Верни мне душу

      Машина глухо урчит, продираясь по разбитой просёлочной дороге, ведущей прямиком к «Чёрному хутору». Колёса месят мокрую землю и подбрасывают грязные комья, а лес по обе стороны стоит чёрным частоколом — безликий, сырой, пропитанный туманом, таким густым, что кажется, царапающие время от времени по крыше ветки, напоминающие застывшие руки, специально тянутся, чтобы остановить, перехватить, сплестись в крепкий узел и не дать проехать дальше. В этих трущобах само время застывает — даже ветер не решается шуметь слишком громко. Только редкие листья, сорвавшись с облетевших ветвей, лениво падают на капот, и дворники хладнокровно смахивают их в сторону.       Становится понятна ещё одна причина, почему сюда никто не суётся.       Антон ведёт машину почти на автомате. Он не заостряет своё внимание на чём-то конкретном, да и дорога не требует слишком большой внимательности, как в городе, поэтому можно немного уйти в размышления. Тем более что внутри у него всё гудит, как натянутый кабель под током. Мысли, одна тяжелее другой, бродят в голове одинокими голодными волками в поисках добычи и мест, куда можно укусить побольнее. Он вспоминает лица своих людей из «Союза» на вчерашнем собрании — обеспокоенные, хмурые, недовольные. Все говорили ему одно и то же: «Держись нейтралитета, Шастун, не лезь в этот порочный круг». "Коллеги" настойчиво просили оставаться в стороне и не ввязываться в историю с убийством Марьянова и назревающей бойней между наёмниками и киллерами, ведь это пока никак его не касается, наоборот, будет даже лучше, если те друг друга в этом конфликте порешают.       Вот только они не понимают, что круг давно сомкнулся и выхода из него уже нет ни для кого. Криминальные дома не смогут просто стоять и смотреть, как город тонет в крови, потому что рано или поздно она переберётся на руки каждого из них.       От страха Антон давно отучился — вместо него осталось лишь настороженное равнодушие, такое, когда уже смирился с тем, что, заигравшись в тьму, можешь в любой момент умереть, и ничьей вины в этом не будет. Странное состояние, на самом деле, но он уже свыкся с ним, принял и даже обратил в выгоду, по крайней мере так казалось, пока в какой-то момент он не поворачивал голову, не натыкался на профиль Арсения, безучастно рассматривающего что-то за окном, и не понимал с особой ясностью: боится.       Потерять всё, что они построили, потерять его — до чёртиков боится.       На горизонте, прямо перед лобовым стеклом, висит густой свинцовый закат. Красное солнце упирается в облака, как в стену, окрашивая их ржавыми потёками. Словно само небо истекает кровью.       Это зрелище кажется даже каким-то символичным.       Грядёт новый год, а за ним — что-то нехорошее, громадное и медленно волочащее свои искорёженные планы, обязательно вскоре разрушающие всё, что было создано. И небо словно знает об этом, но молчит, заранее выражая свою боль всполохами багрового красного на затихающем солнце.       Антона это тревожащее чувство не покидает. Что-то надвигается, и это что-то опаснее всего, с чем он когда-либо сталкивался.       Он убирает одну руку с руля и достаёт из внутреннего кармана куртки пачку сигарет. Пальцы у него чуть дрожат от внутреннего напряжения, накопленного за последние невесёлые дни. Он щёлкает зажигалкой, и тёплый огонёк выхватывает из полумрака резкие черты его лица, отразившиеся в стекле, а ещё, в нём же, Антон видит тяжёлый взгляд человека, которому в последнее время слишком многое пришлось решать. Он не помнит, чтобы когда-либо ещё был на такой грани.       Ночью он усиленно думал обо всем происходящем и как это можно исправить, и пришел к бессмысленному выводу, что раньше было намного проще... До войны с Белым, до проекта Балабанова... До главного — появления Арсения.       Арсения, который, как ни крути, перевернул его жизнь с ног на голову. Не вражескими действиями — просто самим фактом существования. Арсений принёс с собой то, чего Антон не умел учитывать в своих схемах жизни — непредсказуемость. С ним он начал действовать не по разуму и расчёту, а по чувствам, и это было заведомо провальной идеей, потому что криминальный мир любые эмоции, кроме страха, презирал и уничтожал, как костёр мелкие щепки. Однако вопреки всем предостережениям и угрозам — остановиться, к сожалению, тоже уже было невозможно.       Фатальная встреча — фатальная связь — фатальные последствия.       Раньше Антон жил по выверенным законам, играл по определённым бандитским правилам, установленными авторитетами, в том числе и им самим, имел чёткие границы своих действий и знал, какие будут последствия неправильного выбора. Сейчас же всё изменилось настолько, что голова идёт кругом.       Власти стало много. Влияния тоже. Границы расширились. Зона ответственности увеличилась втрое. Врагов стало меньше. Территории больше. Люди приходят к нему за работой. Ему доверяют, его слушают, его боятся, за ним идут. Он уже не просто лидер одной из множества ОПГ, имеющий деньги и репутацию, чтобы контролировать какие-то части криминальной жизни города. Теперь он человек, от решения которого зависит судьба этого самого криминального мира, потому что выше уже не прыгнешь. Антон должен это учитывать. Теперь он обязан брать в расчёт эти изменившиеся обстоятельства, принимая хоть какое-то мало-мальски значимое решение.       Всё превратилось в вязкий туман, в котором ты идёшь на ощупь и не видишь дальше вытянутой руки.       Каждое действие имеет последствия. Риск равно прибыль либо потери — такой тактики он придерживался раньше. Раньше он знал: ошибёшься — получишь пулю. А сейчас ошибка — это не смерть, а медленное расползание власти между пальцами. Теперь люди ждут от него не силы, а холодного расчёта и жестокого ума. Любое его слово будет отзываться эхом, любое решение будет тянуть за собой сотни судеб.       Никаких больше поблажек, потому что они все будут стоить чьих-то жизней.       Антон думал всю ночь и понял, что если он хочет как-то помочь Арсению, то должен сделать это таким образом, чтобы самому получить из этого хоть какую-то выгоду. Он не может просто взять и легкомысленно броситься в войну с наёмниками Марьянова, не задумываясь о последствиях и о том, чем это для его группировки чревато. Раньше ещё, с натяжкой, но мог, сейчас же нет. Теперь он не один, за ним стоят все остальные криминальные лидеры, и ему самому не страшно умереть за то, что он считает важным. Ему страшно подставить тех, за кого он отвечает, потому что если он всё же решит развязать войну, у других не останется выбора, как пойти за ним следом. Вот только Антон не сможет нести тяжёлое бремя совести, заставляя их идти умирать, когда был другой выход, более простой, тот, где Арсений мог просто покинуть город и больше не нагнетать и так шаткую обстановку тёмного мира. Это Антон хочет оставить его здесь, рядом с собой, другие не должны расплачиваться за эти запретные чувства.       Во мраке не было, нет и никогда не будет места любви. Хотя это и противно признавать, но в чём-то Суханов был прав, лишая своих подопечных чувств. Без слабостей — мала вероятность ошибок.       Антон, чувствуя горечь теперь уже не только на языке, но и где-то там, куда не достаёт сигаретный дым, глубоко затягивается. Он приоткрывает окно и наблюдает, как ветер тут же вырывает часть дыма наружу, разбросав его по дороге. — Ты нервничаешь, — Арсений неохотно отлипает от стекла, в которое задумчиво уставился на протяжении всей поездки, и поворачивается к нему, а Антон лишь вопросительно выгибает бровь. — Ты за час курил четыре раза. Это пятый. — Всё нормально, солнце, — уверяет Антон, приободряюще улыбнувшись ему кончиками губ, и отворачивается, чтобы выплюнуть ядовитый пар в окно. Он затягивается последний раз и выбрасывает окурок на дорогу, где ветер подхватывает тонкую палочку, а искры от неё мелькают и исчезают в темноте.       На самом деле из нормального нет уже ничего, и вчерашний вечер тому подтверждение. Хотя по Арсению и не скажешь особо, что произошло что-то из ряда вон выходящее, словно для него такие вещи — скучная обыденность. Тот только если отстранён чуть больше обычного, витая в глубоких мыслях, и наверняка, о том, как исправить своё шаткое положение.       Антон, если честно, немного боится того, что происходит в чужой голове. Он уверен, что там, как всегда, бродит что-то сумасшедшее, какое-то слишком кардинальное решение для сложившейся ситуации, которое закончится хорошо для всех, кроме самого Арсения. Поэтому Антон старается придумать выход первым, и это, по сути, битва за их дальнейшее совместное будущее, которую он не согласен проигрывать так просто.       Безусловно, Арсений выбирался и не из таких передряг; чего только стоил его безумный прыжок с небоскрёба с одной лишь верой в счастливое стечение обстоятельств. Антона до сих пор передёргивает от одного лишь воспоминания. Вот только в нынешних условиях безумство, надежда на везение и самомнение — не лучшие союзники. Тут нужно думать над стратегией, и что-то Антону подсказывает, что Арсений не из тех, кто будет сидеть и долго заморачиваться над планом. Тот, скорее, сразу бросится в битву, решив импровизировать по ходу дела. В таком случае результат предсказать будет трудно, а Антон терпеть не может неизвестность. Они даже до сих пор не знают, кто их враг, о чём идёт речь. Да и как биться с призраком?       Антон одного понять не может: ну хочешь ты свести с кем-то счёты, так приди и сведи лицом к лицу, к чему все эти прелюдии вроде игры в прятки, записок и цветов, разбросанных по подъезду? Он всей этой "романтики" не понимает. В его мире так никто вопросы не решает.       Антон болезненно косится на Арсения, вновь уткнувшегося в окно. Он понимает, что пожалеет о том, что не рассказал ему про записку, найденную вчера на одной из лилий, хорошо понимает, а всё равно не может себя пересилить. Пусть со стороны это будет расцениваться как чистой воды предательство, однако он уверен, что человек, который её написал, прекрасно знал, какой эффект она произведёт на Арсения и как сильно выбьет его из колеи своими словами, заставив в итоге уничтожить всё, что тот создал.       Антон не позволит этому случиться, даже если в итоге останется единственной и последней тварью в его глазах.       Сегодня он уехал от Арсения с самого утра, не успело ещё солнце показаться из-за горизонта. Крепко обнял его, пообещал, прижавшись к сонной растрёпанной макушке губами, что заедет за ним в обед, чтобы они отправились на свадьбу к Цыгану, после чего поцеловал в висок и уехал. Очень сильно хотелось остаться, тем более вид слишком спокойного и безмятежного Арсения, явно не сомкнувшего ни один глаз ночью за раздумьями, чтобы прийти к такому умиротворению, здорово так пугал. Однако срочные дела не ждали, да и у того, наверняка, уже были свои планы.       Антон же первым делом заявился на базу к Максу, чтобы узнать, выяснилось ли что-то про личность, пронесшую лилии на территорию жилого дома. Парни сказали, что отсмотрели по всем доступным камерам во дворе весь вчерашний день, но никто из прохожих так и не заходил в многоэтажку с букетом или пакетом, где те могли бы разместиться. В принципе, это не было удивительным. Да и Арсений вчера сразу сказал, что искать бесполезно: шизанутый, который это сделал, мог купить цветы заранее, мог так же заранее снять квартиру в этом же доме, а потом просто спуститься или подняться на нужный этаж, разложить цветы и уйти к себе обратно. Постоянных камер, которые бы позволили отсмотреть видеозаписи всей недели до этого момента, нет. Так что и зацепок тоже.       Не получив никаких разгадок, Антон поехал к Гальцеву. Стоял на пороге его дома и долго топтался перед закрытой дверью, ещё раз судорожно обдумывая все за и против своего решения, а когда всё же позвонил в дверь, его совсем не смутило, что он заявился без приглашения, потому что тема была как никогда важная, почти чрезвычайная.       Юрий Николаевич, показавшийся на пороге через минуту, был крайне удивлён неожиданным визитом, но почти никак не показал своего замешательства, тепло улыбаясь и пожимая протянутую руку. Вот только вся его радушность мигом улетучилась, стоило Антону намекнуть о причине, по которой он пришёл. Гальцев сразу же посерьёзнел и без лишних церемоний повёл его в свой кабинет на втором этаже, где стоило двери за ними захлопнуться, как Антон показал ему записку и кратко поведал о том, что случилось вчера. Юрий, как-то обречённо рухнув в кресло, долго смотрел на проклятый листок бумаги, не шевелился и никак не реагировал на внешний мир. По его лицу было видно, что их с Арсением давний знакомый явно не предвещал ничего хорошего, а Антон хоть и не был с ним знаком и, в отличие от этих двоих, почти ничего о его личности не знал, однако по немногочисленным рассказам и увиденным реакциям на одно лишь имя того понимал, что если Александр и жив, то они сами такими останутся недолго.

