нами, пожалуйста?» В трубке снова повисает глухая пауза, а через пару секунд слышится поражённый неверящий шёпот: «Вы чё, ебанулись там?..» Дима невратично смеётся и мотает головой, переходя на жалостливый тон: «Антон, пожалуйста, если ты нас сейчас не вытащишь, мы тут до утра будем завариваться в чае с безысходностью и фальшивым «Третьим сентября». По ту сторону айфона раздаётся тяжелющий вдох, настолько, что, кажется, даже с динамика слегка дует, а затем короткое «Адрес», после названия которого Антон сбрасывает трубку. — Вот это у вас дружба, — мечтательно хрипит алкаш, — а вот у меня есть только Люда и один носок. И то Люда ушла, а носок - не пара.       Дима смотрит на Арсения, секунда — и оба уже громко хохочут от всей абсурдности ситуации, в которой они оказались.       Камера снова наполняется ожиданием.       К зданию органов охраны Антон приезжает спустя час или через весь альбом Любэ в исполнении одного пьяного товарища, который под конец всё же засыпает, заставляя всех обитателей отдела ходить на цыпочках и не шуметь, дабы не нарваться на продолжение концерта. Где-то совсем недалеко до Арсения и Димы доносится его знакомый недовольный голос: «Доброй ночи или чего у вас тут... день сурка?» Оказывается, Антон кого-то даже знает, перекидывается парой дежурных слов, вообще не спешит высвобождать их из объятий позора, и только через десять минут появляется в коридоре, окидывает их камеру быстрым взглядом, затем говорит что-то тому же пухлощёкому парнишке полицейскому и уходит.       Арсений с Димой, когда их отпускают и отдают все вещи, одновременно застывают у двери на свободу и через стекло косятся в сторону Антона, ходящего из стороны в сторону возле машины и курящего с хмурой гримасой на лице. — А у вас здесь запасной выход, может, имеется? — неловко шутит Попов, обернувшись к дежурному. Тот только смеряет его недоумённым взглядом и снова утыкается в бумаги. — Господи, помоги... — бормочет Дима и выходит первым, преисполнившись и не давая себе времени передумать.       Антон тут же поворачивает голову и безотрывно наблюдает, как они оба, смотря куда угодно, но не на него, подходят ближе. — Спасибо, Шаст, — искренне произносит Дима, прячась в капюшон куртки от пронзительного взгляда, — и извини, что выдернули на ночь глядя.       Арсений ничего не говорит. Ему так-то и нечего. Он деловито прячет руки в куртке и уводит глаза на многоэтажку, словно бы вообще не при делах и вся эта ситуация мимо него проходила. На деле же, за невозмутимым видом прячет свой адский стыд и смущение, особенно, когда Антон смотрит на него так долго и странно, будто ждёт, что он тоже ему что-то скажет. А, может, просто в эту самую секунду разочаровывается в нём, ведь золушка стала тыквой, нож — бритвой, лисица — выдрой и тому подобное. Наверняка, смотрит и думает: «Как меня угораздило связаться с ним?» Арсений его не осуждает, он и сам в себе разочаровался больше некуда, и сам себя осуждает, когда ж ещё он так эпично сдеградирует из бабочки в гусеницу. — В машину идите, — Антон отворачивается от них к мусорке и, сделав последнюю глубокую затяжку, выбрасывает сигарету.       Дима тут же безропотно залезает на заднее сиденье, а Арсений продолжает стоять «руки в брюки» и разглядывать местный отдел по борьбе с преступлениями, пока Антон не кидает на него выразительный взгляд. — Я, наверное, пешком... — кашлянув, отвечает Арсений и старается в ответ не смотреть. Тяжело, стыдно, неловко. Он так упорно восстанавливал свою репутацию, не чтобы наебнуться задницей при первой же удачной возможности, чтоб его дери, но получилось именно то, на что он меньше всего рассчитывал. Да ещё и Шастун продолжает издеваться. Развернулся бы уже и уехал куда подальше, чтобы не видеть его чудовищное фиаско и красное лицо. — Сядь в машину, — требовательно произносит Антон, открыв перед ним передние двери, и добавляет чуть мягче: — пожалуйста.       Арсений, коротко глянув в его уставшие глаза, чувствует дикий прилив совести к щекам и сдаётся. Повинуется даже. Потому что и дальше мучить его не хочется. Хватило и того, что они разбудили его в час ночи, заставив переться в другой конец города, так что лишние выпендрёжи тут ни к чему. Вот только на переднее сесть он всё же не решается, уверенный, что от него пахнет не только сокрушительным проёбом и чёрной полосой в жизни, а ещё шашлыком, ботинками того алкаша и стремным одеколоном одного из армян, с которым он недавно дрался, поэтому он молча залазит к Диме, заставляя того сместить свою пятую точку ближе к окну.       Антон в свою очередь пару секунд стоит с открытой дверью, а затем хлопает ею, обходит машину и садится за руль, выезжая на трассу.       Арсению кажется, что он вполне готов выйти по ходу движения, только чтобы перестать вести себя как конченый придурок рядом с ним. Но он это не контролирует. У него просто никогда не было таких долгих отношений, хотя официально это и не отношения, и он банально не знает присущих им правил этикета. Он привык жить один, заботиться сам о себе и ни на кого не полагаться, а тут появляется Антон, замечательный, заботливый, волшебный, который и рядом не стоит со всеми, с кем Арсений раньше проводил время, и с ним нужно учиться правильно расставлять приоритеты, думать о его чувствах, да и вообще, делить всё теперь не на одного себя, а на них обоих. Это трудно, особенно после стольких лет жестоких правил и установок, но этого хочется. Хочется стать для Антона тем самым: выгодной и достойной партией, которой не нужно будет стыдиться. Вот только пока выгоды от него никакой нет, как впрочем, и достоинства.       Арсению в целом кажется, что он ещё никогда не чувствовал себя таким отстоем, как в данную, очень сомнительную, минуту своей жизни. И в голове снова появляется кавардак из сомнений, противоречий и прочей угнетающей чепухи.       А ведь когда-то он бы и мысли не смог допустить, что может быть кого-то не достоин...       Антон просто свёл его с ума...       Некоторое время они едут в тотальном молчании, каждый в своих размышлениях. За окнами почти нет людей, машин на дороге — тоже мало, ночь усыпила всю городскую суету, позволяя наслаждаться безлюдным покоем. Вот только наслаждаться не получается. В один момент Арсений замечает, что Антон везёт домой сначала Диму, хотя мог бы за пять минут подбросить его, однако ничего на это не говорит. Во-первых, пусть делает, как считает нужным, хоть от своего позора и хотелось поскорее где-то скрыться, спародировав ёжика в тумане, а во-вторых, совсем не хочется нарваться на возмущения по поводу случившейся ситуации, про которую Антон пока корректно молчит. Но что-то подсказывает, что это до поры до времени. Возможно, открой кто-то из них сейчас рот — из чужого посыпятся куча обвинений в адрес их пустоголовых бошек. Поэтому они с Димой едут тише мышей в полах дома.       Арсению это напряжение не нравится. Ему хочется хотя бы извиниться перед Антоном, что ли, ну или поблагодарить, в итоге ведь тот приехал и вытащил их из этого злосчастного места, несмотря на то, что уже спал. Арсений с теплотой оглядывает светлую кудрявую макушку перед собой и сдерживает желание податься вперёд, чтобы ухватиться за чужие широкие плечи как можно крепче. Хороший такой. Заботливый. Внимательный. И совершенно невезучий. Ему бы в пару такого же «хорошего», «заботливого» и «внимательного», а не такое ходячее горе, как он. Дима был прав. Что-то совсем не везёт Антону с партнёрами... Проклял, авось, кто?       Арсений чересчур шумно вздыхает, так, что наверняка слышно всем троим, и выразительно глядит на Диму, мол, ну чё, доволен, что позвонил. Тот невнятно бухтит и подпихивает его локтем в бок, после чего многозначительно косится на Антона и подначивает его первым с ним заговорить. Арсений в ответ возмущённо хлопает глазами и зло цокает, мотая головой и ставя на себе руками крест. Дима уже было открывает рот, чтобы что-то сказать, как его осекает строгим холодным голосом Шастун: — Поз, ты чем думал, когда попёрся именно туда?       Дима тут же подбирается весь, пихает плечом Арсения, чтобы тоже подобрался, и придвигается чуть ближе к пустому сидению рядом с водительским. — В смысле «именно туда»? Ты о чем? Что не так с тем местом? — спрашивает он, не понимая слов друга. — «Что не так», блять?! — огрызается Антон, стрельнув через зеркало гневным взглядом, — уже весь город, мать его, обсуждает, как вы устроили драку с людьми Ромзанова.       Арсений заторможенно косится на телефон в руках Шастуна, который тот поднёс в их сторону и который то и дело загорается уведомлениями. — Да ну нафиг! — искренне удивляется Позов, пробежавшись глазами по некоторым сообщениям. — Да не может быть...       Арсений смотрит на его хмурое лицо и понимает, что происходит что-то нехорошее. Так они, получается, покоцали людей какого-то Ромзанова...       Плевать.       Неандертальцы того сами виноваты. Повесили бы на вход табличку «Неотёсанные уёбки» и ничего бы не произошло. Единственное несправедливое обстоятельство, что за всё сейчас получает Дима, хотя спусковым крючком стал не он. Если бы Арсений не разозлился на выходку того армянина и не поспособствовал бы встрече его фейса с их тэйблом, то всё могло закончиться иначе... Не-а, нет, кому он вообще врёт? Он бы никогда не спустил с рук такую грубость и невежество, да и к тому же после того, как тот пихнул Диму. — Я понятия не имел, что та забегаловка его, — виновато говорит Позов, и от его такого тона Арсений чувствует себя ещё паршивее. — Дима здесь ни при чём, это я спровоцировал конфликт, — чистосердечно и прямо признаётся он, не выдержав неправильного направления обвинений. — То место принадлежит его брату, — всё так же недовольно объясняет Антон, совершенно проигнорировав произнесённое заявление. — Ты должен был, блять, хотя бы удостовериться, что оно безопасное, прежде чем туда переться. — Да он тут ни при чём вообще! — ещё одна попытка восстановить справедливость. — Насколько всё плохо? — уже собраннее и твёрже спрашивает Дима. — Ромзанов пока молчит, значит, завтра будет видно.       Арсений в шоке.       Он, что, для них шутка какая-то? Он чувствует себя маленьким ребёнком, пока на переднем сидении во всю ссорятся родители. Раздражённо и обидчиво вздохнув, он складывает руки на груди и уставляется в окно, пока эти двое продолжают обсуждать опасность некоего Ромзанова.       Ночная Москва — настоящая царевна в вечернем наряде, роскошная, загадочная и чуть надменная. Она переливается тысячами огней, словно обсыпана драгоценными камнями. Небо над городом темно-синее, почти чёрное, как бархат, на котором рассыпаны редкие, но упрямо горящие звёзды. Они тускнеют рядом с городской иллюминацией, но всё равно блестят, не желая уступать этой ослепительной роскоши. Арсений рассматривает пролетающие рекламные баннеры и кафешки, спящие витрины магазинов, неоновые вывески баров и ресторанов, редких прохожих, уже совсем никуда не торопящихся. Один пейзаж сменяется другим, и он, задумавшись, не сразу замечает, как машина притормаживает у красивых бежевых высоток около одного из подъездов. — ...ты хуйню полную сейчас несёшь, — в уши ударяет усталый голос Антона. — У него упёртый характер, по-хорошему решить вряд ли получится. — Ты так говоришь, как будто не хочешь даже попытаться, — упрямо перечит Дима. — Всё, блять, пиздуй уже с глаз моих долой! — злится Антон. — Завтра поговорим! — Сука, — раздосадовано бросает Позов и, качнув Арсению на прощание головой, покидает салон.       Антон, постукивая по рулю своими длинными окольцованными пальцами, дожидается, пока тот зайдёт в подъезд, и только после этого трогается с места в обратном направлении, а чуть позже открывает окно и закуривает сигарету, ведя машину одной рукой.       Арсений сползает вниз на сиденье, упираясь в спинку макушкой, и закрывает глаза, чтобы не так сильно ощущалось повисшее напряжение или, скорее, некая недосказанность, невысказанность даже. А ещё он чувствует, как от него несёт алкоголем из-за их алкаша-сокамерника, и ему поскорее хочется добраться до дома, чтобы смыть с себя всю эту мерзость. Ему стыдно выглядеть настолько помятым и неопрятным рядом с Антоном, так что обращать на себя внимание лишний раз не хочется. Да ещё и разбитая губа никак не перестаёт саднить, и приходится время от времени прижимать к ней край куртки.       Салон пропитан теплом и лёгким запахом Антона, а пол вибрирует в такт колёсам, убаюкивая, поэтому, пока комфортная машина мерно несётся по дороге, Арсений впадает в странную, вязкую дрему. Его сознание будто затягивает к себе вглубь, где всё звучит глухо и искажённо. Он краем уха слышит шум машин за окном и прочий уличный грохот, но отдалённо, как через пару слоёв воды.       В какой-то момент движение колёс замедляется, и мерседес плавно останавливается. Рывок выходит почти незаметным, но слишком резким на фоне медленного тягучего сна, и вытягивает его за шиворот из этой странной глубины. Арсений резко открывает глаза, моргает и находит макушку Антона. Тот на него не смотрит совсем, только в лобовое перед собой, и ожидает, пока он выйдет.       Арсению это не нравится. Они ведь не маленькие дети, чтобы так себя вести. Нельзя трусливо сбегать, оставляя проблемы не решёнными. Он хоть и понимает, что ни в чём не виноват, со своей точки зрения, и поступил правильно в той ситуации, в которой оказался, — просить прощения ему точно не за что, даже то, что Антон так поздно припёрся в участок, и то не его вина. Однако оставлять всё как есть — не стоит, поэтому он сбрасывает последнюю пелену дремы, садится на сиденье прямо и говорит ровным голосом: — Ещё раз хочу повторить, что в произошедшем конфликте виноват только я. Не Дима, — Арсений встречается с заинтересованным взглядом Антона через зеркало и отворачивается к окну, не выдержав. Слишком ужасно и помято выглядит, чтобы на него можно было так пристально смотреть. Его даже начинает это подбешивать. Не Антон, а вся тупая ситуация в целом и то, что её вообще нужно с кем-то обсуждать. Он не привык к такому и никогда ни перед кем не отчитывался. Даже во времена работы на Суханова. Тот и так прекрасно знал о каждом его шаге, и если он был неверный, за ним просто следовали тяжёлые последствия, а не разговоры. А теперь то, что ему нужно с кем-то обсуждать свои решения и поступки, вводит в некий... ступор. — Иногда конфликты решаются не только драками, Арс, — голос Антона тихий и спокойный, уставший, а ещё настолько разнится с тем, как тот недавно говорил с Димой, что Арсению снова становится совестно за эту несправедливость. — Я знаю, просто так вышло... Тот ублюдок сам нарвался, — говорит он. Из-за разговора чуть затянувшаяся рана на губе вновь треснула и кровоточит, и он больше на автомате прикасается к ней краем куртки. — Сильно досталось? — участливо интересуется Антон и поворачивается к нему всем корпусом, из-за своего сиденья вглядываясь в его лицо.       Арсений пренебрежительно морщится и отмахивается, как от мелочи.