— Я не показал её Арсению, — разорвал Антон повисшее напряжение в комнате, стараясь вытянуть хоть какую-то конкретную реакцию на свои недавние слова. — Это неправильно, и я это понимаю, но всё же решил сперва посоветоваться с вами. Если есть хоть один шанс, что вчерашнее действительно может быть делом рук этого вашего Александра, то...

— Ты всё правильно сделал, Антон, — хрипло и бесцветно перебил его Гальцев, не подняв глаз от смятого клочка бумаги. — Дай мне пару дней во всём разобраться, и я позвоню тебе.

      Легче не стало.       К тому же, Антон вспомнил тот давний подслушанный разговор Юрия Николаевича с Арсением в библиотеке, где последний всеми силами пытался доказать, что вероятность возвращения Александра огромна, тогда как Гальцев считал все доводы бредом.       Кажется, зря.       После визита к Юрию Антон, удрученный и подавленный, отправился в один из своих кабинетов. Он быстро собрал от своих людей информацию по поводу того, что известно за последнюю ночь, недовольно выругался, когда услышал, что место Марьянова уже занял кто-то другой и этот кто-то не собирался спускать Чепурченко мнимое убийство своего предшественника; отзвонился Масленникову, чтобы узнать об итогах вчерашнего пропущенного собрания, и не узнал ничего нового: Попова всё так же ненавидят и мечтают убить, наёмников презирают больше обычного, наглых киллеров нужно поставить на место.       Ни одной хорошей новости. Одна всё туже сгущающаяся чернота.       Обстановка явно накаляется и в скором времени, хочешь не хочешь, а кого-то придётся принести в жертву, чтобы все успокоились.       У Антона, правда, есть одна рисковая идея, как всё исправить и попробовать обойтись без жертв, и как бы он первоначально ни ругался на Арсения за то, что вместо того, чтобы решать проблемы, они тратят время на чужие праздники, всё же встреча с Цыганом сейчас будет как никогда кстати. Антону нужно с ним кое о чём переговорить, и если тот согласится, то начало по вылезанию из воцарившегося повсюду хаоса будет положено. — Кстати! — Арсений вдруг резко оживает, полностью переводя на него своё голубоглазое внимание, смотрит с неким подозрением и чуть сощурившись, — я крайне удивлён, что Цыган попросил позвать и тебя. Правда. Свадьба его дочери - очень важное мероприятие, только для своих. Когда это ты успел стать своим, м?       Антон, отвлекаясь на его целебный низкий голос, стреляет хитрющим взглядом и деловито хмыкает. — Скажу тебе даже больше: он уже хочет выдать за меня свою дочь. — Шутишь? — Арсений уставляется на него во все свои невероятно-небесные два глаза.       Антон бы точно залип на пару минут, как обычно, если бы не дорога. Тот ещё и красивый, зараза, такой, что руки сводит, как хочется эту красоту потрогать. Чёрная водолазка очерчивает изгибы впалого торса, длинное пальто скрывает бордовый пиджак и прямые брюки такого же цвета, волосы уложены назад, а на руках у Арсения — графские чёрные перчатки и серебряные часы поверх одной из них.       Бери да в музей выставляй, честное слово. Только чтобы смотрели восхищённо, но пальцами своими грязными не смели трогать! — Дал мне время подумать, какие тут шутки, — отвечает Антон, глянув в зеркало заднего вида. Позади них отсвечивает фарами ещё одна машина. — Вот это да... — Арсений поражённо откидывается на сиденье, — выдать дочь замуж за стороннего... Ты не представляешь, какой это знак доверия от него. Да что ты с ним сделал?! — он возмущённо куксится. — Природное очарование, — Антон поворачивается к нему и показательно мило улыбается, после чего снова возвращается к дороге. Арсений долго не отвечает и никак не оспаривает данное заявление, даже не язвит ничего. Это настораживает, и приходится снова повернуть к нему голову, а следом тут же заалеть щеками. — Чего уставился? — смущенная реакция не заставляет себя ждать, стоит только понять, что всё это время на него безотрывно глазели и так мучительно нежно улыбались. — Разглядываю твоё природное очарование, — бесхитростно и прямо отвечает Арсений, продолжая растягивать губы. — Смотри не влюбись, — отшучивается Антон, пряча глаза за дорогой, и только потом понимает, что зря это сказал. И сразу ему душно становится. И дыхание сбивается. И вообще какое-то непонятное волнение находит. Пусть он и пытается убедить себя в том, что это всего лишь поддёвка и ничего такого в ней нет, только сердце всё равно начинает биться чаще и бояться, что Арсений сейчас звонко рассмеётся и скажет что-то вроде: «В тебя? Вот ещё! Даже не мечтай».       К великому облегчению, ничего такого не происходит. — А то что? — лишь с интересом спрашивает тот, игриво приподняв бровь. — Обратно сердце не верну, — пусть тема и шуточная, однако голос у Антона отнюдь не весёлый, скорее предупреждающий, бросающий вызов, мол: «Потянешь?».       Арсений хмыкает, скользнув по его профилю самоуверенным взглядом, и припечатывает с такой же игриво-опасной интонацией: — Тогда придётся забрать твоё.       Антон поджимает губы, сдерживая слишком счастливую улыбку, и несколько раз кивает головой, смотря на чужое довольное лицо через зеркальце. Всегда найдёт что сказать, зараза. Никогда последнее слово за тобой не оставит, никогда, и как у него только это получается. Удивительный человек.       Арсений свою широкую улыбку прячет за рукавом пальто, отвернувшись к окну.       Они ещё никогда не говорили о чувствах друг к другу, и даже такой завуалированный флирт знатно даёт в голову, крутится где-то в животе огненной спиралью. Антон хоть и не скрывает того, что влюблён по самое не хочу, однако в ответных чувствах не сильно уверен, поэтому и молчит, чтобы не спугнуть. Мало ли, какие в чужой голове водятся тараканы, а как только эта голова определится с их отношениями и согласится быть вместе, тогда-то уже и можно будет всё, что полыхает на сердце, как есть, вывалить.       Антон глубоко вздыхает и сосредотачивается на лесополосе, а Арсений отвлекается на телефон, пару минут с кем-то переписываясь, пока тот не раздаётся айфоновской трелью. Как становится понятно по ходу короткого разговора, звонящим оказывается риелтор, который обязался продать его студию и ещё пару вещей из крупного имущества. — Продаёшь свою квартиру? — удивлённо спрашивает Антон, когда Арсений заканчивает разговор и откидывается на сиденье, тяжёлым взглядом уставившись в лобовое. — Да, давно уже надо было это сделать. — Почему не живёшь в ней? — Там... — Арсений прочищает горло, и кажется даже, будто бы ему неловко об этом говорить, — мхм... немного мрачновато. — Что это значит? — не понимает Антон, нахмурившись. — Что значит «мрачновато»? — Забей, просто не хочу туда возвращаться, — отмахивается Арсений и отворачивается, всем своим напрягшимся видом давая понять, что тема закрыта, а Антону хоть и любопытно, что же всё-таки с той студией не так, но давить он точно не станет.       Подумаешь, ещё одна запечатанная тайна в бесконечном множестве.       На хутор они попадают ближе к вечеру, когда небо, оседая в пыльной дымке, отражается от витых кованых ворот, украшенных живыми розами, красными лентами и огромным, ручной работы, гербом рода. Где-то вдали вьётся тонкий дым от еды на кострах, а воздух уже пропитан запахом мяса, специй и звоном аккордеона. Дома в округе сияют в буквальном смысле: лепнина, колонны, балкончики — всё, что только можно было украсить, сверкает, как ожерелье на шее гордой невесты. Отовсюду льётся музыка скрипки, слышны тамбуры, хлопки в ладоши, крики женщин и где-то на фоне — рёв моторов машин приезжающих гостей. Посёлок гудит, как улица в разгар ярмарки. Люди в тёплых тулупах и сапогах с блёстками снуют туда-сюда, смеются, кого-то обнимают, целуют — жизнь кипит полным ходом.       Арсений самодовольно наблюдает, как Антон с неподдельным любопытством рассматривает всё вокруг и распахивает глаза, когда подъезжает к пустынному полю, посреди которого возвышается бело-золотой шатёр, как минимум достойный королей. Шатер стоит, как дворец, развернув свой пёстрый купол в заснеженной земле, будто цветной мираж среди белого безмолвия, огромен — словно цирк или военный ангар, переливается снаружи золотыми и пурпурными тканями, украшенными бахромой, кистями, блёстками и зеркальными вставками, которые в свете прожекторов сверкают как кристаллы. На входе стоят два высоких мужчины с серьёзными лицами, однако едва гости подходят к ним ближе — они тут же расплываются в широких улыбках и радушно хлопают всех по плечу, зазывая внутрь. — Е-ба-ну-ться, — тихо выдыхает Антон, паркуясь в удобном месте и не отрывая взгляда от этого великолепия.       Арсений довольно хмыкает, первым выходя из машины и тоже осматривая место церемонии. Хоть это и не первая цыганская свадьба, на которой ему довелось побывать, но стоит отметить, что она точно роскошнее всех предыдущих. Сразу видно, что сегодня у старейшины хутора выходит замуж его самая старшая дочь — Владлена. Он с ней знаком, как и со всеми детьми Цыгана, и искренне рад, что она наконец обрела своё счастье. — Ты очень красивый, — ухо вдруг опаляет жаркое дыхание и на контрасте с промёрзлым воздухом вызывает на теле взрыв мурашек. Арсений незаметно вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется, а Антон, стоящий за его спиной, продолжает томно шептать: — Надеюсь, тебя сегодня не украдут цыгане, а то я бы с удовольствием сам снял с тебя этот роскошный костюм ночью. — Дурак, — беззвучно смеётся Арсений, слегка краснея и отпихивая его плечом от себя. Хорошо, что вспыхнувший жар на щеках легко можно списать на мороз.       Антон же, довольный проделанной работой, невозмутимо топает вперёд и громко зачитывает табличку у арки с цветами: — Счастье любит шум! Окак!       Арсений останавливается рядом, и они вместе, галантно пропустив парочку гостей, наблюдают, как с двух сторон от входа, где стоят ещё человек десять, два брата-охранника, одетые в парадные рубахи, меховые шапки и тяжёлые пояса с ножами, только завидев их, радушно разводят руки в стороны: — Очередные гости к счастью прибыли! Заходите, чувствуйте себя как дома, дорогие! — К счастью, к счастью, — подтверждает Арсений и слегка кланяется, поддерживая приветствие и боковым зрением замечая, как Антон следует его примеру. Забавный.       Идея притащить его сюда вообще интригующая, если учесть, что цыганские праздники совсем не похожи на обычные городские и от всего того, что здесь будет позже происходить, голова может пойти кругом в прямом смысле — танцы и хороводы это неотъемлемая часть торжества. Арсений и сам долго привыкал к их обрядам и традициям, будучи первым чужаком, ступившим на землю «Чёрного хутора» и не имеющим цыганской крови. Тогда к нему относились иначе, чем сейчас: с недоверием и недоброжелательностью, опаской и даже злобой. Каждый раз, когда он приезжал, местные женщины и дети закрывались в своих домах, а мужчины следили за ним враждебными взглядами из-под густых чёрных бровей. И только после того, как Цыган на каждом застолье начал раз за разом упёрто рассказывать историю их встречи, чтобы развеять чужие страхи по поводу его персоны, тогда-то ему и стали потихоньку доверять, проникшись уважением.       Сейчас на хуторе нет никого, кто Арсения не знает или хотя бы не слышал его тёмную кличку из прошлого. Он здесь вроде местной легенды, которую рассказывают из уст в уста старики и в качестве страшилки друг другу дети, каждый раз приукрашивая и добавляя всё новые и новые детали.       Арсений только собирается зайти в шатёр, как случайно натыкается на пронзительный взгляд какой-то немолодой особы из толпы приезжих гостей, которую он до этого ни разу не видел. Хотя это и неудивительно: половина собравшихся здесь — дальние родственники через "сто пятое колено", приехавшие по случаю торжества из соседних земель. — Кто это? — спрашивает она громко и безо всякого стеснения, прожигая его и Антона любопытным взором своих ярко накрашенных разноцветными тенями глаз и указывая на них кривым толстым пальцем. — Первого не знаю, а вон тот... Так это ж Ворон, старая! Совсем, что ли, ослепла? — отвечает ей кто-то из толпы мужчин, окружающих её. — Тот самый? — кривит губы женщина, оценив Арсения с ног до головы. — Тьфу, да не гони ты! С ним бы уже отпевали!       Вокруг тут же раздаётся гогот из голосов разной тональности, а сам Арсений закатывает глаза и с неудовольствием замечает, что Антон рядом тоже чуть ли не давится от плохо сдерживаемого смеха. Чёртов Баро со своими россказнями! Ввёл дурную традицию, а ему теперь расплачиваться! Он больно подпихивает Шастуна в бок, чтобы прекратил ржать как конь и поскорее топал в шатёр, пока ему тут ещё каких-нибудь достижений не приписали. — А ты прям местная достопримечательность... — издевается Антон и хочет было сострить что-то ещё, но вместо этого поражённо айкает, когда их обоих, едва успевших сделать пару шагов по ковру внутрь шатра, одновременно хватают за уши - без предупреждения и с поразительной мощью так, что всё тело словно парализует. — А ну стоять! — раздаётся громогласный выкрик позади их скрючившихся спин, — посмотрите-ка на них! Один Ворон, второй Сокол, а всё равно гуси пернатые! — кричит низким баритоном этот кто-то сзади, натягивая уши так, что у обоих глаза чуть врозь не идут и изо рта валятся только жалостливые звуки. — Вы чего, князья московские, мать вашу, в мой шатёр как в супермаркет заходите, м?! Совсем, что ли, совесть у себя там в асфальт втоптали?! Поздороваться с дядей Цыганом - уже не царское это дело, да? — Ай-ай-ай-ай, Баро, хорош! — Арсений, скривившись, пытается уйти от чужих крепко сцепившихся пальцев, но безуспешно. — Ну не заметили мы тебя, ну прости! — Не заметили?! — взревел Цыган так отчаянно, будто его оскорбили до глубины золотого сердца. — Меня?! Да я тут один сияю как бриллиант в углях! А вы, цацы, вломились - и даже головы не повернули! — Так мы думали, ты на своём троне сидишь как царь! — елейно сипит Арсений, прогибаясь всё ближе и ближе к земле и слыша вокруг поддерживающие возгласы увидевших это зрелище зевак. — Руки целовать нужно, вот и шли сразу к центру! Ай-ай-ай, да оставь ты уже наши уши, б... Блин!       