— Им сильнее. Перестань себя так со мной вести, — ворчит он.       Опять двадцать пять!       Почему бы Антону на него не наорать, не сказать, какой он агрессивный придурок, который не может сдержать себя в руках? Почему бы ни упрекнуть, ни разозлиться, как на того же Диму, который отдувался за них двоих? — Как? — спрашивает Антон, слегка улыбнувшись. — Вот так, — туманно объясняет Арсений, стушевавшись. — Наори на меня, как на Диму, в конце концов. — Во-первых, — Антон с лучиками-смешинками у своих глаз заглядывает в его глаза, — я на него не орал. Во-вторых, когда я где-то косячу, он тоже на меня так же бухтит. В-третьих, мы знакомы тысячу лет, так что если ты переживаешь, что он обиделся, то нет, мы иногда похлеще грызёмся и ничего, не рассыпались, а в-четвёртых, он - не ты. — М-м, а у меня теперь какие-то особые привилегии? — Арсений раздражённо закатывает глаза, пытаясь скрыть свою сконфуженность под таким пронзительным взглядом. И чего только так уставился? Страшный-страшный он и сам знает, нечего каждый миллиметр так дотошно разглядывать. — Нет, Арсений, — спокойно отвечает Антон, продолжая на него внимательно смотреть, — ты сам и есть одна большая и особая привилегия.       Арсений поджимает губы, чувствуя, как улыбка дёрнула за их кончики и как сердце оттрепетало лишний удар. — Насколько я понял, из-за меня у тебя будут проблемы, — напоминает он, на последнем дыхании держа лицо бесстрастным, потому что оно вот-вот готово треснуть, как самый спелый арбуз летом. — Возможно, — с серьёзным видом кивает Антон, поправив кольца на пальцах, — но я с самого начала знал, на что подписываюсь и какой у тебя скверный характер. Ты развлекаешься - я решаю. И если ты считаешь, что поступил правильно, я тебе и слова не скажу, чтобы сам об этой ситуации не думал.       Арсений пару мгновений смотрит на него как на дурного, а потом всё-таки лопается, но успевает отвернуться, прежде чем на губах распустится довольная ухмылка.       «Хорош», — плывёт у него в голове сладостью похлеще самых сахарных конфет и преисполнившейся гордостью за человека, которого выбрало его сердце. Оно бьётся часто-часто и перекачивает через вены не кровь, а потребность ухватиться за этого самого человека всем, чем только можно, чтобы никому его такого замечательного не отдавать.       Арсений не знает, когда Антон успел его так хорошо узнать, принять его иногда слишком несносный характер и сумасбродные замашки, но от самого факта, что тот с этим всем набором сумасшедшего смирился и говорит, что готов нести ответственность за сделанный выбор — кроет так, как не накрыла бы смесь из абсента, самой крепкой дури и адреналина. — Антон, — зовёт он, не пытаясь скрыть переполняющую нежность в глазах и в голосе. — Может, мне убить этого вашего Ромзанова, если будет возникать? — Нет, — непоколибимо отвечает Шастун, посмурнев, — не всё так просто. Он в союзе с нашими, если ты его убьёшь, тебя заставят ответить передо мной. А я, как ты, думаю, догадываешься, взять с тебя этот самый ответ не смогу. — Я понял, значит, сам разберёшься. Спасибо, что подвез… и забрал из изолятора, — Арсений тянет секундную улыбку и дёргает ручку двери, вываливаясь на свежий воздух. В машине отчего-то совсем тяжело дышать стало. Там его придавило чем-то очень большим и тяжёлым, с чем он пока не готов сражаться, наперёд зная, что точно проиграет эту битву. — На чай не пригласишь? — смешливо вопрошает Антон, тоже выходя на улицу. Он кутается в куртку, и только сейчас становится заметно, что одет в домашнюю одежду. — Или твой друг будет против неожиданного гостя? — Какой друг? — не доходит до Арсения, который незаметно старается приложить хотя бы свои волосы, метающиеся по всему лицу. Впрочем, абсолютно бесполезно: ветер их всё равно нещадно треплет, запутывая обратно. — Ну... ты же сам как-то сказал, что поживешь у друга, — Антон смотрит ещё более внимательно, поджав от холода плечи и спрятав руки в карманы помятых спортивок.       Арсению хочется чем-то прикрыться. Сухой веткой там какой-нибудь, платком, лопухом, да чем угодно. Да ещё и эта блядская губа не перестаёт течь, и он её то бесконечно зализывает, то прижимает к ране плотную ткань куртки. — «У» друга, а не «с», Антон. Это разные вещи, — единственное, чем получается прикрыться, так это раздражением, но он выглядит как человек, в один день побывавший между армянами и изолятором. Зачем на него так пристально смотреть? — Прости, давай сегодня без чая. Увидимся завтра? — почему-то получается вопросительно.       Антон тихо усмехается, опустив голову, и подходит к нему ближе, а Арсений не выдерживает и делает шаг назад. — И без этого давай тоже как-то, а, — стушёванно просит он, — от меня, наверное, жуть как несёт. Ещё и выгляжу теперь прям как наш алкаш-сокамерник. Лучше вообще на меня не смотри, ладно?       Антон посмеивается, безотрывно следя за ним с какой-то совершенно нечеловеческой нежностью, а Арсению от этого хочется взвыть бешеным койотом.       Изверг. Боже. Мама, мамочка, мать, ты для таких страданий меня родила? — А-р-сений, — с улыбкой произносит Антон так мягко, как его имя может произнести только он, — если ты считаешь, что выглядишь как алкаш, то самый очаровательный из всех, кого я встречал.       Арсений моментально пытается стянуть расклеивающийся рот в полоску, пряча морщинки у глаз за напускной серьёзностью, и опять прикладывает край рубашки к губе, треснувшей от незаметной улыбки. Антон же продолжает ласково его разглядывать, подзалипнув на пару мгновений, а затем отмирает и опускает взгляд на его губы. — Дай я тебе помогу, — он, остановившись в одном шаге, тут же наклоняется к нему, кладёт широкую прохладную ладонь на его щеку и нежно целует, зализывая горячим языком кровоточащую рану, после чего сразу же отстраняется. — Совсем, что ли, спятил? — Арсений чувствует, как кровь набрысывается на его щеки, кусая их похлеще мороза, но и, справедливости ради, лицо Антона тоже горит в свете белых элитных фонарей района.       Арсений воровато оглядывается по сторонам и отступает спиной к своему дому, не в силах поверить, что это все сейчас происходит с ними двумя.       Во что эта странная, дикая штука «влюблённость» их превратила? Наёмник, ака «предвестник смерти», одно имя которого пугает половину населения Москвы, и жёсткий глава огромной ОПГ, ака «волк», способный уничтожить любого на своём пути, стоят и рябеют, словно им по пятнадцать и они случайно друг до друга дотронулись. — Жесть, — поражённо смеётся Арсений, глядя в небо, а потом опускает глаза на Антона, который не сводит с него внимательного взгляда, будто и мгновения не хочет упустить, и произносит: — Вроде немного помогло, — он сыто улыбается, притрагиваясь к губе и облизывая её языком. — Спокойной ночи, котёнок. — Иди уже, солнце, — Антон тяжко и прерывисто вздыхает от его игривых манипуляций и делает шаг назад, показательно становясь полубоком и разглядывая аккуратные светлые многоэтажки. Он стоит так до того момента, пока Арсений не открывает двери в подъезд и по-ребячески мило не машет ему рукой на прощание, только после чего он наконец со спокойной душой уезжает домой, досыпать остаток беспокойной и странной ночи.       С самого утра Антон, несмотря на поздние приключения, оказывается весь в делах. В первую очередь он провожает маму до аэропорта, где её уже ждал его личный самолёт, пусть она и не любитель такой роскоши и половину дороги причитала, что прекрасно долетела бы и с простыми смертными. Они тепло прощаются, долго обнимаясь, и мама говорит ему, что в следующий раз ждёт уже его самого в гости и желательно не одного. Она подмигивает и хитро улыбается, не оставляя сомнений насчёт человека, которого видит как «плюс один». Далее Антон прослеживает улетающий самолёт взглядом, пока тот не становится маленькой точкой на тёмном небе, и уходит прочь с площадки, чувствуя в груди разрастающуюся тоску. Он как будто бы за эти недели уже и привык к присутствию матери рядом, возможности в любой момент приехать и положить ей голову на плечи, закрывая глаза и наслаждаясь её ласковыми поглаживаниями по волосам, её теплом и голосом. Этого будет сильно не хватать, и Антон обещает себе, что обязательно приедет к ней в гости на зимние праздники.       После аэропорта он на пару часов заскакивает в компанию, чтобы разрулить там накопившиеся вопросы, как самый настоящий серьёзный дядя с большими деньгами. Иногда ему даже с этого смешно. В подворотной молодости, где из роскоши была только банка пива по воскресеньям и день без мордобойни, он и подумать не мог, что когда-то у него будет не то, что собственный зеркальный небоскрёб под небо, а вообще хоть что-то дороже тысячи рублей. И где он сейчас? В реальности, которая роскошнее его самых смелых фантазий о такой жизни когда-то.       В середине дня, сидя на одной очень серьёзной и важной конференции, Антон внимательно и с сосредоточенным лицом выслушивает своих бизнес-партнёров, пока ему неожиданно не прилетает сообщение от Арсения, в котором тот присылает некое фото, догоняя его следом текстом: «Тыква снова стала золушкой, и я уже не пахну бомжом, так что можем целоваться».       Антон, опустив взгляд и прочитав написанное на экране блокировки, расплывается в лёгкой улыбке, но в этот же миг себя одёргивает. Он прочищает горло, возвращаясь к сосредоточенной гримасе и пару минут делает вид, что очень внимательно слушает. По-хорошему действительно бы ничего не пропустить, потому что тема важная, вот только интерес, что же там отправил Арсений, перевешивает все цифры и проценты от нового плана продаж, о котором рассказывает одна из ассистенток. Антон, разблокировав телефон, нажимает на уведомления, мельком косясь вокруг, и открывает присланное фото.       Блять!       Он тут же дёргано гасит экран обратно, кашляет и привстаёт на кресле, меняя позу и привлекая своими конвульсивными попытками успокоиться чужое внимание, но поделать с собой он ничего не может, у него внутри что-то замкнуло. Арсений, сука такая, не мог не знать, как подействует, присылая это.       Антон немного успокаивается, оглядывается по сторонам и, убедившись, что все вернули взгляды к проектору, включает айфон, не имея возможности отказать себе в рассматривании фото. Он приставляет руку к губам и потирает их, нагло разглядывая каждую деталь.       Экран обжигает.       Присланный нюдс из душа сжигает до тла весь воздух в груди. Антону прямо сейчас хочется переместиться к Арсению, где бы эта подлая тварюга не была, и стать на колени, вжимаясь носом во влажный торс и ведя губами дорожку ниже. Лица Арсения из-за того, что он откинул голову назад, оголяя шею, почти не видно, только приподнятый кончик губы и мокрые волосы, стекающие на скулы. Антон делает глубокий судорожный вдох и без раздумий сохраняет фото в галерею, отправляя покореженный смайлик в чат. «Дрочить будешь?», — тут же приходит в ответ, и он тихо посмеивается, прикрывая глаза, но тут же осекается, ловя пару любопытных взглядов. Антону хочется всех разогнать к чертям собачьим, только чтобы подольше полюбоваться чужим сногсшибающим телом и действительно, что уж, хорошенько подрочить, но он отправляет короткое «Обязательно)))» и выключает телефон, с большим трудом строя на лице выражение серьёзного начальника, хотя внизу живота растекается приятная зудящая истома, ещё долго не дающая сосредоточиться на слайдах, потому что они и рядом не стоят с теми картинками в голове, где он вжимает Арсения в прохладное стекло кабинки и выцеловывает каждый сантиметр кожи, ловя стекающие с неё капли.       После окончания совещания, ставшего для него пыткой, Антону звонит Макс и оповещает, что в гости приехал Ромзанов и требует с ним срочной аудиенции, не уйдёт, пока они не поговорят. Антон тут же мрачнеет, понимая, о чём пойдёт речь, забирает вещи и выходит из компании.       Это всё равно было неизбежно.       До одного из своих многочисленных помещений, где встречи с ним так упорно ждут, он добирается быстро, каким-то чудом миновав вечерние пробки, да и благо место находится не так далеко от офиса, чтобы можно было задержаться. В дверях одноэтажного здания, которое спряталось за стенами коттеджей и дворами, его уже ждёт Максим, болтая с кем-то из ребят. — Много взял своих? — спрашивает у него Антон вместо приветствия, когда паркуется со своей охранной и подходит вплотную, после пожимая протянутую руку.       Заяц, стоящий в лёгкой спортивной куртке и скрестив на груди руки от холодного ветра, качает в сторону дверей головой, намекая зайти внутрь и не мерзнуть, разговаривая здесь. — Не очень. Человек десять, — говорит он уже в коридоре. — Пойдём со мной, — командует Антон, широким уверенным шагом направляясь к своему кабинету. — Позов? — Уехал разбираться с Ахметовой по поводу невыплаты аренды за этот месяц. — Хорошо. Не говори ему ничего, — Антон останавливается у чёрных дверей, где его ожидает Ромзанов. — Как только я дам тебе знак, убирай всех, кто работает на него. Всех, Макс, — он красноречиво смотрит. — Прямо... всех-всех? — удивляется тот. — Да, в том числе его брата и всех, кто с ним связан тоже, — твёрдо кивает Антон, — напиши Дрону, Джабраилову и Зинченко, пусть готовятся и ждут отмашки.       Макс всё ещё выглядит поражённым, но кивает, доставая из кармана телефон.

      Кабинет Антона, в который они заходят, представляет собой типичную бандитскую берлогу, повидавшую в своей жизни немало. Стены здесь покрыты тёмным благородным деревом, исцарапавшимся со временем, мебель — массивная, тяжёлая, с кожаными обивками. На небольшом столе у окна располагается грубо вырезанная из металла пепельница, полная окурков, и несколько документов, торчащих из-под стопки деньжат и браслетов, а позади в стене стоит старый сейф, покрытый пылью. На парочке полок, прибитых к бетону, лежит старое оружие, аккуратно выложенные бутылки виски и часы, которые всегда словно бы отсчитывают не время, а царящее повсюду напряжение.       Ромзанов сидит на бордовом кожаном диване возле низенького маленького столика и отстукивает что-то ногой по полу. Когда они появляются в проходе, он поднимает голову и смеряет их хмурым, ничего хорошего не предвещающим взглядом, но первым ничего так и не говорит. — Что за люди! — Антон расставляет руки в стороны и строит на лице радушное недоумение. — Агист, какими судьбами в наших краях? — Да даже не знаю, — язвительно отвечает Ромзанов. Он одёргивает чёрную жилетку поверх синей рубашки и не встаёт, чтобы пожать руку. — Может, потому что один интересный слушок до меня дошёл, что это твои люди на моих ребят вчера напали. Некрасиво, Антон.       Шастун жмёт губы и вальяжно усаживается в кресло напротив него, шумно выдыхая и широко расставляя длинные ноги. — Напали. Скажешь тоже, — фыркает он, — ну перепили немного... набедокурили. С кем ни бывает. — Со мной не бывает, — с хорошо скрываемой злостью говорит Агист, но его карие узкие глаза наполняются заметным раздражением, — с тобой. Тоже не бывает. Мои ребята тихо и спокойно себе отдыхали, расслаблялись, никого не трогали, пока твоим придуркам кулаками поразмахивать не захотелось.       Антон приподнимает подбородок, следя за ним хмурым взглядом, но вида, что что-то не так, не подаёт. — Чего ты хочешь? Мне тебе моральный ущерб возместить? — спокойно спрашивает он, — так ты скажи. Договоримся. — Нет, — твёрдо заявляет Ромзанов, в пренебрежении скривив бледные губы, из-за чего его острые скулы от врождённой худобы проступают ещё сильнее, — деньгами тут дело не решишь. Я понимаю, что их у тебя как мусора, ты, небось, вместо туалетной бумаги подтираешься, но в моём мире такие косяки решаются не бумажками.       Вот как...       Глаза Антона опасно наливаются сталью, а взгляд замирает на его лице как на мишени. — Следи за тем, что несёшь. Продолжишь и дальше так трепаться, я тебе язык быстро укорочу. Мы вроде как в союзе, но ещё что-то такое выдашь, и быстро окажешься по другую сторону. Я тебя понимаю, и на твоём месте так же бы бесился, но не переступай, блять, границы.       Макс, всё это время стоящий у двери и лишь время от времени набирающий что-то в телефоне, согласно кивает. — Извини, — Агист передёргивает тощими плечами, сбавив напор, и гладит зализанные назад масляные чёрные волосы. — Просто это неприятное происшествие сейчас везде обсуждают. Моих ребят уделали какие-то два пид... — он осекается, когда Антон снова стреляет в него убийственным взглядом, красноречиво показывая, что лучше ему в таком духе не продолжать. — Короче, хуйня полная это всё. Я насмешек в свою сторону не потерплю ни от кого, чтоб ты знал! Отдай мне тех двоих, и мы с тобой квиты, — резко выдаёт он.       Макс поднимает голову и изумленно уставляется на того, а Антон лишь с секунду смотрит на Агиста в пронизывающем молчании, после чего легко смеётся с такой наглости, вздернув подбородок вверх. Его плечи слегка подрагивают в такт дергающемуся кадыку, и он звонко хлопает одной рукой по бедру. — Мне тебе моего Позова отдать? — со смешинками в морщинках у глаз спрашивает он, однако, несмотря на видимое веселье, голос и взгляд его - грубый металл, призывающий сто раз подумать, прежде чем дать ответ. — Так это был он?.. — Агист сразу же теряется, впадая в состояние загрузки. — Ну... хорошо, отдавай тогда второго. Как там его... Арсений, кажется? Тем более что он больше всего моих людей потрепал. — Второго тебе отдать? — ещё более насмешливо и громко переспрашивает Антон и с трудом умалчивает о том, что ревнует даже имя этого «второго», произнесённое чужим ртом, не говоря уже обо всём остальном.       Ромзанов его красноречивого взгляда, который с лёгкостью можно официально регистрировать как холодное оружие, не замечает, поэтому беспечно дёргает губами вниз, мол, да.       Да...       Антон повторяет за ним это лёгкое движение и отряхивает с чёрной ткани штанов пылинки, просчитывая все последствия своих дальнейших действий. Хотя, чтобы он там ни насчитал, итог всё равно не изменится. Ромзанов не остановится, пока не получит Арсения и не отомстит ему за позор, а Антон в свою очередь не позволит им даже встретиться. Выбора у него особого в этой ситуации нет. Здесь впервые всё слишком очевидно. Да, они союзники. Да, Ромзанов — его человек, который вместе с остальными шёл против Белого. Да, никто не поймёт такого поворота событий, ведь уже все знают, что это его люди первыми затеяли драку. Да, будут недовольства среди своих и кипиш, если он убьёт Ромзанова. Возможно, кто-то даже откажется с ним работать. Да, всё так, но эта чаша весов заметно проигрывает той, что опустилась до самого низа, и на которой сидит Арсений, свесив свои красивые ножки.       Наверное, Антон совсем сошёл с ума, раз переступает через годами выстраиваемые принципы и ставит под удар свой авторитет справедливого криминального босса. К тому же он чётко понимает, что в этой же ситуации не сделает, — не делал никогда и не сделает в будущем, — ничего подобного для кого-то другого. И это, чёрт возьми, пугает, но ещё больше пугает вероятность потерять Арсения. Хотя тот сам способен убить Ромзанова и его людей, рисковать и добавлять тому хлопот всё равно не хочется.       Мало ли что. — Ты же не хочешь войны, — продолжает нагнетать Агист, своими словами совсем не оставляя выбора, — а я обещаю тебе, что не успокоюсь, пока не найду его и не заставлю перед ребятками моими извиниться. — Ммм... — вдумчиво тянет Антон и кивает, — даже так.       Ему вовсе не по душе происходящее, и он на чём свет стоит материт в своей голове момент, когда те двое решили заглянуть именно в заведение Ромзанова, но ничего уже не исправить. — Именно. В моём мире мы позор стираем кровью, — подтверждает тот.       Антон выползает из своих мыслей, окончательно для себя всё решив, и дёргает уголки губ вниз. — Ладно. — Ладно? — удивляется Агист, вытянув лицо. — Да, — Антон беззаботно пожимает плечами, — я скажу где его найти. Зачем нам ссориться из-за одного какого-то человека, правильно? — Ну... да... — всё ещё растерянный таким поворотом событий, соглашается Ромзанов. — Ну вот, — Антон незаметно ловит, уже и так всё понявший, взгляд Макса и ненадолго прикрывает глаза, давая ему добро на всё, что говорил до того, как войти в кабинет. — За свои поступки надо отвечать. Да и у меня не только денег жопой жуй, но и людей, так что базара ноль, — он прослеживает нервный взгляд Агиста, когда Макс уходит, и говорит быстрее чужих страхов: — Пошёл искать Арсения.       То сразу же кивает, передёрнув плечами. — Знаешь, если честно, я не думал, что ты согласишься. Ты меня прямо-таки удивил... — довольно произносит Ромзанов.       Антон спокойно улыбается ему, всё самое важное пряча за этой пустой безмятежностью, встаёт с кресла, обходит столик в пару шагов и протягивает руку для заключения договора. — Просто я не вижу причин развязывать войну, — он глушит смешок в глотке, поражаясь, как уверенно и легко звучит его голос, несмотря на очевидное враньё. — Мудрое решение, — Ромзанов удовлетворенно хмыкает и, тоже вставая, протягивает ему руку. — Я рад, что мы поняли друг друга, — он хочет было убрать конечность из-за затянувшегося касания, но ему не дают. — Ты чего? — Мне жаль, — Антон тянет его на себя, в момент перекручивает к своей груди спиной, оборачивая руку вокруг шеи, и говорит на ухо: — Честно? Не хочу тебя убивать, — он не даёт выбраться, сильнее сжимая его горло, — но ты сам пообещал, что не отстанешь, а Арсений... понимаешь, ну... он мне очень дорог, — Антон отпускает Агиста и одним резким движением дёргает его шею вбок. — Извини, — просит он искренне, когда тот падает на пол.       Вот и всё. Такова цена чужих ошибок. Однако он никого не винит в случившемся, потому что сам выбрал заплатить столь высокую цену, равную чьей-то жизни.       Настроение знатно портится. Антон выходит из кабинета, ловя кивок Макса, подразумевающий, что они разобрались с остальными. И пусть это не заняло каких-то особых усилий, с последствиями всё равно придётся ещё долго возиться, и отвечать за свой поступок — тоже. Те, кто раньше ходили под Белым, и так косятся на него недружелюбно, а теперь он ещё и убивает своих. Никто не станет разбираться в чём дело, для всех Дима останется виноват, напав первым на людей Ромзанова, а Антон будет тем, кто его несправедливо убил. Хотя, даже если предположить, что он бы оставил судьбу Ромзанова на Арсения, и убил бы того сам Попов, ситуация легче от этого не становится. После от Антона потребовали бы разобраться с ним за такую дерзость.       В общем, как ни посмотри, везде черным-черно, но уж лучше карма прилетит ему, чем и так по жизни настрадавшемуся Арсению.       Антон пару минут курит на улице в добровольном одиночестве, давая себе время на осмысление сделанного, после чего уезжает прочь. День окончательно становится ужасным. Хотя вины или терзания совести он не ощущает.       Ромзанов — всего лишь мразь, которую убила другая мразь.       В конце концов, это тёмный мир. Мир жестокой власти и железных пуль. Мир, где смерть всегда ходит где-то поблизости, готовая забрать самого слабого. Кто угодно может оказаться её следующей целью, даже сам Антон. В этом мире правит суровая беззаконность, и тому, кто не умеет использовать её выгодно, лучше на эту сторону не соваться. Они все тут сами выбрали такую жизнь, расписались в листе с условиями и рисками, и это не одно и то же, что убить обычного прохожего. Здесь нет невиновных. Ромзанов грешил столько же, сколько и все они, и в итоге расплата за содеянное настигнет каждого.       Рано или поздно и чьими угодно руками.       Антон едет к себе домой. Арсений вроде как должен был приехать к нему вечером, как обычно, чтобы потренироваться, но тот до сих пор ничего не написал и не позвонил, и есть надежда, что они не увидятся. Это к лучшему, потому что настроение вне орбиты Земли, и он не хочет испортить его и Арсению. На тренировку у него сегодня не стоит. Да и ему должны были пару часов назад привезти мотоцикл, подарок от друга, за которым висел должок, и он хочет в одиночестве погонять на нём по ночной Москве, а заодно и проветрить голову, а то в ней в последнее время совсем стало тесно.       Когда он добирается до дома, мотоцикл, блестящий, черно-красный, гладкий и с изящными острыми линиями, уже стоит в гараже, словно зверь, прижавшийся к асфальту и ждущий команды. Антон даже с каким-то детским нетерпением в груди побыстрее принимает душ и ужинает, а ещё специально переодевается, чтобы быть под стать своему новому скоростному другу: красная плотная байка, кожаная куртка с серебряными кольцами по бокам, чёрный низ с необычной отделкой, массивные ботинки на высокой подошве и дорогие сверкающие в фонарном свете цепи. Он пишет Арсению, так и не давшему о себе знать, чтоб не приезжал, и натягивает на голову матово-чёрный шлем.       Щелчок — реальность размывается.       Остаётся только шумное от предвкушения дыхание внутри стеклянной капсулы. Он выкручивает ручку газа — и резина впивается в асфальт со звонким ревом мотора.       Свобода.       Скорость адреналиновыми пальцами впивается в душу, тело, кости, каждую клетку и расползается по ним, встряхивает, взбудораживает, не оставляет ничего, кроме своей летящей силы. По бокам мелькают поля, тёмные ветки ёлок и сосен, которые словно ночные монстры пытаются дотянуться до него, но не успевают. Антон мчится по кольцу, съезжает на пустую трассу вдоль леса, выжимает полную скорость и впервые за долгое время ему становится по-настоящему легко. Как будто это не колёса движут его вперёд, а у него самого выросли крылья.       Москва распахивается перед ним, как чёрная карта с россыпью светящихся точек. Мимо размытыми вспышками проносятся светофоры, тысячи окон, неоновые вывески, отражения фар в мокром асфальте и фонари, что отбиваются бликами в зеркале шлема. Он мчится по дороге, ловко лавируя между машинами, которые на его фоне кажутся черепахами, и смотрит по сторонам. Город горит. Пылает. Светит. На Спортивной улице в лицо дует запах реки, железа и прелых тополей. Следом на горизонте поднимаются башни Москва-Сити, огромные, стеклянные, бездушные. Они вспыхивают, как маяки далёкого мира, и смотрят на него сверху вниз с надменным величием, пока он провожает их безразличным взглядом.       В голове у Антона наконец становится тихо. Все беспокойства о людях, о себе, о том, что будет, а что нет, — отваливаются одно за другим, как ненужный мусор. Остаётся только дорога и ревущий двигатель под ним, а ещё ночь — объёмная, бархатная, тяжёлая, как шерстяное одеяло, под которым можно, наконец, вдохнуть полной грудью.       