Цыган тут же ослабляет хватку и фыркает с мягкой довольной насмешкой. — Вот! Теперь красиво заговорил, Ворон ты мой ледяной! — ласково тянет он и, не дав Арсению как следует пригладить своё алое ухо, хватает его за плечи и стискивает в крепких объятиях. — Мой ты дорогой! — он тут же отстраняется, улыбаясь во все свои идеально ровные и белые зубы. — Дайте я на вас, красавцев таких, посмотрю!       Арсений, сморщив нос, продолжает отчаянно натирать настрадавшееся ухо, которое по ощущениям печёт как в жаровне, несмотря на мороз, и притирается к плечу Антона, который, судя по скуксившемуся лицу, явно тоже не был готов к такой "тёплой" встрече.       Но всё же это Цыган.       Самый настоящий.       Стоит перед ними в роскошной шёлковой рубашке чёрного цвета, расстёгнутой до груди, на которой болтаются цепи и кресты, как у самого настоящего боевого коня на параде, и отсвечивает каштановыми густыми волосами. Глаза у него — тёмно-серые, пронзительные, живые, тёплые-тёплые, с тонкими полосками глубоких морщин по углам, губы сложены в добрую усмешку, а пухлый нос вызывающе вздёрнут вверх. Его голос, как всегда, громкий, а походка — человека, которому вся земля должна поклониться просто за то, что он на ней родился.       Ну точно самый настоящий цыган.       Баро, вдоволь насмотревшись на них, широко распахивает объятия, принимая их как родных сыновей, а затем хлопает обоих по спинам с такой силой, что у поперхнувшегося Антона чуть кости не выходят наружу, а у айкнувшего Арсения съезжает набок пальто. — Пошли, гости дорогие! — весело произносит Баро и тянет их за собой вглубь шатра снимать верхнюю одежду и занимать почетные места.       Внутри тепло, как в доме: воздух дрожит от ароматов пряных вин, тушёного мяса, сладких лепёшек и сигар. Ковры — красные, зелёные, с узорами павлинов, лошадей и виноградных лоз устилают весь пол и висят на стенах, закрывая колонны и украшая столы. С потолка свисают люстры из бронзы и стекла, а между ними располагаются сотни фонариков с цветными лампами, дававшими шатру тот самый мягкий, сказочный свет, будто внутри ожила какая-то отдельная вселенная. Пунцовые шторы с золотыми завязками обрамляют каждую арку, отделяя зоны для танцев, еды, игры и уединённых разговоров. По периметру стоят пуфики, длинные лавки и диваны, укрытые подушками с золотыми кисточками. Посреди шатра возвышается длинный стол, уставленный блюдами так плотно, что не видно скатерти: жареные бараньи ноги, долма в виноградных листьях, рыба в гранатовом соусе, тысяча видов лаваша, сливы, инжир, грецкие орехи, целые пирамиды фруктов. Тут же — пиалы с вином, графины с самогоном и кувшины с узваром. В одном углу шатра играют музыканты: скрипки, кларнет, аккордеон, бубен и даже контрабас, привезённый из Румынии. А рядом с ними находится площадка, отгороженная канатами, где цыганские танцоры время от времени устраивают настоящие баталии: женщины в шуршащих пышных юбках против мужчин в разноцветных рубахах, расшитых камнями.       Арсений, оглядевшись по сторонам, думает, что был прав, когда отметил, что это самая пышная свадьба из всех, на которых он был. Даже чересчур. Продвигаясь всё дальше и дальше по шатру, он видит "трон" Цыгана — массивное кресло, инкрустированное деревом и золотыми гвоздями, расположившееся на самом видном месте в середине стола. Баро усаживает их рядом с собой по обе стороны, и такая честь значит очень много, особенно в глазах остальных гостей, из которых больше никто на них косо не смотрит. Арсений лишь тоскливо подмечает, что не сможет переговариваться с Антоном, — шептаться через Баро будет невежливо, — да и в целом хотелось бы быть рядом, но ничего не поделать. — Антон, услада моих очей, как тебе свадьба, как размах? — тем временем интересуется Баро, вальяжно устроившийся на кресле и наблюдающий за постепенно наполняющимся залом.       Арсению тоже интересно! Он вообще-то тоже хотел бы спросить об этом, поэтому слегка наклоняется вперёд, чтобы через чужое плечо увидеть лицо Антона. — Боюсь, что у меня не хватит слов, чтобы выразить своё восхищение, — с искренней восторженностью отвечает тот, и впору бы залипнуть на его милые ямочки на щеках и искрящиеся живым интересом зелёные глаза, но Цыган, словно бы нарочно, чтобы не подглядывал, взмахивает руками, чуть ли не проезжаясь по носу отпрянувшего Арсения, и одобрительно хлопает Антона по спине. — Вот это я понимаю! А теперь моей дочери то же самое повтори! Алия! Алия! Иди сюда, родная! — кричит он куда-то в сторону.       Антон не успевает и рта раскрыть, как высокая стройная девушка, одетая в невероятной красоты красное расписное платье, появляется перед ними, внимательно смотря своими нежно-зелёными глазами. — Прекрасная, как весна в Таборе! Молчит, когда надо, готовит как моя бабка! Говорю тебе: сватать буду, сокол! Будешь моим зятем! Накормлю, напою, научу воровать правильно! Ну чего ты побледнел? — Цыган радостно хлопает Антона по спине, а Арсений громко хохочет, чуть ли не хватаясь за живот, когда видит растерянное лицо того. — А ты, мой мальчик золотой, не радуйся раньше времени, — Баро хитро стреляет глазами уже в него, переключая своё внимание. — Что, и меня женишь? — насмешливо выпускает Арсений, продолжая посмеиваться. — Ага, а ты думаешь, у меня только одна дочь? — ни одна морщинка на лице Цыгана не выдаёт, что это шутка. — У меня семь, воронёнок ты мой золотой! Семь! Одна из них вообще неразговорчивая, тебе в самый раз! Будете сидеть друг напротив друга и молчать до самой старости!       Теперь уже злорадно хохочет Антон, а Арсений смущённо прокашливается. — Детей хочу с глазами, как у ночи, — продолжает Цыган и подмигивает ему. — Ладно, птички, вы пейте, ешьте, чего просто так сидите! А я пойду гостей встречать, а когда вернусь, чтобы каждый из вас уже хороводы отплясывал! — он шуточно грозится указательным пальцем и встаёт со своего трона, тут же чуть ли не вприпрыжку направляясь к какому-то статному дедуле с тростью.       Арсений только успевает облегчённо выдохнуть и повернуться к Антону, когда его чуть ли не за воротник притягивают к себе дети Цыгана, подбежавшие поздороваться. Да и самого Антона утаскивает в разговор Алия, видимо, предложившая показать ему шатёр и познакомить с остальной семьёй, потому что тот встаёт и вместе с ней куда-то уходит.       Не то чтобы Арсения это как-то беспокоило, конечно. Он не воспринимает желание Баро поженить тех всерьёз, однако Алия очень целеустремлённая молодая девушка, умная и смелая, а ещё очень хитрая, наверняка давно мечтающая выйти замуж за городского и переехать с ним в столицу, и какой-то маленький ревнивый червячок ощутимо вгрызается в сердце острыми клычками. Даже несмотря на то, что Антон сегодня выглядит просто и без лишних изысков: свободные чёрные брюки, винная рубашка, поверх которой наброшен объёмный джемпер, пара колец на пальцах и тонкая серебряная цепочка, тот всё равно умудряется выделяться и приковывать внимание и своей приятной улыбкой, и высоким ростом, и пронзительным взглядом, и мягким тембром голоса, и совсем не бандитскими манерами и... вот уж точно природное очарование, чтоб его.       Пока Арсений следит за ним одним глазом, а вторым здоровается с местными и выслушивает похвалу насчёт своего внешнего вида, с каждой минутой к шатру стекаются новые люди и машины, и начинает казаться, будто их поток никогда не закончится.       По заснеженной дороге, хрустящей под шинами, подъезжают кортежи из внедорожников, стареньких «мерсов», новых «геликов» и даже ретро-автомобилей, обвешанных лентами и флажками, из окон которых разносятся песни, чьи куплеты гости орут вразнобой. Так же, по старинке, на лошадях к шатру подходят несколько старейшин — в шляпах, расшитых плащах, с серьгами в ушах и тростью в руке. Толпа встречает их с особым почтением и тишиной, без лишнего шума, хлопков, визгов и игры гармошек, а когда те скрываются внутри шатра, всё вокруг снова начинает греметь: смех, приветствия, музыка, свист, разговоры. — Всем стоять! Гроза молодых приехала! — кричит кто-то, узнав старого друга. — Ты что, не постарел совсем, демон?! — слышится с другой стороны. — А ты, гляжу, не помудрел, конь ты степной! — отвечают ему. — Это ж кум из Бишкека! Пять лет не виделись! — небольшая компания женщин ярко встречает своего родственника у самого входа. — Да это ж Таджик, который свадьбу сорвал в 2003-м! Геро-ой! — доносится откуда-то сбоку. — Сюда иди, сейчас будем вспоминать, как тебя из реки вытаскивали! — подхватывают гомон двое мужчин.       Уже через полчаса наполненный шатёр гудит как улей. Гости без всякого стеснения поют, обнимаются, танцуют, кто-то выпивает залпом, кто-то знакомится, кто-то уже договаривается о будущей свадьбе.       Арсений, окружённый Ареном, Эдином и Юлием, взрослыми ярко разодетыми мужчинами, входящими в близкий круг Цыгана, заливает в себя очередную рюмку какого-то не сильно крепкого спиртного напитка и тоскливо смотрит на Антона в окружении разношёрстных молодых девиц и парней. Пока половина народа в шатре занята молодожёнами, устраивая жениху испытания, а невесте преподнося роскошные дары, вторая, преимущественно незамужняя, сконцентрировала своё внимание на незнакомой им доселе персоне красивого лидера ОПГ.       И кого тут ещё украли цыгане, спрашивается. Ага.       Арсений точно не завидует, скорее слегка ревнует его внимание. У него и так уже уши болят от шума, а глаза — от пёстрых цветов, и он уже раз десять сбегал из зала, отходя подальше за забор, чтобы пять минут тупо позалипать на белый снег, потому что тот оказался единственным существом на этом празднике жизни, у которого не было золотых зубов, вырвиглазных юбок и вечного желания плясать под аккордеон. Снег просто падал, тихо и спокойно, а Арсений смотрел на него и думал, что вот оно — воплощение покоя: холодное, безмолвное, не требует выпить «за любовь» и не горлопанит во всё горло, кто кому сват, а кто кому должен.       Арсений только хочет добросовестно вникнуть в то, о чём уже минут двадцать спорят Эдин и Юлий, но отвлекается на двух пожилых дам, подошедших к корзинам с фруктами и заведших интересную беседу. — Говорят, влиятельный человек в Москве. Я его у нас раньше не видела, и где только наш Баро такое золото откопал? — Точно-точно. Красив, как персидский ковёр у входа. Выдать бы за него мою внученьку Пелину. Ай-ай-ай, как славно бы было, Рамуша! Такие детки бы понарождались чудные! — мечтательно вторит высокая худая женщина в длинном атласном платье до пола, покрытом блёстками. — Куда твоей Пелине, — цокает особа чуть пониже в строгой синей юбке и пиджаке, увешанном перьями, — до Алии. Глянь, как Баро старается, чтоб дочь его первой претенденткой была, ох-ох-ох. — Так и чего? Двух, что ли, не сдюжит? — И обе смеются вполголоса, наклоняясь друг к другу.       Арсений не выдерживает и пренебрежительно фыркает, ловя вопросительные взгляды мужчин рядом, но лениво отмахиваясь от их внимания.       «Совсем все с ума тут посходили! Давайте тогда уж всех девок в шатре за Антона выдадим, как за падишаха какого!» — хочется ему рявкнуть этим двум наглым мадемуазелям, которые, взяв из корзины чего хотели, так же хихикающе удаляются в сторонку.       Бесит.       Всё бесит.       Антон тоже бесит.       Как будто его устраивает, что все вокруг им восхищены, крутятся и вертятся подле него, обхаживают как только могут, как какого-то павлина заморского. Вот уж действительно — если б к его самоуверенности прилагались крылья, давно бы упорхнул куда-то над шатром, распушив перья и осыпав всех искрами своего обаяния. Тоже, блин, князь мира сего, непорочный и недосягаемый.       Арсений чувствует, как у него от ревности и негодования полыхают щеки. Он пытается не смотреть, но глаза всё равно упрямо возвращаются к высокому широкоплечему силуэту, возле которого слишком много мужского смеха и женских рук, что касаются плеча, словно невзначай.       И вот неужели никто не замечает очевидного? Антон же самый настоящий бандит, грозный мафиози! Да и вообще человек страшный! От одной только его репутации у этих нежных дам должны подкашиваться коленки и пальчики их белоснежные неметь. От него подальше держаться надо, как от огня, а они липнут, как кошачья шерсть к чёрной ткани. И откуда в них только этот коллективный инстинкт самопожертвования? У того, может, за спиной десяток дел, от которых полиция седой становится, а они — «Антон Андреевич, а потанцуем?», — тоненькие голоском язвит в мыслях Арсений, обиженным взглядом исподлобья наблюдая за Антоном. — «Потанцуем, ага. Потом, может, и паспорта поменяем, и фамилии».       Он берёт бокал и заливает в себя ещё одну стопку крепкого наваристого напитка, делая вид, что смакует, хотя пьёт исключительно из принципа. Вино сладкое, как издёвка, и даже оно раздражает. Арсений скользит пустым взглядом по залу, потом снова — на Антона. Красив, сука. Вот что обидно. Если бы тот был хотя бы чуть менее... Антоном, было бы проще злиться. А так стоит весь такой из себя ладный, чуть наклонившись, потому что высокий больно, слушает чью-то чепуху и, конечно, улыбается своей спокойной, мягкой улыбкой, от которой постоянно сжимается сердце, и даже не смотрит в его сторону. Ни малейшего интереса: как Арсений тут, что Арсений тут, будто он — просто часть фона, узор, блять, на ковре.       Тупая влюблённость.       Неужели ей всегда необходимо столько внимания от партнера?       Чтоб он был рядом и смотрел только на тебя?       Чтоб только тебе так улыбался?       Интересно, это навсегда так или у него какой-то период гиперфиксации?       Нездоровая зависимость какая-то, эта штука влюблённость.       Арсений фыркает, закатив глаза. Для него непривычно всё это. Ново. Никогда он ещё не чувствовал себя такой тряпкой. Во что он вообще ввязался? Жил себе спокойно без этой любви странной, и жил бы дальше. Ну нет же, обязательно надо ж было так вляпаться, да ещё и в... мафиози этого, чтоб его.

      Он пассивно-агрессивно закидывает в рот горсть орехов и поднимается с места, чтобы в который раз пойти отрефлексировать свои переживания и неуверенность на снег, но замирает на месте, настороженно наблюдая за тем, как толпа в центре шатра расступается, улюлюкает, а на освободившееся место сначала гордо выходят жених с невестой, а затем и остальные парочки. Скрипка начинает вить свою песнь чуть нежнее, мелодичнее, а Арсений чувствует с новой силой ударившее в грудь напряжение, когда видит Цыгана, скрепляющего руки Антона и Алии и подталкивающего их в импровизированный танцевальный круг.       Вот уж спасибо, старый друг!       Арсений больше не может воспринимать ничего вокруг себя, заторможенно смотря только на два неожиданно гармоничных силуэта, окружённых мягкой музыкой и тёплым светом. Двигаются они совсем не идеально, но это и не важно. Алия кружится вокруг Антона так легко и стремительно, словно огненная искра, а тот, наоборот, держится чуть в стороне, отвечает на её шаги, поддерживает, ведёт, но в каждом его касании чувствуется лишь отстранённость и сухая бережность — лёд и пламя, идеальная, сука, комбинация.       Арсений наблюдает за ними не отрываясь и ощущает, как внутри с особым мучением что-то скребёт острой леской и сжимается в колючий пружинистый комок, отсчитывая терпение с каждым чужим совместным движением.       Антон плавно шагает в такт музыке и держится уверенно, даже слишком для человека, который, наверняка, за свою жизнь танцевал не больше двух раз, хотя эта разновидность цыганского вальса и не подразумевает каких-то особых талантов от мужчины. В нём он выступает лишь в качестве точки опоры, пока партнёрша делает свободные круги, наклоны и падения, демонстрируя своё гибкое тело.       Алия же, в отличие от сдержанного и статичного Антона, танцует так, словно весь зал существует ради неё одной. Платье из дорогой ткани идеально облегает её тонкую фигуру и при каждом повороте ловит сверкающие переливы своим бархатом и атласом. Когда она стремительно приближается к Антону, пышная ткань низа оборачивается вокруг его брюк, и это невинное касание с каждым разом заставляет взгляд Арсения всё больше темнеть, а губы сжиматься в недовольную полосу.       Алия, танцуя как плавный поток воды, зачаровывая своей грацией и пластичностью, всё время нарочно ищет глаза Антона, пока те устремлены куда-то поверх её головы. Девушке это не нравится и она намеренно провоцирует: пальцы её на мгновение скользят по его торсу, груди, поднимаются и собственически ложатся на шею — не случайно, не в ритме танца, но привлекая его внимание, заставляя заинтересованно заглянуть в её глаза, вложить в них какую-то свою истину и снова увести, и каждый их шаг становится игрой в равновесие — он упёрто старается держать дистанцию, Алия её так же упёрто разрушает. Её бёдра двигаются чуть ближе, чем позволяют приличия, а изгиб спины кажется слишком глубоким и дерзким под его длинными пальцами, которые избегают касаться открытого участка кожи.