Около пустой остановки он вдруг тормозит, резко, почти в занос. Мотоцикл скользит и быстро выравнивается, а Антон снимает шлем, прикрывает глаза и пытается обуздать слишком сильно сбившееся дыхание. Он дышит часто и глубоко, пока не чувствует внутри то самое долгожданное опустошение, ради которого эта спонтанная поездка и затевалась. В ушах до сих пор звенит гул двигателя и глухой стук сердца... а ещё пустота. Никаких эмоций. Ни злости, ни досады, ни грусти, ни разочарования или безысходности, только невесомость мыслей и отдалённая эйфория от поездки.       Когда Антон собирается было снова дёрнуть за ручку, чтобы ещё пару кварталов пронестись по направлению ветра, в кармане начинает вибрировать телефон. Поначалу он брать не хочет — боится упустить столь волшебный момент вечера, однако всё же поддаётся какой-то странной интуиции и вытаскивает айфон из куртки. На экране высвечивается лаконичное и короткое «Арс», и, казалось бы, всего какие-то три обычные буквы, вот только каждая из них за каких-то несколько месяцев стала для Антона на вес тысячи ударов сердца. Он медленно втягивает носом воздух, унимая вечно разрастающийся трепет и волнение внутри при одном лишь упоминании персоны Попова, и подносит устройство к уху. — Привет, — выдыхает он тихо, глядя на резвящихся недалеко от парка собак, чьи хозяева болтают о чём-то важном и не обращают на них внимания. — Антон, — театрально разочарованно зовёт Арсений, — я не верю, что у тебя появились дела, которые важнее ме... нашей тренировки! — почему-то осекается он на полуслове, — я скинул тебе адрес, приезжай немедленно! — Арс, — Антон выдерживает паузу, слишком много говорящую о его настрое, — я же сказал: не сегодня. — Что случилось? — голос в динамике становится серьёзнее. — Всё в порядке, — устало и чуть мягче выдыхает Антон, опуская голову и потирая пальцем серебряную ручку, — просто... день был хуёвый, так что не до тренировок. Хочу лишь завалиться в кровать и проспать до обеда... — он запинается, — и я бы предложил тебе составить мне компанию, но знаю, что ночи со мной тебя не сильно интересуют, ведь в твоём забитом графике для меня есть только вечера, так что, да, наверное, увидимся завтра.       В динамике резиновое молчание сливается с ночной тишиной, а у Антона за рёбрами скользит что-то неприятное, и он жмурится, не понимая, зачем вообще сказал то, что сейчас сказал. Вся былая лёгкость за секунду испаряется, оставляя его наедине со сказанным и чужим разрывающим нервы молчанием, а на грудь ложится тяжёлое беспокойство и сожаление.       Антон уже было открывает рот, чтобы извиниться, но Арсений говорит первее: — Я понял, котёнок, — его голос мягкий, но отстранённый, — хорошо тебе отдохнуть, спокойной ночи.       В ухо бьют гудки.       Именно бьют, наотмашь. Ударяют прямо в барабанную перепонку и колотятся там его кривым языком, который он не смог сдержать за зубами. Антону и самому хочется зарядить себе в лицо чем-нибудь. Ну вот и нахера он ляпнул про график и вечера? У них и так всё как в стеклянном мире: держится на хрупких тонких ножках — один неверный шаг, споткнёшься, упадёшь, заденешь хлипкую конструкцию, и всё рассыплется моментально.       Антон раздражённо надевает шлем, решая не поддаваться чувству вины, и ястребом срывается вперёд, надеясь, что сможет вновь выбросить всё лишнее из головы, но вот только проблема в том, что Арсений в ней уже не лишний. Тот — часть её, он в ней прописался, обжился и уходить никуда не собирается, при том, что за аренду даже не платит.       Таких, как Арсений, Антон ещё никогда в своей жизни не встречал. Только ему одному он за несколько жалких месяцев позволил больше, чем всем остальным за всю свою жизнь. Возможно, Арсений — его личная карма, возвращающая сделанное зло бумерангом, возможно, проклятие, посланное с небес теми, кого он убил, а возможно, присланный из Ада, чтобы поиздеваться над ним, демон. В любом случае, кем бы этот человек ни являлся — кармой, проклятием или существом из преисподней, а может, и всем вместе взятым, у Антона от него заметно едет крыша, и он не собирается её останавливать. Для чего бы тот ни создавался, для каких бы порочных целей ни снизошёл на землю обетованную, а он его уже себе забронировал, внёс огромную предоплату в виде половины нервных клеток и никому не отдаст, хоть и уверен, что такого шизанутого, как он сам, который будет терпеть эти вечные американские горки, ещё поискать надо.       Когда он проезжает перекрёсток, ещё только десять минут назад уверенный, что вернётся домой и просто убежит от всего в мир сновидений, то резко меняет вектор движения, разворачиваясь в сторону скинутого адреса.       Откуда у Арсения столько власти над ним, Антон в душе не ебёт, но и мелочно забирать обратно свою корону тоже уже не станет. В итоге ведь, если чуть перефразировать строчку из одной хорошей песни, пока Арсений на его троне — того никто не тронет, и это, пожалуй, стоит всех его страданий.       Местом, куда он приезжает, оказывается какой-то подземный боксёрский клуб — широкое помещение с ровными матами на полу, чистыми зеркалами вдоль стен и мягким рассеянным светом, льющимся из длинных панелей под потолком, кто-то явно с душой обустраивал это пространство, и точно не для показухи. Запах здесь не затхлый, как в старых спортзалах и в принципе всех подземных помещениях, а свежий, с лёгкими нотками резины, воды и волевых усилий.       Антон проходит вглубь большого зала и рассматривает рассыпанных по нему подростков: кто-то тренируется в парах, кто-то прыгает через скакалку, кто-то разминается, один парень замер у зеркала, пробуя отработанные удары в воздух. Всё происходит одновременно, но без хаоса, во всём есть свой ритм, порядок и выстроенная дисциплина. Антон осматривается по сторонам в попытке среди этих детей отыскать своего «золотого мальчика» и замечает того в конце зала у череды подвешенных к потолку чёрных мешков. Арсений бьёт боксёрскую грушу с какой-то неистовой силой, как будто пытается выколотить из неё то, что никак не выходит из него самого, и остаётся только надеяться, что он не представляет никого на её месте. На нём чёрная майка, прилипшая к спине и проступающая по телу каждым изгибом, словно вторая кожа. Из-под её глубокого выреза, будто вычерченные ножом, виднеются ключицы и слаженные мышцы груди, а в ушах у того наушники, откуда, вероятно, орёт что-то жёсткое, изгоняющее лишние мысли.       Антон, аккуратно обходя увлечённых тренировками детей, замечает, как они бросают на него странные взгляды, наверняка, посчитав его кем-то слишком взрослым для их мира. Он подходит к Попову, останавливаясь сбоку от него, и подвисает.       Да уж...       Если Бог есть, то он шесть дней создавал землю, а потом день и ещё неделю чисто Арсением занимался... Хотя Антон сомневается, что того создавали исключительно божественные силы. Он с обожанием рассматривает чужое блестящее от нагрузки лицо, распахнутые тонкие губы, сосредоточенные голубые глаза с длинными черными ресницами, рельефные мышцы рук, пролетающие на ударах перед глазами, напряжённые плечи и торс. Залипательное зрелище, на самом-то деле. Смотреть на это, как следить за огнём: вроде бы знаешь, что нельзя слишком близко, но взгляд не отвести.       Арсений его не замечает, продолжает лупасить бедную ни в чём неповинную грушу так, словно они с ней кровные враги, и только когда широкая чуть влажная ладонь опускается на его плечо, он вздрагивает и, не ожидая увидеть лицо Антона перед собой, чуть ли не получает жаждущей возмездия грушей в своё собственное, благо, успевает придержать мешок руками и погасить мстительную инерцию. — Ты чего здесь?.. Сказал же, что не приедешь, — Арсений в недоумении хмурится и снимает наушники. Голос у него сбит запыхавшимся дыханием, лицо пылает, а грудь часто-часто вздымается в отдышке. Он окидывает его прикид с головы до ног удивлённым взглядом и зависает. — Что за место? — Антон не отвечает на вопрос, меняя тему. — Место силы, — Арсений хмыкает, затем наклоняется, хватает с пола бутылку воды и делает несколько шумных глотков, заставляя горло дёргаться под мокрой кожей на каждом движении, после чего перехватывает всё ещё вопросительный взгляд и поясняет: — Знакомый здесь беспризорышей тренирует, я его иногда заменяю. — Миленько, — Антон оглядывается чуть внимательнее и глубже, даже с неким трепетом и уважением к этому месту.       Арсений смотрит на него с подозревающим хмурым прищуром и вновь привлекает внимание на себя, когда к нему подбегает один из воспитанников и звонким гордым голосом оповещает, что они закончили с разминкой. Он треплет мальчишку по макушке и говорит, что сейчас подойдёт, а сам уставляется в зелёные глаза. — Поговорим? — Потом, — отвечает Антон, провожая ребёнка до группки других собравшихся в кучку учеников, — тебя ждут. — Ты... — Иди. Я пока посижу, понаблюдаю. — Ладно, — Арсений взъерошивает макушку и, уходя к детям, время от времени нечитаемо пронзительно косится на него.       Антон на это лишь посмеивается и удобно устраивается на одном из тренажёров, опершись спиной о бетон и сложив руки на груди.       Как только Арсений хлопает в ладоши — зал начинает гудеть приглушённым эхом шагов, голосами и хлёсткими ударами по грушам. Он показывает упражнение, и детвора очень серьёзно старается повторить его стойку. Все смотрят внимательно и боятся упустить любое движение руки. Арсений треплет какого-то мальчишку по волосам и, встав рядом, показывает ему отдельно: корпус чуть ниже, кулаки ближе к лицу. За время тренировки он подходит к каждому: поправляет, указывает, направляет — делает это мягко, аккуратно и сдержанно. В его прикосновениях и голосе нет ни капли раздражения. Напротив, они бережные, как у врача, но с присущей учителю строгостью. Особенно осторожен он с самыми младшими, которые путаются в перчатках и стоят в растерянности, когда не понимают, куда поставить ногу. Подходя к ним, Арсений опускается на одно колено, чтобы быть на их уровне, и разъясняет всё заново, коротко и со спокойствием, и видно, как дети тают от этой редкой доброжелательности, не сюсюкающей и не фальшивой. С другими, чуть постарше, он уже строже — делает замечания за невнимательность, не даёт расслабиться, но всё равно держит баланс между требовательностью и уважением. Даже когда голос становится громче, в нём по-прежнему нет раздражения или злости. И во всём этом Арсении, строгом, внимательном, терпеливом, нет привычной колкости, надменности или насмешки, а дети, как по команде, слушаются его и стараются. Да даже те, кто минуту назад носился по залу как метеор, вдруг замирают, когда он говорит: «Внимание» и показывает новое движение. Потому что он говорит так, что хочется слушать.       У Антона на лице расползается полуулыбка. Такая, что бывает, когда кто-то вдруг раскрывается с новой стороны, неожиданной, ещё более очаровательной. Арсений — вечная неутихающая буря, приносящая хаос куда бы ни двинулась, здесь же, совсем иной, держащий порядок и берущий ответственность за каждый свой шаг, чёткий, внимательный, невероятно спокойный. Антон, безотрывно наблюдая за ним, чувствует, как к груди поднимается что-то нежное. Он и не знал, что тот может быть таким... Диковинная птица в незнакомой ей среде. Привычный лёд и жёсткие углы того, кем Арсений был обычно, здесь растворялись, и на их месте появлялась другая версия, ещё одна из всех тех невероятных граней, которую просто невозможно не полюбить.       Антон улыбается ещё шире, чуть наклоняет голову и смотрит на него, как будто видит впервые. Он знает, как Арсений может ломать, и не только одним своим ледяным взглядом или словом, но и тяжёлыми ударами, знает, каким тот может быть острым, опаснее наточенного лезвия бритвы, каким бывает холодным и агрессивным, однако же тут, перед детьми, он искренний, яркий, живой. Такой, каким его видеть — самая ценная привилегия.       Ребята тем временем один за другим подходят к лапам, которые Арсений держит на уровне их лиц, и выкрикивает им команды: «Слева! Снизу! Снова слева! Вдох! Удар! Не спеши! Ты не танк, легче! Работаем! Давай по новой!» Каждому он даёт короткую обратную связь, всегда по делу. Где-то одобрительно кивнёт, где-то строго поправит, но без грубости. Не ломает, как ломали его в детстве на тренировках, а аккуратно вытачивает. Один из мальчишек падает на маты, не удержав равновесия, и испуганно смотрит на Арсения, на что тот протягивает ему руку и улыбается: «Упал, значит, пытался», — говорит он, а мальчик с торчащими вихрами волос сразу же часто-часто кивает и светится. «Не бей по стене, Кирилл, она тебе сдачи не даст!» — уже через секунду ругается Арсений на взрослого пацана, тренирующего удары с помощью бетона, а потом наклоняется вниз, когда его тянет за руку ребёнок в ярко-зелёном худи.       Антон видит, как мальчуган показывает прямо на него своим маленьким пальчиком и вещает Арсению что-то на ухо, после чего Арсений выпрямляется и тоже смотрит на него, с задорными искорками в глазах, которые точно не сулят ничего хорошего.       Вот блин...

— Иди сюда, хорош любоваться, — кричит ему Арсений, подзывая к себе рукой и вызывая ребяческий яркий смех со всех сторон.       Антон прочищает горло и, отлипнув от сидушки тренажёра, к которой уже чуть ли не прирос, лениво повинуется, топая ближе к их весёлой компашке. Детвора тут же уставляется на него настороженными взглядами, как банда суровых экспертов, оглядывает с головы до ног и затихает, ожидая команды по поводу дальнейших действий от своего предводителя. — Мне тут Витек, — Арсений кивает на мальчика с гордо надутыми щеками, — сказал: «Там какой-то большой дядя на нас все время глазеет, может, тоже хочет стать ниндзя?», — снимает он завесу тайны его прихода сюда и смеётся. — Что, дед, тряхнёшь стариной?       Антон поджимает губы в улыбке и матерится про себя, смотря на него с укоризненной теплотой. — Шаст, тебе полегчает, обещаю. Как раз таки сбросишь своё это загадошное напряжение, — не унимается Арсений и тянет его за запястье к рингу. — Молодежь, свалили отсюда! — шутливо, но твёрдо прогоняет он пару оттачивающих удары парней. — У меня одежда не подходящая, Арс, — с тяжким вздохом смирения произносит Антон и без сопротивления тянется за ним, потому что Арсений полон энтузиазма словно тот же ребёнок, и отказать ему такому просто невозможно. — Про свою одежду вот вообще молчи!— драматично возмущается тот, оборачиваясь через плечо и каким-то страдальческим взглядом скользя по его фигуре. — Кто так одевается на ночь глядя, ты мне скажи?       Арсений дожидается, пока Антон перелезет через канаты, — с пластикой взрослого, который делает вид, что ему лень, хотя прекрасно контролирует каждый мускул, — после чего тоже ступает за ним на настил ринга, успокаивая: — Не переживай, мы быстро. Эй, пацанва, смотрим и запоминаем! Сейчас будет настоящий борцовский поединок!       Ребята вокруг взрываются восторженными криками, подползают ближе к площадке, устраиваясь вдоль неё, и уставляются на них выжидающими взглядами, готовые снова впитывать любое движение рук. — Ну что, Шаст, покажешь, чему научился? — дразнится Арсений, озорно улыбаясь и подпрыгивая пару раз в лёгкой стойке: — Сможешь уложить меня на лопатки, буду должен тебе желание. Не сможешь, ну... не расстраивайся, это мало у кого выходит, — он самонадеянно подмигивает.       Антон склоняет голову чуть набок, следя за его подвижным телом, а по губам у него скользит тонкая улыбка. — Хорошо, — просто реагирует он. — Тогда начинаем, — Арсений подходит ближе к нему, ухмыляясь его невозмутимому виду, а заодно снова оглядывая его прикид и осуждающе мотая головой. — Я начну первым, — он сбрасывает нахлынувшее помутнение, вновь весело уставляется в зелёные глаза и принимает начальную стойку. — Сразу предупреждаю, что поддаваться не стану, и правил нет ника... — он не договаривает, потому что Антон резко уходит в сторону, замахивается пяткой и ловко подсекает его по ногам, из-за чего он с глухим шлепком падает на спину, распластавшись на матах, как выбитый коврик перед дверью.       В зале воцаряется пауза и неловкая тишина, словно ни до кого так и не дошло произошедшее. — ОН УЛОЖИЛ ЕГО!!! — внезапно орёт один из ребят, вставая с места, и в тот же момент зал буквально взрывается от поражённых криков и дикого хохота. Кто-то пищит от восторга, кто-то бьёт ладонью по полу, на нём же и катаясь, кто-то хлопает в ладоши и присвистывает.       Арсений же продолжает лежать и нечитаемо смотреть в потолок, будто бы умоляя тот обрушиться и прикрыть его от позора. — Его победили! Охренеть! — кричат с неподдельным восторгом ребята. — Это было так круто! — по-детски восхищённо заключает тот самый Витёк, из-за которого всё и началось. — Вот это да! — Офигеть, вы видели, как он его уложил?       Антон тем временем наклоняется над Арсением, опираясь руками в колени, и с насмешливым сочувствием спрашивает: — Ты в порядке, солнце?       Тот переводит на него комично убийственный взгляд. — Я в тебя сейчас плюну, — деланно грозно предупреждает он, и Антон со смехом отшатывается в сторону, приподнимая руки в защитном жесте. — Ты сам сказал: «никаких правил», — напоминает он и умиленно глядит, как чужое лицо недовольно кривится, посылая его искать на чем свет стоит. Однако докопаться тут действительно не к чему: все было сделано в рамках правил «никаких правил», и пусть это скорее удача, нежели настоящая победа, которой можно было бы гордиться, поставленное на кон желание все равно остаётся за ним.       Антон тянет уголок губ, рассматривая все ещё лежащего на полу Арсения, ведёт глазами по его вздымающейся, почти неприкрытой груди, вниз, к плотным бедрам в легенсах, поверх которых надеты короткие шорты, и облизывается, глуша в себе желание сесть прямо на эти притягательные бедра и зацеловать их обладателя в сомкнутые раздосадованные губы. Останавливают только дети, явно не готовые к такому перфомансу.       Арсений с трудом поднимается, стряхивая с себя остатки достоинства. — На сегодня закончили, детишки, — резво говорит он, хлопая в ладони и стараясь угомонить балаган, воцарившийся от его сокрушительного поражения. — Шоу окончено, расходимся, пока я не превратил кое-кого в котлетку, и ваша детская психика не пострадала от этого зрелища.       Детвора с хохотом и громкими обсуждениями бежит к раздевалкам, а Антон, посмеиваясь, ловит на себе ехидный взгляд лазурных берегов Байкала, так и говорящий всей своей голубой радужкой: «Ты смейся, смейся, пока можешь, но знай, что мстя себя долго ждать не заставит». — Я переоденусь, и встретимся на парковке. Ты же на машине? А то я сегодня без. Подождёшь меня? — вопреки опасениям грядущей расплаты в виде обиды, Арсений ничуть не выглядит таковым, лишь слегка усталым и раскрасневшимся. — Конечно, — кивает ему Антон, на что получает такой же лёгкий кивок, после которого довольная тёмная макушка ловко спрыгивает с ринга и исчезает за дверью в коридор.       Во дворе, куда выходят окна спортивного клуба, почти не горят фонари. Плотный, серый воздух лежит на плечах, забирается под куртку, в воротник, волосы и пахнет влажно, свежо, с привкусом мокрого железа и прелых листьев. Графитово-серое небо, с облаками, будто натянутыми впритык к крышам, низко висит над горизонтом. Здание клуба выглядит достаточно современным, с аккуратной серой облицовкой, строгими вертикалями стеклянных окон и яркой неоновой вывеской, чуть мигающей от старости. Казалось, как будто кто-то чуждый воткнул эту коробку из стекла и бетона в старый, жилой квартал, где всё пропитано временем. Вокруг Антона стоят разношёрстные многоэтажки: одна — желтоватая, с облупленной краской и ржавыми балконами, другая — серая панелька с граффити на первом этаже, третья — кирпичная, с резными чугунными перилами и множеством спутниковых тарелок.       Антон прячется чуть в стороне от выхода, прислонившись плечом к холодной стене, и медленно курит, меланхолично рассматривая двор, по которому весело рассыпаются дети, словно выброшенные в небо разноцветные шарики. Оттренировавшиеся ребята вываливаются из здания группками, в шапках, худи, с растрёпанными волосами и красными носами. Кто-то смеётся так звонко, что эхо отдаётся от стен. Кто-то толкается, споря, чей удар был круче и кого хвалили сильнее. Спортивные сумки болтаются на их плечах, едва не сбивая проходящих, а один пацан, не удержавшись, нарочно врезается плечом в своего друга, и они ещё долго хохочут, убегая вперёд по дороге. Несколько ребят, пробегая мимо, машут Антону ладонью, парочка парней постарше пожимают ему руку, говоря, что он был крут, потому что до этого они думали, что самый крутой здесь Арсений Сергеевич, а тут его кому-то удалось так красиво нокаутировать. Антон только кивает и расплывается в сдержанной улыбке.       Когда он заканчивает курить, короткий бычок отправляется в железную мусорку неподалёку, а он сам застывает в некой прострации, просто стоя и дыша воцарившейся суетливой атмосферой, чувствуя, как она оставляет на коже что-то тянущее, щемящее. Этот странный вечер слишком сильно выбивается из колеи привычных будней, и он не жалеет, что решил послушать сердце и приехать. В отношении Арсения, вообще, слушать что-либо помимо него в последнее время становится всё тяжелее и тяжелее, однако больше не пугает, как раньше.       Хотя они ведь это обсуждали... Без глупостей. Без обещаний. Без «навсегда».       Просто немного тепла. Немного ночей, где никто никому ничего не должен. Просто секс и лёгкость. Он тогда даже гордился собой — разумный план, никаких иллюзий...       Антон почти дословно помнит тот разговор, когда они с Арсением стояли у подъезда после ужина с мамой. Как он сказал ему, что всё должно быть просто. Как поцеловал его губы, уверенный, что справится, и уже тогда понял, насколько промахнулся в своих ожиданиях...       Он даже не заметил, когда это «немного повеселиться» стало вечерними тренировками, без которых ему уже не спится.       Не заметил, как даже во время допросов, выстрелов, сделок — чужой яркий образ в голове оказывался важнее, чем весь бизнес, деньги и деловые партнёры.       Не заметил, когда стал мысленно рассказывать Арсению новости, даже если его не было рядом. Когда стал запоминать, какой кофе он любит, что предпочитает есть на завтрак, обед и ужин. Как ловил мельчайшие изменения в его походке, в том, как он держит голову, когда кто-то пытается его задеть, или как сжимает кулаки, когда зол.       Антон не заметил, как «немного повеселиться» стало тем, что он следит за его маршрутом по слухам и встречам, только чтобы убедиться, что тот в порядке.       Не заметил, как привычка держать людей под контролем вдруг столкнулась с чужой горделивой свободой — и как он начал считаться с его правилами, его временем, его решениями. Не заметил, когда привычка быть главой ОПГ перестала действовать в его присутствии. Когда власть уступила место вниманию — тихому, настойчивому, почти болезненному вниманию к каждой мелочи, связанной с ним.       Антон не заметил, когда стал отмечать, какое оружие Арсений предпочитает использовать, какие машины выбирает для поездок, какие методы избегания слежки у него работают лучше, какие люди имеют доступ к его улыбке, а какие удостаиваются лишь ледяного взгляда.       Но а главное, Антон совсем не заметил, когда перестал рассматривать других...       И это не произошло внезапно. Не было грома, фанфар, осознания. Просто в какой-то момент он поймал себя на том, что ждёт его сообщения так, будто от него зависит весь день...       Антон провалился не в слепую страсть, как ожидал, это было бы проще, он провалился в самого Арсения. И ему уже не хочется «просто». Лёгкость для него перестала быть целью. Теперь хотелось остаться...       Правила, которые они придумали, больше не работают. Антон сам их нарушил — своими чувствами. И назад не откатиться. Потому что назад — это опять делать вид, что сердце не ускоряется, когда Арсений смеётся...       Невозможно вернуться в прошлое. В прошлом у него нет такого замечательного Арсения...       Подождав на улице ещё немного, Антон не выдерживает своих оглушающих мыслей и идёт обратно в здание, смотреть, какое из зеркал не отпускает его высокородного павлина. Он минует затемнённый узкий коридор, затем спортивный зал и открывает двери к помещению с тремя раздевалками, уже со входа улавливая голос Арсения, который, очевидно, разговаривает с кем-то по телефону. Антон уже было хочет зайти внутрь маленькой светлой комнаты, но как вкопанный замирает возле деревянной рамы от услышанных слов, видя в отражении длинного зеркала в пол чужой силуэт, сидящий на жёлтой лавке и устремлённый корпусом вниз.       Арсений двумя пальцами зажимает переносицу и жмурится, не в силах ничего поделать со своим скачущим от раздражения голосом. — Нет, вот только не надо приезжать, ёб твою мать! Я тебя умоляю! Серёжа, как всегда, слишком сильно драматизирует. Языки бы им с Кристиной поотрывать. Это был обычный обморок... Кто сказал, сердце остановилось? — деланно шокировано вспыхивает он, когда Власов в трубке взрывается благими матами. — Так! Успокойся! Ладно, ладно, спокойно! Всего на тринадцать секунд, подумаешь, — Арсений неловко стряхивает с брюк какие-то пылинки, слыша проклятия на разных языках в свою сторону, но уже через мгновение куксится как от лимона. — Ой, блять! Вот не надо только приплетать сюда и это! Это вообще разные вещи!       Он трёт пальцами глаза, а затем проходится беглым взглядом по своему отражению в зеркале, суматошно ища в голове, что ответить Денису на приплетённые галлюцинации, и вдруг каменеет на месте, увидев в стекле бледную и страшно угрюмую фигуру Антона, словно тот кошмар, затаившийся на пороге сна. Лицо у него неразборчивое, но уже по тому, как тот дышит, как смотрит, становится ясно: всё слышал и понял. — Я тебе попозже перезвоню... — еле сглатывает вязкую слюну Арсений и, несмотря на истерику в динамике, сбрасывает вызов. — Антон... — хрипит он и встаёт. — У тебя останавливалось сердце? — Антон смотрит на него так, как ощущалась бы холодная мокрая ткань, прилипшая к коже, от чего по спине даже проносится вибрация и в горле начинает саднить от волнения. — Нет... Нет, ничего такого, — как можно невозмутимее говорит Арсений и приподнимает вверх ладони, делая осторожный шажок вперёд, будто Антон дикий кот, который вот-вот набросится на него и укусит, и которого нужно срочно успокоить. — Обычный обморок, только и вс... — Блять! Не ври мне! — так громко и грубо рявкает Антон, взмахнув рукой, что Арсений от неожиданности вздрагивает и замирает на месте, боясь даже моргнуть, только взволнованно и поражённо смотрит, как метаются по его лицу чужие глаза. — Когда это случилось? — Антон... — Арсений всем своим видом и голосом старается того успокоить, унять бушующее раздражение, однако где-то там на заднем плане всё равно чувствует, как в буквы прорывается отрезвляющая строгость, — послушай... — Когда, Арсений?! — Антон его решительно слушать не хочет, твёрдо напирает, а на лице у него вместо злости вдруг проступает болезненная паника, брови оказываются сведены, и в глазах перекатывается дрожащая потерянность.       Арсений долго вглядывается в его лицо и тяжело выдыхает, понимая, что, продолжив упираться и врать, сделает только хуже. — Когда ты поставил мне ультиматум, и я пришёл в тот бар, где были вы все... — тихо говорит он и, преодолевая сопротивление внутри, вносит окончательную ясность: — Сразу же после твоего ухода. — Господи... — Антон отшатывается назад и сползает по серым железным шкафчикам на пол, как подстреленный, роняя лицо в ладони и ненавистно шепча сквозь них: — Какой же я тупой, блять, идиот... — Глупости какие! Антон... — Арсений морщится и тут же опускается рядом с ним на колени. Он осторожно убирает его руки от лица, боясь окончательно растревожить то, что и так трещит по швам, и сердце пронзает тысячью иголок, когда он находит тусклые зелёные глаза, настолько потерянные, разбитые и опечаленные, словно их обладателя обвинили во всех смертных грехах всего человечества разом, и тот лично не кормил и не поил его всё то смутное время. — Послушай, — Арсений обхватывает рукой чужой дёргающийся от эмоций подбородок, поглаживая его подушечками пальцев, и говорит непреклонно серьёзно: — ты ни в чём не виноват. Так нужно было... — Что нужно было, блять?! Умереть?! — отчаянно злится Антон, но не двигается, только во взгляде, устремлённом прямо на него, пляшет свирепая гроза непонимания и осуждения. — В каком-то смысле, да, — Арсений не может сдержать иррациональной кроткой улыбки. Он обхватывает его горячее лицо двумя руками и, наклонившись, мягко прикасается губами к скуле, следом к щеке, носу, уголку губ.       