J'ai mis mes bras autour de toi

Le sable coule entre mes doigts

      Алия так настойчиво хочет его сломать, подчинить себе, показать, что она достойна его внимания, так явно принадлежашего кому-то другому в этой морозной отстранённости, а Антон словно с каждой её выходкой всё больше входит в азарт, заинтриговываясь ею, желая осадить её наглую нерушимую уверенность, что они созданы друг для друга.       Они уже даже не танцуют — играют.       Алия дразнит его, замаскировав своё движение под танец: хватает его руку, переплетает их пальцы, нахально улыбается кончиком губ, кладёт их горячие сцепленные ладони на свою влажную шею, и Антон позволяет ей насладиться этим обманчивым мгновением, но смотрит с задорной острой усмешкой, искренне забавляясь с её попыток, а его снисходительное лицо так и говорит: «Ты мне не принадлежишь, и никогда не будешь».

J'ai mis du temps à te connaître

À te comprendre, à tout donner

Mais aujourd'hui je suis perdue

      Однако, чтобы там между ними не происходило, со стороны они выглядят бесподобно. Их огненное противостояние до чёртиков завораживает, приковывает к себе каждый взгляд, соблазняет. Не может ни вызывать восхищения, когда перед тобой два красивых человека, так же красиво смотрящихся вместе.       Она — изящная, яркая и живая, невероятно покладистая под его руками, как ощущение самого нежного шёлка под пальцами, готовая вторить каждому его шагу, и он — спокойный, твёрдый и надёжный, умеющий понимать и способный крепко удержать на опасных манёврах.       Арсений не знает, как он смотрится рядом с Антоном, но почему-то уверен, что далеко не так гармонично, как эти двое. Ведь он не изящный, яркий и живой, он не невероятно покладистый под его руками, он не как ощущение самого нежного шёлка под пальцами, и он не всегда готов вторить каждому его шагу... Он вообще порой не понимает, что Антон в нём нашёл — холодном, грубом и надменном, да ещё и с кучей монстров из прошлого, что следуют по пятам тенями.       Да он прямо вне конкуренции!       Когда музыка начинает плавно стихать, а парочки замедлять свой ход, Антон с Алией останавливаются слишком близко друг к другу, так близко, что у Арсения на мгновение замирает сердце, сбившись в комок. Губы дочери Цыгана чуть ли не касаются чужой щеки, кокетливо мажут где-то возле скулы в знак благодарности за танец, однако Антон не обращает внимания, смотрит куда-то поверх её плеча — прямо, в никуда, и сразу же отстраняется, вежливо поклонившись.       Арсений судорожно выдыхает, разжав вцепившиеся в ладони пальцы, и слегка вздрагивает, когда шатёр взрывается шумными аплодисментами и присвистыванием. Гостям, в отличие от него самого, представление явно зашло на ура, и он даже не удивляется, когда Антона и Алию, не дав им перевести дух, окружают желающие выразить своё мнение по поводу их гармоничной пары.       Больше на это смотреть невозможно. По меньшей мере хочется просто уйти в лес — проораться, по большей — подойти и засосать Антона так, чтоб у того губы с зубами затрещали, а люди вокруг наконец поняли, кто кому принадлежит. Вот только тут Арсений даёт огромный такой промах, ведь по факту, для ёбаной галочки, почти никаких прав на Антона у него нет, и он сам в этом виноват, оттягивая момент принятия решения насчёт их дальнейшей судьбы...       Арсений, не заметив, как остался за столом в гордом одиночестве вместе со своими тараканами, которые не выпивают, но ведут себя как последние твари, искренне сочувствует востребованности Антона. Хотя по лицу того не сказать, чтобы ему что-то в сложившейся ситуации не нравилось: улыбается вон, рассказывает о чём-то, ярко и открыто смеётся, выходит со своими новыми знакомыми покурить и ни разу не смотрит в его сторону, забыв, что вообще-то приехал не один.       Из мрачных ревнивых дум Арсения вырывает Цыган, проходящий мимо: — Чего один сидишь, Ворон? Неужто лимит твоей общительности и радости исчерпан? — по-доброму подкалывает тот и кивает куда-то за него, туда, где расположилась стайка любопытных детей, из-за диванчиков рассматривающих его прямую спину. — Не поворачивайся, слушай. — Это он, точно он... — слышится негромкий голосок какого-то мальчугана. — Арсений. Ар-се-ний. Который Ворона, слышала? Который один раз голыми руками остановил медведя! И дядю Маликова убил - за то, что он брата своего сдал! — Да не врать! — уже громче возмущается девчонка с тонким голоском. — Это всё сказки! Я тебе не верю! — Это не сказки! — настаивает ещё один детский мальчишеский голос. — Мне мама говорила, что он настолько страшный, что сам Бен Драбен умер со страха, просто услышав его имя! — Ой, замолчи, мне страшно! — хнычет девчонка.       Арсений смеётся и резко оборачивается, наблюдая, как дети, побледневшие от ужаса, сначала прячутся за диваном, а после с визгами рассыпаются кто куда. — Это ты виноват! — с возмущением говорит он и, всё ещё посмеиваясь, глядит на самодовольное лицо Баро. — Детям вместо страшилок про меня каждый вечер рассказываете! — Ну не надо! Они сами просят! Тем более наши местные страшилки их уже не пугают. Современные дети, оказывается, не боятся того, чего не видят, а ты ходячий ледяной ужас на чёрных крыльях, — Цыган изображает руками какую-то объемную фигуру и отвлекается на подошедшего кума, который утаскивает его к жениху с невестой говорить тост.

      Арсений не успевает проводить его извиняющийся взгляд, как к нему, с разных сторон лавки, без всяких разрешений подсаживаются два старших сына Баро. Высокие, красивые, слишком самоуверенные и дерзкие, такие, каким и подобает быть настоящим цыганам, да ещё и наследникам ювелирной империи. Янко — круглолицый, румяный, весь в золотых цепях, кольцах и меховом полушубке, и Ромай, широкоплечий, как шкаф, самовлюбленный, черноокий и черноволосый, с угловатыми чертами лица и высокомерной улыбкой. Их воодушевленные и горящие взгляды выглядят так, словно они специально весь вечер ждали, чтобы его все оставили одного и им никто не помешал.       Арсений их не любит. С самого начала у них что-то не заладилось. Не приняли те чужака в семью, человека не цыганской крови, да ещё и работающего тогда на их врага. Всегда смотрели на него как на недостойного даже ступать по земле «Чёрного хутора» и, несмотря на уважение и дружбу собственного отца, не сумели проникнуться к нему хотя бы элементарной вежливостью.       Арсений, когда приезжает на хутор, всегда обходит их стороной, а сейчас внутренне подбирается и случайно замечает, как в шатёр возвращается Антон. Тот улыбается, рассказывая о чём-то паре молодых мужчин рядом, но когда натыкается взглядом на беспокойные голубые глаза, начинает всматриваться в его сторону чуть более внимательно и тревожно.       Наверное, лицо у Арсения настолько напряжённое, что и издалека видно. — А вот и сам Ворон! — тем временем громогласно произносит Ромай, пафосно упирая крепкие руки в свои такие же крепкие бёдра и привлекая внимание. — Сидишь здесь один-одинёшенек как статуя. Что, танцы не по твою тёмную душу? — А ты пришёл меня на танец пригласить?— легко отбивает Арсений, смотря в стол и ворочая в руках пустую рюмку.       Он уже чувствует невербальное давление от этих двоих и заинтригованные взгляды в их сторону не только от безотрывно наблюдающего Антона, но и от остальных гостей, находящихся в непосредственной близости.       Ну да, ну да, как же приличная свадьба и без неприличной драки.       Ромай слегка улыбается, едва заметно, с той самоуверенной лёгкостью, что всегда делает его слова ласково-дерзкими. Он вальяжно откидывается на спинку своего стула и вытягивает руку вдоль следующего, тем самым ещё сильнее потесняя личное пространство Арсения и оказывая на него дополнительный напор. — Танцевать? Ну что ты, Ворон... не смеши. Я просто хочу потрогать нашу святую святых! Нашу непревзойденную легенду! — чужой голос пропитан насмешкой, — и подумал, что тебе неплохо бы размять свои легендарные ноги. Чтобы не застыли окончательно от скуки, — Ромай пару раз показательно хлопает Арсения по плечу, и намного сильнее, чем это того требовало бы, потому что его тело почти прибивает к столу.       Гости, в этот момент стоящие недалеко и прекрасно знающие об их напряжённых отношениях, тут же замирают, а кто-то даже насмешливо присвистывает: — О-о-о! Рамай, не стучи по легенде, он может клюнуть!       Янко усмехается и медленно проводит пальцем по своей сверкающей цепи на глубоком вырезе груди, с хищным вызовом наблюдая за реакцией на слова брата.       Арсений прекрасно улавливает подтекст. Не идиот, чтобы не понять очевидное приглашение, но поддаваться ему не намерен — не кулаками сюда размахивать приехал, да и доказывать ему нечего. Он лениво приподнимает бровь и, не отводя взгляда от рюмки, выступающей в роли некоего якоря, невозмутимо отвечает: — Заботишься обо мне, так приятно... Теперь даже стало интересно, каким именно образом ты предлагаешь «размять мои легендарные ноги», — шутит он пошло, на грани, но ему нечего бояться.       Эти петухи вечно подстрекают его на спарринг в попытке доказать непонятно что, вот только Арсений уже не в той стадии развития, чтобы демонстрировать свои умения каждому встречному и поперечному. Он не клоун, чтобы веселить народ, и шутом не нанимался.       За столом повисает недолгая пауза. Янко и Ромай весело переглядываются между собой, после чего первый наклоняется к его уху и шепчет с наигранной непристойностью: — Так давай уединимся, и мы с братом покажем свои способности во всей красе. У меня только один вопрос, Ворон, ты как, двоих осилишь?       Хорош!       Арсений хрипло смеётся, качнув головой. Подыгрываний в таком же пошлом духе — вот уж чего он не ожидал, так не ожидал на свою реплику от кого-то из этих двоих. Подобное из их уст даже звучит отвратительно. Он на секунду проваливается в хмурый взгляд Антона, отставляет рюмку от себя и медленно разворачивается к Янко. Лицо Арсения со стороны всё ещё может показаться весёлым и беззаботным, однако для сидящего в непозволительной близости Маликова — предупреждающе острое и тёмное, потому что шутки закончились вместе с терпением. Они могут сколько угодно вести дуэль умов, сарказма и издёвок, но только пока Арсению это не надоест, и уж так вышло, что сегодня ему надоело буквально всё здесь. — Лапочка, я-то с лёгкостью, хоть десятерых, а вот вы меня одного? — голос его скользит наточенным лезвием бритвы, и он разворачивается к Ромаю, обращаясь уже к нему: — Знаешь, что я обычно делаю, когда хочу размять не только свои «легендарные ноги», но и такие же руки? — Ну-ка, — Ромай еле заметно ведёт головой, а Арсений наклоняет свою набок и отвечает безо всякого баловства, за мгновение переменившись в лице и заглядывая в его глаза тем самым особым взглядом наёмного убийцы: пустым, стеклянным и неподвижным. — Я их с удовольствием разминаю о чужие кости до тех пор, пока они не начинают ломаться, как хрупкие ветки, — специально произносит он с некой нездоровой жаждой и наблюдает, как быстро улетучивается вся хвалёная уверенность Ромая, убравшего руку со спинки стула. — Ну так что, — Арсений поворачивается к напрягшемуся Янко, со злым вызовом осведомляясь на их языке: — sostar tu te shaj o miri „legendari perna“? — Ай-ай-ай! Рамай, Янко, лучше отойдите! Вот ведь стервятники неугомонные! — наигранно свирепый голос Цыгана, быстро приближающегося откуда-то со стороны, врезается в накалённую обстановку между ними. — Он же вас по частям волкам отдаст, а мне потом хутор на кого оставлять, балбесы?! — Na so tu, dado? Не обижай! Мы просто хотели немного встряхнуть нашего старого друга, чтобы не скучал, всего-то! Вот только он, кажется, боится свои пёрышки растерять, — отвечает Янко и, торопливо встав со стола, от греха подальше отходит, когда натыкается на выразительный взгляд Арсения, которому всё это уже жутко начинает надоедать. Может, ему и правда разок пойти на поводу? — Очень жаль, но оказывается, что кто-то только в чужих легендах такой свирепый, — забавляется Ромай, вставая с места и словно бы сочувствующе сжимая чужое плечо ладонью, но на самом деле эта хватка ощущается крепко и враждебно. — Что ж, в другой раз обязательно потанцуем, братик.       Терпение лопается подобно хлопку петарды, заполняя вены полыхнувшим жаром. Секунда — Арсений ухмыляется, а затем резко хватает его за пальцы и с неведомой силой дёргает вперёд. Тело Ромая, за неимением опоры, следует за этим движением как масло по сковородке, стул съезжает вбок, а он сам, не удержав равновесие, заваливается прямо в огромную миску салата.       Гости поражённо ахают, а буквально через мгновение шатёр взрывается изнутри. Гул голосов, взвизги, шёпот — всё слетается в один беспорядочный шум. Даже музыканты, завидев назревающую потасовку, не выдерживают и играют несколько резких аккордов на скрипке — то ли в шутку, то ли чтобы подогреть публику. Женщины, подхватив подолы пёстрых юбок, отскакивают подальше, мужчины присвистывают и смеются, радостно подбадривают, хлопая в ладони, будто началось самое весёлое представление вечера. Кто-то восторженно кричит: «Понеслась!», а дети, юркие, как щенки, карабкаются на лавки, чтобы не пропустить ни секунды зрелища.       Янко в тот же миг подрывается на помощь своему брату, но внезапно спотыкается о словно бы случайно выставленную ногу Антона и проезжается по ковру грудью, чуть ли не врезаясь в чьи-то ботинки. Ромай, вынув покрытое майонезом разозлённое лицо из тазика, только делает выпад в сторону Арсения, но тот в секунду отталкивается руками от стола и вместе со стулом отъезжает назад, из-за чего Маликов неуклюже промахивается и приземляется на пол. — Вы посмотрите, что творят! — проносится по залу встревоженный ропот. — Остановите их кто-нибудь! — кричат женщины. — А, друг нашего пернатого, — тем временем Янко, встав на ноги, сразу же напирает на Антона, замахивается на него кулаком, но тот ловко уходит от удара, перекручивается и, схватив его вторую руку, сгибает её в локте, после чего ею же бьёт того по носу. Маликов отшатывается, хватается за переносицу и сверкает бешеным взглядом. — Эй, молодёжь! Поигрались и хватит! — Мужчины вокруг них, поняв, что дело принимает не шуточные обороты, вовремя разводят их в стороны, держа за плечи. — Тише-тише, будет вам! — Хотите драки, так идите на улицу и там заливайте снег кровью! Не пугайте детей, bengesko chavó!       Пока они пытаются не допустить потасовку с одной стороны, с другой — Ромай, в это же время выросший перед Арсением словно каменный монумент, теснит его к стене. — Хана тебе, птичка, — он хватает со стола миску с наваристой аджикой и скалится. — Я думаю, это будет жечь похлеще моего кулака. — Арсений сглатывает и выставляет руки вперёд, кидая взгляд на острую красную жижу. — Что? Против этого нет приёма? — Доста!!! — гремит грозный, заставляющий весь шатёр замолчать в мгновение ока, голос. Даже скрипка, испугавшись, фальшиво осекается на полуноте.       Баро обводит всех присутствующих тяжёлым нечитаемым взглядом, который рефлекторно заставляет каждого опустить головы и напрячь плечи, и в явном упрёке мотает головой, а затем подходит к столу и, взяв четыре чарки, так же безмолвно разливает по ним самогон. — Янко, Антон, подойдите сюда, — просит он, и те тут же оказываются рядом, когда их высвобождают чужие руки. Арсения и Ромая он подзывает лёгким движением пальцев. — Ну что, красавцы мои, вы тут, значит, решили украсить вечер петушиным представлением? Так вот, — Цыган пододвигает каждому по рюмке, — пейте, чтобы духи злые из ваших душ ушли, а добрые остались, — он глядит строго, но с лукавым блеском в глазах. — До дна и без кислых морд, а то налью ещё!       Ромай, всё ещё с салатом в волосах и недовольством во взгляде, косится на Арсения, фыркает, но рюмку вслед за ним берёт. Янко ухмыляется, вытирает губы рукавом и нарочито громко чокается с братом, после чего не так охотно с Антоном.       Баро следит за ними прищуренным хитрым взглядом. — Ну что, за мир, птичка? — сквозь зубы шепчет Ромай, глядя на Арсения, на что тот, едва заметно усмехнувшись, отвечает в тон, стукаясь с ним боком своей чарки: — За то, чтобы в следующий раз ты хотя бы руку успел поднять. — Bengesko Varno, — хмыкает Ромай, но не зло, а скорее со снисходительной усмешкой, после чего все четверо синхронно опрокидывают рюмки в себя.       Гости поддерживают их одобрительными возгласами и улюлюканьем, потихоньку расходясь праздновать дальше кто куда, а Цыган довольно хлопает каждого по плечу. — Вот теперь - как люди! — говорит он и уходит, когда жена, Елена, красивая женщина в малиновом длинном платье с русыми короткими волосами, утаскивает его за локоть к своим родителям.       Музыка ударяет по шатру с новой силой, кто-то кого-то завёт в пляс, забывая о произошедшем. Ромай с Янко сбегают к отцу в самый живописный угол шатра, потому что намечается семейная фотосессия, а Арсений еле заметно морщится и тянется за солёным огурцом, чтобы перебить открывшееся жерло вулкана у себя в груди. — Ну и горечь. Как они это пьют? — возмущается Антон, запивая самогон водой и устало плюхаясь на своё место за столом.       Арсений аккуратно косится на него через трон Цыгана, что разделяет их друг от друга. Ему интересно, с какого это такого лешего тот вдруг решил за него вступиться. Весь вечер не замечал, значит, а сейчас как настоящий рыцарь вышел защищать его честь на поле битвы?       