Бережное внимание и трепетная забота Антона всегда его смущала, а такое бурное беспокойство и подавно заставляет всё внутри клокотать и плавиться, как масло на жарком песке. Потому что ему на него не всё равно. — Моя жизнь в своей нескончаемой боли достигла своеобразного апогея, и тело таким образом справилось с ним. Это была перезагрузка, — спокойно и мягко поясняет Арсений, заглядывая во всё ещё мрачные бушующие леса печали и недоверия перед собой, — тяжёлая и мучительная, но она стоила всего того, что я сейчас чувствую и чем живу. Так что не смей думать, что в этом есть хоть капля твоей вины, наоборот, ты стал моим спасением. — «Спасением»? — хмыкает Антон с такой горечью, словно глотнул уксуса, и мотает головой, силясь вытрясти из себя его слова. — Если бы я тогда не наговорил тебе всякой хуйни, ничего бы не случилось, — он настойчиво пытается уйти от прикосновений, подавшись корпусом в сторону. — Случилось! Случилось, — Арсений не даёт ему отстраниться, дёргает к себе обратно, снова хватая за подбородок и заставляя посмотреть в глаза, не позволяет закрыться и спрятаться от себя в паутине вины, — только в каком-нибудь другом месте, где бы никого не оказалось рядом... — Перестань, блять! — страдальчески кривится Антон от одной этой вероятности и уводит голову вбок, хмурым взглядом впиваясь в коричневый паркет. Наверняка, если бы там оказалась яма, он бы в неё рухнул. — Прости, — Арсений вздыхает и поджимает губы, не в силах видеть его таким. Он тщетно пытается сложить из хаоса паники внутри себя хоть одну ясную мысль, но у него ничего не выходит.       Повисшая звенящая тишина между ними в этот раз совсем не защищает, а предаёт.       Это он, дурак, виноват, если бы не разговор с Власовым, то правда бы никогда не вышла наружу, а теперь он должен смотреть, как Антон корит себя за произошедшее, за которое он сам, наоборот, ему безмерно благодарен. Тому не за что себя ненавидеть, и он не знает, как донести эту правду в чужую голову. — Антон... — зовёт Арсений в раскаянии, но тот только бессильно прислоняется макушкой к дверце шкафа и закрывает глаза, явно не намереваясь разговаривать. Остаётся лишь вздохнуть, подползти к нему ближе и сесть рядом, касаясь своим плечом его, после чего молча уставиться в зеркало впереди, давая время устаканить это признание.       Над потолком горит длинная стеклянная лампочка, и её хочется приглушить, чтобы свет не так ярко окутывал комнату, как безжалостный прожектор в допросной, где ни на один вопрос не находится ответа или голоса, чтобы сказать его вслух. В идеале можно вообще её выключить и дать ночи укрыть их уставшие тела от всего плохого, укутаться в темноту, в которой нет ни взглядов, ни боли, ни обжигающей правды. В коридорах и в зале непривычно тихо, шумит только одинокий сквозняк, просачивающийся сквозь щели и холодящий лодыжки. Арсению эта тишина не нравится. Она спокойная, но отчуждённая, обречённая какая-то, а может, это всего-навсего его внутренний мир сейчас так ощущается в груди, потому что Антон хоть и рядом, но мыслями где-то слишком далеко. Там, куда ему не добраться, и где, возможно, уже нет места для кого-то ещё, а без него всё в секунду становится холоднее, и Арсений ёжится, ощущая, как во вроде обогреваемом батареями пространстве становится невыносимо зябко. По телу даже проходится какая-то мелкая короткая дрожь, отдающая вибрацией в прижимающееся плечо Антона, который после поворачивает к нему голову. — Пошли отсюда, — чуть раздражённо говорит он, шмыгнув носом, видно, тоже почувствовал это странное изменение температуры, и поспешно поднимается на ноги. Кажется, хватается за первую возможность уйти. От него, от этого разговора, тишины, всего. — Это конец? — Арсений задерживает дыхание, как перед ударом. Он не встаёт и не смотрит на него, но старается звучать ровно, чтобы не вызвать к себе жалость и не повлиять на решение.       Возможно, для Антона это всё окажется слишком. Это вот всё, что происходило с ними в последнее время. Тот ведь даже про галлюцинации ещё не знает... На кой чёрт он ему такой больной сдался? И Арсений сейчас задаёт этот вопрос не потому, что действительно видит их конец, а потому что хочет дать возможность ему уйти, возможность выговориться, сказать всё, как есть, и сделать решающий ход.       Шах и мат.       Арсений даёт ему выбор, понимая, что мог стать слишком тяжёлой ношей. Так просто надо, а он привык делать, не глядя на чувства, хоть они и ломят рёбра от страха, что в этот раз выбор будет сделан не в его пользу. — Какое, нахуй, «это конец»? Это только начало, блять! Я тебе такую лекцию прочитаю, что ты в следующий раз сто раз подумаешь, прежде чем собираться умирать, — саркастично грозно огрызается Антон, очевидно прячась за этой нервозностью, и тянет его за рукав серой куртки. — Вставай, а то сейчас задницу себе отморозишь! — Я не это имел ввиду, — Арсений не даёт отвести тему и плавно выпутывает руку из его хватки, не отталкивая, а прося возможность быть услышанным.       Им надо поговорить. Пусть ему и самому страшно до обливающихся холодным потом ладоней, до оцепеневших пальцев, до безотчётной дрожи в животе. Надо уже в конце концов обсудить то, что происходит. Настал этот тревожный момент, которого он так долго и упорно избегал, меняя на телесную близость и думая, что когда-то и где-то всё само решится без его участия, как по волшебству. Вот только чудес не бывает, и они оба далеко не оптимистичные Алисы, готовые к приключениям. У Арсения с любовью и отношениями всё неоднозначно, запутано, перепутано, и колючие перекати-поле уже крепко обосновалось в сердце, никого туда не подпуская, пока вдруг, внезапно, посреди этого беспощадного терновника не пробился цветок. Хрупкий, нежный, очаровательный. Теперь у него есть Антон. И это пугает. Это ужасает до чёртиков. Потому что Арсений привык, что когда ему дают что-то настолько хорошее, что и в чудеса поверить не жалко, это так же быстро и жестоко забирают. Да ещё и гадкое предчувствие внутри... Оно никуда не делось, до сих пор там и до сих пор давит, ещё с того времени, когда он рвал на части сводки, расклеенные по всей стене, и думал, что отпустил прошлое. Однако странное липкое предчувствие грядущего хаоса всё же осталось и время от времени напоминает о себе. Особенно в моменты, когда всё идёт хорошо, словно бы предупреждая: «Не привыкай».       Антон пару секунд стоит на месте, как вкопанный, хмуро и сложно глядя на него, а затем с какой-то грузной обречённостью присаживается на скамейку или, скорее, падает на неё прямо перед его лицом. — Я прекрасно понял, что ты имел ввиду, — тускло говорит он и замолкает, взволнованно перебирая разномастные кольца на длинных пальцах. Голова его опущена вниз, а взгляд застывает в одной точке на полу, как наконец застывают и искусанные за это время губы. — Как-то всё... в последнее время... сложно. — Да. Очень, — тихо подтверждает Арсений и прислоняется макушкой к шкафчикам, прикрывая глаза, потому что ожидание приговора невыносимо.       Давай. Стреляй же. Ну. Пока я перед тобой и позволяю.       Антон коротко прочищает горло, будто бы что-то хочет сказать, но так и не решается, поэтому только вздыхает, встаёт и отходит к маленькому грязному окошку, рассматривая через него огрызок луны. — Ты... — начинает он отрешённо, не своим голосом, хриплым, низким, обрывается и продолжает через пару секунд: — ты хочешь закончить все? — Я? — Арсений тут же поднимает на него изумлённый взгляд, поперхнувшись воздухом и закашлявшись.       Он, оказывается, кинул не палку, а бумеранг, который прилетел ему в лоб. Или как это так всё в его сторону неожиданно перекрутилось? Однако ещё больше поражает Антон, который в ответ пожимает плечами так, будто уже готов к «да». Как будто ожидает его. — Не даёшь больше положенного, ничего о себе не говоришь, отмалчиваешься вечно, всегда где-то далеко и с кем-то... недалёким, избегаешь лишних встреч, обсуждений, разговоров, не хочешь оставаться на ночь... — голос Антона ровный, но в нём дрожит что-то едва уловимое, очень похожее на обиду. — Я не «не хочу», — насупившись, перебивает Арсений и кутается поплотнее в куртку, скрещивая руки на груди. — Какого хуя происходит тогда? — спокойно, но слегка взволнованно спрашивает Антон и снова перемещается к скамейке, садясь лицом к нему, расставляя ноги и сцепляя пальцы в замок между ними. Он смотрит прямо и выпытывающе, не намереваясь отступать, но и не давит, скорее просто не отпускает. — Скажи честно, для тебя всё это до сих пор не серьёзно? Что, вообще, между нами творится последнее время? Я идиот, да, если теперь хочу, чтобы мы были вместе, не как те, кто просто трахаются, а что-то большее... — Ты предлагаешь серьёзные отношения? — удивлённо спрашивает Арсений. Сердце в груди встряхивается, срывается с места и теперь носится по рёбрам, как испуганная птица, а по спине бегут мурашки, не от холода - от осознания, что они говорят не о конце, нет, они у самой черты начала. И именно это пугает ещё сильнее. Они ведь хотели просто развлечься... — Да, — тут же твёрдо кивает Антон, — предлагаю. Похер, что я говорил когда-то там. Хочу встречаться. И чтобы по-настоящему. Со всеми, сука, вытекающими. Чтобы как у нормальных людей, и без всяких там этих... — он смешно кривится, — полупокеров, которые вечно около тебя крутятся и которых в отличие от меня вниманием ты не обделяешь.       Арсений пару секунд заторможенно смотрит на его обиженное лицо, упрямое, со слегка недовольным взглядом и чуть вздымающимися от несправедливости плечами, и начинает тихо смеяться, шокированно приподнимая брови и крутя головой из стороны в сторону. Да уж, этот человек не перестаёт его удивлять. Всегда, когда у них всё держится на шаткой грани, тот ломает выстроенную систему и логику, уничтожает её своими словами, как ничего не значащие пылинки. Рядом с ним даже самые объективные сомнения начинают сомневаться в своей объективности.       Антон каждый раз, когда кажется, что всё вот-вот рухнет, берёт и переворачивает этот чёртов мир и его понимание. — Ты, я так понимаю, этого не хочешь? — Шастун его веселья не разделяет, смерив смурным взглядом, — просто скажи мне, блять, правду. Я не хрустальный, не сломаюсь. Лучше сейчас, чем когда я... Когда уже будет больнее. — Антон, — Арсений стирает с лица нервную улыбку и встаёт с места, кряхтя, — пойми... — он поправляет куртку и отряхивает штаны от тонкого слоя пыли, растягивая мгновения, потому что правда, которую он хочет сказать, не та, что даётся легко, — я немного... опасаюсь... Дай мне ещё времени, чтобы привыкнуть к новой жизни и к тому, что всё идёт хорошо, что больше не нужно быть всё время наготове, ладно? Для меня это... незнакомое и пугающее чувство. — Чего ты опасаешься? Меня? — Антон не встаёт, только смотрит на него грустно снизу вверх, задрав голову. — Тебя... — Арсения от его этого тоскливого взора пробирает до самых кончиков пальцев, и он старается говорить как можно мягче и вразумительнее: — всех, с кем здесь познакомился, того, что между нами. Чувств, в общем... Чёрт, я не знаю... — он подавленно усмехается, глянув в белый потолок, — просто изо дня в день пытаюсь себя убедить, что вас всех в один момент не заберёт какой-нибудь страшный злой дядя.       Антон тут же морщится, с точностью до одного понимая, о чём идёт речь. Брови его надламываются в сожалении, и он тянет его за бёдра к себе, крепко обнимая руками вдоль талии и прижимаясь щекой к животу. — Прости, — шепчет он, зажмурившись, — я снова идиот. Прости. — Нет, это я идиот, — Арсений обвивает руками его плечи, протяжно выпуская воздух всей грудью, где сотрясающей лавиной облегчения растекается трепет, и напряжённые мышцы так же протяжно выдыхает вместе с ним, расслабляясь в чужих правильных руках. — Лучше бы я тебя вообще не мучил всем этим. А насчет... сердца... Ты ведь рискнул, поддался чувствам и пустил меня в свой привычный мир, так что я тоже должен был чем-то рискнуть, иначе это было бы нечестно. Я должен был сделать свою ставку. — Нет, вот лучше, блять, помалкивай! — Антон резко отрывается от его горячего торса и вздергивает вверх голову, смотря предупреждающе и сурово, — не смей мне больше говорить такой хуйни, понял? Иначе я точно поседею с тобой раньше времени. — Он встаёт, показательно дергая подбородком в сторону выхода, и подталкивает его за талию. — Достаточно того, что я и так в вечном перманентном ахуе с твоих историй. — Ну, пепельный блонд вполне тебе подходит, — Арсений останавливается у дверей, чтобы выключить свет, и идёт следом за ним по коридору. — Мне тогда понравилось. — Правда? — удивляется Антон, снова цепко хватающийся за его талию и направляющий вперёд, как будто тот без его помощи не справится. — Да. Было, конечно, немного непривычно, но тебе подошло, — рассуждает Арсений, чуть не споткнувшись о валяющуюся на полу гантель, которую ему приходится поднять и положить на место. — Хотя твой природный цвет волос мне всё равно нравится больше, и было даже слегка жаль, что ты тогда от него избавился. — Он осматривает спортивный зал, убеждаясь, что всё в порядке и никто ничего не забыл. — Не думал, что тебе тогда было дело до моих волос, — Антон дожидается, пока тот погасит все лампы, после чего галантно придерживает ему дверь на улицу. — И я, — хмыкает Арсений и закрывает помещение на ключ. Ветер тут же обрушивается на него со всего размаху, кусает за щеки и нос, обнимает зубастыми морозными щупальцами грудь и заставляет всё же застегнуть замок на куртке.       Застёжка цепляется за нитку, и он пару секунд с ней возится, не глядя под ноги, шагая вперёд, а когда поднимает глаза, то поражённо застывает, смотря, как Антон подходит к сверкающему в лампочном свете мотоциклу. Притяжение земли внезапно увеличивает свою мощь отдельно на челюсть, и Арсений даже на какой-то миг теряет дар речи, потому что зрелище перед глазами не из лёгких. Теперь становится кристально понятно к чему этот сногсшибательный брутальный прикид, выглядящий как живое воплощение греха, и от одного вида которого в зале у него текли слюнки и невозможно было сосредоточиться на тренировке. Глаза то и дело скашивались на мелькающую в поле зрения красную байку, будто сшитую из огня, плотную черную кожу, элегантные цепи и массивную подошву, а в голове мелькали одни лишь пошлые непристойности, за которые Арсению было невыносимо стыдно — бегающие вокруг дети даже не подозревали, какой он извращенец. — Мы... — он возвращает себе артикуляцию, подходя вплотную, — поедем на этом? — Да, а что? Боишься? — Антон улыбается с уже знакомым нахальством, красиво перекидывая ногу через своего железного монстра и усаживаясь верхом, а Арсений внутренне воет от в миг разлетевшегося по телу жара. Ох, если бы не людное место, он бы уже точно стоял голый. — Хотя нет, дай угадаю, золотому мальчику такое слово тоже не знакомо, верно?       Арсений закатывает глаза и мелодично посмеивается. После той встречи с Цыганом, которому и принадлежала эта фишка так его называть, Шастун, словно маленький ребёнок, перед которым нечаянно ругнулись матом, не упускал ни одной возможности обозвать его этим прозвищем. — Тебе так понравилось, да? — снисходительно улыбается он, — вот уж старик услужил. — Понравилось, а тебе нет? — в глазах у Антона тепло как от костра, и он не отрывается от его лица, ловя каждый изгиб улыбки на губах. — Не знаю, — задумчиво тянет Арсений, проводя пальцами по серебряной ручке мотоцикла, — от тебя это просто по-другому звучит... Будто бы я какой-то пафосный сынишка родителей богатеев, а Цыган меня так называет, потому что у них там и так всё в золоте, и я для него такой же золотой и дорогой, — проговаривает он почти по-детски важно и гордо.       Антон тепло фырчит, жмурясь. — Как скажешь, солнце, но для меня ты тоже дорого обходишься, — говорит он и тут же получает пинок в плечо. — Ничего, уж ты то точно не обеднеешь! — нагло заявляет Арсений, после чего усмехается и, смотря на него с рассыпанным ворохом озорных искр в глазах, быстро оглядывается по сторонам. Убедившись, что от непрошенного внимания их скрывают спящие вокруг машины, он перекидывает ногу через железное тело и садится лицом к нему, сразу же запуская руки вдоль его талии и дёргая на себя. Смотрит почти плотоядно, завороженно и сжимает его горячие бока в пальцах. — Какой же ты, конечно... Блядский пиздец, Антон. И на что ты только рассчитывал всем вот этим? — он ведёт руками выше, цепляет полы кожаной куртки и снова дёргает на себя, почти вжимая в свои губы, но оставляя рваный миллиметр, которым ни надышаться, ни насладиться. Играться нет сил и терпения, но он был бы не он, если бы отказал себе в удовольствии чуть-чуть подразниться.