Выпендрёжник. — Тебе не обязательно было вмешиваться, — сухо говорит он, забрасывая в рот кружочек нарезанного огурца и игнорируя трепетное тепло и радость от того, что они наконец хотя бы сидят рядом. — А тебе не обязательно быть таким красивым, — Антон делает глоток воды, безотрывно смотря на него из-под ободка стакана и слегка улыбаясь. — Я не хочу ссориться, Арс.       У Арсения от неожиданности сказанного изо рта чуть не вываливается несчастный огурец. — Это здесь при чём? — он уводит опешивший смущённый взгляд на телефон, что лежит на столе, и видит появляющиеся от Серёжи сообщения на экране блокировки. — Ни при чём, просто как отвлекающий факт, чтобы ты снова не начал свою извечную шарманку о том, что мне нужно делать, а что нет по отношению к твоим проблемам, а я в который раз не начал объяснять тебе элементарные вещи, которые делают люди, когда в кого-то очень сильно в-в... стряли, — Антон выглядит довольно весёлым и расслабленным и покачивает головой в такт музыке, льющейся по шатру, но в конце своей последней фразы немного напрягается и явно говорит не то, что изначально планировал. Он даже опускает голову и заметно тускнеет, задумчиво вертя пустой стакан в руке. — Мне нужно выйти, позвонить, — Арсений хватается за телефон, как лёгкие за воздух в горящем доме, и судорожно подрывается с места. — Беги-беги, — хмыкает Антон, провожая его смешливым взглядом и явно понимая намного больше, чем тот мог бы ему ответить.       Арсений, продираясь на выход, оборачивается на него через плечо, смотря с забавным непониманием и опаской во взгляде. Водки, что ли, обпился там со своими новыми друзьями?       Он выбегает на свежий воздух, отходя подальше за шатёр и присаживаясь на уже облюбованную железную балку. Его немного потряхивает от странного смущения, щеки почему-то горят, а тело ведёт в сторону, да и вообще чувства как у подростка перед первым сексом. И дело даже не в самогоне, хотя тот явно был лишним на его винном пути, которым он шёл весь вечер.       Арсений прикладывает руки ко лбу и трёт его, стараясь унять это непонятное наваждение.       Антон, что, чуть не признался ему в любви, или ему всего лишь показалось?       На улице холодно, ночь блестит морозной дымкой, а всё внутри полыхает, словно где-то в желудке растопили огромную печку и с каждой новой мыслью о чужих недосказанных словах подкидывают туда угля всё больше и больше. Всего одна фраза Антона, брошенная за весь вечер, а тело реагирует как верный пёс, дождавшийся косточки от любимого хозяина.       Смех непроизвольно вылетает из губ Арсения. Надо же. Его приручили. Антон взял и приручил его. Кто бы мог подумать...       Он роняет голову в ладони и протяжно в них мычит, не зная, как остановить сердце, взявшее какой-то космический ритм. Теперь ему даже интересно, что будет, когда Антон полноценно расскажет ему о своих чувствах. Кажется, что он распадается на атомы там же, на месте, потому что даже одно представление об этом запускает в груди какие-то масштабные процессы, будто кто-то тихо взрывает мины, и каждый вдох отзывается осколками под рёбрами.       Он никогда не понимал, почему Суханов боялся чувств, особенно любви и привязанности, не понимал его такого дикого страха и желания избавить всех вокруг себя от этой "страшной" напасти, словно от какой-то чумы или проклятия. Арсений правда не понимал, как можно было бояться чего-то настолько эфемерного и беспечного, ветреного и воздушного в своей откровенности, вот только ответ был слишком прост: он тогда никого не любил, поэтому и не мог понять.       Сейчас же он со всей ясностью осознает: Суханов боялся любви, потому что она — не просто оружие. Любовь стачивает даже самый крепкий металл, являясь смертоносным ядом и поражением. Нет, она не благодать, как говорят некоторые люди и как Арсений думал раньше, смотря фильмы. Только не для тех, кто живёт в мире пуль и вечной опасности. Только не для него. Для таких людей, как он, чувства — это не про воздушное и эфемерное. Они, скорее, как голыми руками держать лезвие и не отпускать, потому что вдвойне больнее без него; они — словно удерживать дыхание под водой и всё равно нырять глубже, потому что лучше задохнуться с ним, чем глотнуть воздуха без него; они то же самое, как тянуться к солнцу, даже когда кожа трескается от ожогов, потому что с ним теплее; это как смеяться с дулом у виска, только потому что нельзя не улыбнуться ему в ответ.       Любовь — огромная слабость, буквально ахиллесова пята и смерть для людей, у которых пули над головой пролетают чаще облаков. В ней нет логики, нет плана отхода, нет стратегии, и к ней не применима никакая сила, нет орудия, способного побороть её. Есть только она — и этот идиотский трепет под кожей.       Арсений бы снова рассмеялся, если б ему не хотелось выть.       Он ведь наёмник. Убийца. Он ребёнок тьмы. Слабости из него буквально выбивали ногами, как когда-то на улицах палками вытряхивали ковры от пыли, и он всё ещё не может привыкнуть к тому, что на свете появилось что-то, способное так безжалостно стирать все его годами прививаемые установки, словно ластик, проходящий по линии карандаша.       Он никогда не думал, что сможет измениться, как никогда не думал, что любовь настолько опасна.       Она делает уязвимым. Даёт место, куда можно ударить и убить, не прикасаясь.       Арсений трёт лицо свежим снегом, чтобы немного прийти в себя и подумать о своём феерическом положении чуть позже. В это время он вспоминает про сообщение Серёжи, где тот спрашивал, удобно ли ему разговаривать, поэтому набирает его номер и подносит телефон к уху, слушая мерные гудки и даже слегка успокаиваясь под их монотонность. — Арс, можешь говорить? — тут же доносится собранный голос Матвиенко из динамика. — Ну если я позвонил, значит, могу. — Чего язвишь-то сразу? — обиженно ворчит трубка. — Извини, — Арсений набирает в ладонь побольше снега и ударом прижимает к своему лицу. — Всё бесит. — Ты ещё на свадьбе? — Да. — Ладно, я быстро. Хотел всего лишь предупредить, что час назад «Глаз небес» опять выловил Веру Королёву. — Дай угадаю, и она исчезла прежде, чем вы успели приехать, — неудивлённо и разочарованно предполагает Арсений, уставляясь на свои ботинки. — Да, но... — Серёжа замолкает на секунду, неуверенный в чём-то, — Крис тут кое-что предположила, пока мы ехали обратно. В общем, Вера всё время водит нас за нос по каким-то странным местам, где ей нечего делать, не заметил? Зачем появляться в том же музее или супермаркете? Что она там забыла? Зная, как её ищут, зачем так рисковать и светиться в людных местах, где куча камер? Так вот, может ли быть такое, что она пытается нам что-то сказать? Типа передать какое-то послание. Как думаешь? Я знаю, звучит бредово, но сам посуди. Она появляется с одной и той же периодичностью в разных странных местах и так же исчезает, заранее зная, как оттуда быстро свалить. То есть, мне кажется, что она не оказывается там случайно... — Матвиенко прерывается, тяжело вздыхая, — просто, я хочу сказать... — Мы всё это время не можем застать её врасплох, потому что она заранее планирует, где появиться и как оттуда быстро уйти, — договаривает за него Арсений и задумчиво хмурится, потому что это и правда может быть так. — Да! — уже бодрее отвечает Серёжа, поняв, что его мысли поддерживают, — или мы все уже просто сходим с ума. — Попробуй найти то, что связывает места, в которых она появлялась. Соедини адреса, номера домов, улиц, названия, возможно, это действительно что-то да значит, — собранно просит Арсений. — Ладно. Я попробую, — соглашается так же собранно Серёжа. — Свадьба пошла не по плану? Или чего ты такой злой? — аккуратно спрашивает он, сменив тон с делового на обеспокоенный. — Со свадьбой всё в порядке, — бурчит Арсений, вытаптывая в грязном снегу что-то непонятное, — не по плану пошла вся моя жизнь... Ой, да пофиг! — он фыркает со своих глупых мыслей, растирая грязь по земле одним движением ноги. — Как узнаешь что-то, сообщи. — Ок, но знай, что когда приедешь, я из тебя всю душу вытрясу, — обещает Сергей и отключается, не дожидаясь ответа. — Лишишь планету света на долгие годы, — тихо бросает Арсений и убирает телефон от уха, тут же заходя в закодированную программу и печатая текст в тёмное пустое пространство: «Есть продвижение?»       «Терпение. Ты же не думаешь, что это так просто?» — приходит безликий ответ через минуты три.       Думает. Он вообще в последнее время слишком много думает. Вчера, вот, например, после всей этой истории с лилиями, Арсений провёл всю ночь в размышлениях о том, кому так сильно выгодно, чтобы он уехал из страны. Он перебирал в голове имена тех, с кем рос в приюте Суханова, вспоминал, кто из них мог бы так изощрённо доводить его до ручки. Набросал десять вариантов, которые поручил проверить Сергею и Кристине. В их числе оказалась и Тина. Странно даже, что он не подумал про неё в самом начале. Наверное, потому что Канделаки никогда не была человеком, способным на такие мелочи и уловки. Она всегда действовала эффективно и жёстко, не размениваясь на игры и показательные выступления. Однако упускать вариант с её персоной не стоит. Тем более она... почти единственный человек, который смог бы воскресить Александра.       Так же Арсений с утра решил проверить кое-что ещё и попросил одного из своих невидимых друзей помочь ему. Эти ребята, всего их семеро, работают на него уже очень давно. Лет пятнадцать, если быть точнее. Они его призраки. Его козырная карта и главное оружие. Глупо ведь думать, что всё это время он работал в одиночку.       Собирал Арсений их очень долго, искал по всему миру — уникальных, особенных, сообразительных, и видел их всего пару раз, что, собственно, и является главным преимуществом: он ничего не знает о месте их нахождения. Есть только переписка в специально разработанном и хорошо защищённом приложении. Он им платит за работу — любую, начиная от устранения кого-либо, заканчивая поиском нужной информации, а они без лишних вопросов выполняют все его поручения. И даже если кто-то узнает об их существовании, то никаким образом не сможет найти, так как ни один след не приведёт к ним. Эти ребята те, кого безопасно посвящать в дела, касаемые Александра, потому что Арсений уверен на все сто в их неприкосновенности и что тот никогда в жизни не сможет до них дотянуться, в отличие от Кристины или Сергея, дружба с которыми стала такой же спонтанной и незапланированной, как и влюблённость в Антона. Арсений принял их всех в свою жизнь, пошёл на этот риск, не проявив достаточной твёрдости, чтобы отказаться, и теперь несёт ответственность за принятые им решения. Именно из-за этого проверить информацию о Тине и её связи с проданными деталями проекта «Нулевые» он доверил призракам, а не кому-то из них. Призраки не испытывают к нему никаких эмоций: ни сочувствия, ни жалости, ни потребности защитить, а потому не станут скрывать важные сведения, в чём Арсений не уверен по отношению к своим близким. Он понимает, что людям свойственно оберегать своих любимых от угроз, однако, поручая кому-то важное задание, он должен быть уверен, что его не обманут, даже если правда в итоге разобьёт его сердце на мелкие куски.       Именно поэтому он и отправил не Серёже, а «Призракам» разрешение на доступ к программе «Глаз небес», все данные о покупателях деталей, пригодных для починки «Нулевых», когда-то украденные у Гедизова в Абу-Даби, и попросил найти пересечения с Тиной или её людьми за десять лет, прислав их имена. Что угодно, любые общие точки: когда-то были в одном городе, аэропорту, сидели в том же ресторане, поезде, покупали билеты на один самолёт, проезжали мимо места проживания друг друга — ему нужна любая зацепка, доказывающая, что Тина всё же смогла перекупить важные детали и воссоздать Александра.       И тогда больше не нужно будет гадать, кто стоит за всеми этими посланиями...       Хотя бы одна точка пересечения Тины с любым из тех, кому Гедизов продал свои наработки, и поиски виновного в хаосе закончатся.       Арсений вдыхает морозный воздух и заставляет себя вернуться в реальность. Тем более за двадцать минут сидения на холодной железной балке он успевает знатно так подзамерзнуть, поэтому поднимается с места, разминая свои конечности, и идёт обратно в шатёр.