— На твоё самообладание, — довольным котом мурлычет Антон, опуская глаза вниз и, кажется, словно задерживая дыхание от этой искромётной близости и сильных рук, сжимающих тело. — Можем организовать все твои непристойности прямо здесь, — шутит он и не выдерживает, пошло проводя языком по его губам, после на них же жарко выдыхая.       «Научил на свою голову», — думает Арсений и страдальчески мычит. Пока контроль окончательно не уплыл за буйки топиться, он вновь осматривается по сторонам. — Пожалуй, организую это в своей фантазии, — с тяжким вздохом выносит он вердикт и чуть отстраняется корпусом назад, заприметив проходящих недалеко по аллее из голых ив компанию подростков. Надо бы как-то разлепиться, пока их кто-то не увидел. — Что, испугался, что нас кто-то увидит? — читает мысли Антон и прослеживает его взгляд, обернувшись, — а я думал, что ты ничего не боишься, — он продолжает над ним подшучивать, обхватывает его бедра пальцами и гладит ими с напором до самого паха, вновь приближаясь к лицу и распахнутыми губами еле касаясь контура подбородка. — Я и не боюсь, я переживаю за моральное состояние окружающих, — елейно отвечает Арсений и коварно ему улыбается, наклоняется ближе и соблазнительно шепчет в губы: — ведь ты даже не представляешь, что я хочу с тобой сделать... — Я заинтригован, — Антон приподнимает брови, зачёсывая ему выпавшую прядь обратно за ухо и поглаживая там же. — Может, бояться и правда нужно мне... — Определенно, — отзывается Арсений, загадочно ухмыльнувшись, и Антон добровольно сдаётся, в следующую же секунду прямо в улыбке прижимаясь к нему губами.       Поцелуй выходит недолгим, так как в любой момент их может кто-то застать врасплох, а прикинуться друзьями в таком положении на мотоцикле вряд ли прокатит, но зато трепетно нежным и достаточно глубоким, чтобы оба почувствовали нарастающее возбуждение внутри. — Кстати, насчёт фантазий, — Антон первым разрывает касание, отстраняясь и ласково, опьянённо смотря на него, — могу организовать их доставку к тебе домой. — А курьер идёт в дополнение? — щурится Арсений, наклоняя голову на бок и закусывая губу. — Только если за отдельную плату, — дёргает бровью Антон, смотря на него с неким вызовом в темно-зелёной радужке. — Согласен! — сразу же уверенно отвечает Арсений, хватает его за байку и дёргает на себя, снова ловя в захват губ.

Словно Бонни и Клайд

готовы убивать за эту жизнь,

Которая мне подарила тебя.

      Он чувствует, как по коже несётся сладкая мелкая дрожь, от плеча до запястья, от живота до самой макушки, как будто его приласкал ток, а всё тело резонирует от одного только чужого взгляда. Если бы не упирающиеся ручки мотоцикла в спину, он бы точно грохнулся назад, ничком, прямо на мокрый грязный асфальт и как дурачок лежал бы на нём, с глупой улыбкой на всё лицо смотря на беззвёздное далёкое небо, и плевать бы ему было на то, как там на него косились бы окружающие. Внутри вихрь эмоций и все они слишком приятные, дурманящие, клокочущие, как первое выпитое залпом шампанское. Как желанный поцелуй, от которого немеют губы. Как исполнившаяся мечта, у которой не было права на существование. Как ощущение ног, опустившихся в тёплое море, до которого добирался неделями. И нет ни единого шанса не поддаться этой новой всеобъемлющей волне.       Оказывается, вот что такое влюблённость...       Не стихи, не киношные метафоры, не слащавые строки в чужих книжках — а эта живая вибрация в теле от одного лишь нахождения рядом с правильным, своим человеком. Арсению одновременно хочется смеяться и плакать, крепко обнимать и целовать Антона до онемевших губ, хватать его за ворот куртки и прятаться в шее, зарываться носом в кожу, дыша его запахом, как кислородом, и не отпускать никогда. На мгновение даже слабо мерещится, что если Антон сейчас скажет хоть что-то серьёзное, хоть что-то не игривое и не в шутку — Арсений окончательно расклеится. Потому что он, чёрт побери, кажется, наконец нашёл своё место. Ни один угол на этой огромной удивительной планете за всё время обречённых скитаний не принял его, не нашёл для его разорванной души укрытия... зато это сделал Антон. Он неожиданно впустил его к себе, когда силы были уже на исходе, и стал тем самым домом, которого у Арсения почти никогда не было.

Ты - мой ангел во плоти.

И расправили крылья - лети.

      Чувства внутри впервые не хочется контролировать. Не хочется от них ограждаться и пытаться сохранить лицо. Ему хочется просто быть, упрямо, на зло всем ураганам и потерям, рядом с Антоном, на этом диком железном звере под тёмным небом, среди мокрых улиц и запотевших фар. Арсений согласен на всё, только чтобы эти потрясающие чувства никуда не уходили. После нескончаемой боли, тянущейся за ним по пятам, они кажутся спасительным лекарством, затягивающим незажившие раны и рубцы прошлого. Они кажутся рассветом в мрачной безжизненной пустыне отчаяния, развернувшейся с годами посреди холодного сердца. Рядом с Антоном каждый вдох — словно первый после долгого удерживания воздуха.       Арсений никогда не любил, но теперь понимает, что «никогда» ненавидит «не», как и «всегда» не любит «обещания».       «Жизнь делает людей жестокими, и только другие люди помогают жестокости стать мягче. Если у тебя есть такой человек, позволь ему помочь тебе стать мягче, не отталкивай», — вспоминает он слова Кристины, когда они распивали у неё дома бутылку мартини и говорили обо всем на свете до самого утра.       Он больше не оттолкнет.       Город идёт навстречу густым бешеным потоком, так и норовящим унести с собой, асфальт под колёсами отливает влажным блеском, фары машин впереди рассыпаются на блики, отражаясь в лужах, где-то на перекрёстке мелькает жёлтая реклама аптеки, огни светофоров, а где-то в окне пятиэтажки тлеет синий телевизор — один среди десятков тёмных рамок. В этой мгновенной, ускользающей картине огромного мегаполиса — целый живой мир, но они вдвоём оказались словно вне его, между гранями, на той тонкой линии, где перестаёт существовать всё, кроме собственного дыхания. Ощущение адреналиновой свободы и скорости ударяет в голову, осыпается звенящими стружками внутрь и щекочет кожу, заставляя улыбаться. Прижимаясь всем телом к Антону, доверяя ему и считая пальцами стук его сердца, Арсений думает, что никогда ещё не чувствовал себя таким счастливым.

Я готов быть твоим

ветром попутным

      Кажется, что бушующая реальность стихла, и остались только они, дорога, скорость и гулкое дребезжащее понимание, что вот так — хочется жить. И если бы существовала вероятность, что, закрыв сейчас глаза, он их больше никогда не откроет, то пусть это будет последним, что он увидит и почувствует.

Приручи мою душу, я прошу тебя

Послушай сердца зов

Ты все, что мне нужно.