~Двадцать минут назад~

      Антон провожает взглядом прямую спину Арсения до самого выхода, где тот, схватив с вешалки своё пальто, пропадает за плотной тканью занавеса. Безумно хочется пойти за ним следом, утащить подальше от посторонних глаз и прижать к любой доступной поверхности, чтобы зацеловать до красных припухлых губ, но Цыган, плюхнувшийся рядом на свой трон, приобнимает его за плечи, и какой-либо побег откладывается на неопределённое время. Антону остаётся только сидеть на жопе ровно и тоскливо наблюдать за тем, как молодожёны кружатся по залу под лёгкую мелодию скрипки. Хотя ему, если честно, эта скрипка уже поперёк горла сидит, как и вся музыка в целом, да и не только она. Гомон, хохот, танцы, эти приставучие цыгане — у него скоро глаз начнёт дёргаться от переизбытка шума. Он, кажется, ещё никогда не чувствовал себя таким усталым и выжатым, и если бы кто-то сейчас решил написать картину «Свадьба и человек, которому всё надоело», то он, без сомнения, был бы её центральной фигурой — с пустым бокалом, каменным лицом и внутренним желанием эвакуироваться через окно.       Ему ведь даже за весь вечер посидеть не дали!       Баро, сияющий как новенькая медная монета, всё время подсовывал ему кого-то нового: «Вот, Антон, познакомься, это мой троюродный дядя по линии кузена тёщи!». Антон кивал, вежливо улыбался, так, что сводило скулы, и мысленно составлял список людей, которых никогда больше не хотел видеть. Всем же обязательно нужно было с ним перезнакомиться, пообщаться, расспросить о том, как там у него на личном. Кажется, даже жених с невестой не получили столько внимания, как он за все эти три часа. Если бы не Арсений, Антон бы уже со свистом колёс растворился в ночи или послал бы кого-то пешим вокруг хутора, но нет же, Арсения расстраивать и подводить не хотелось. Не хватало, чтобы тот из-за него со всеми перессорился или обиделся, но уже на него. Да и с Цыганом лучше хорошие отношения держать.       Кстати, об этом.       Антон вовремя вспоминает, что вообще-то хотел предложить тому очень интересную сделку, однако не успевает развернуться, как Баро начинает говорить первым: — Рассказать тебе, как я познакомился с Арсением? — тот, хлопнув его по плечу, загадочно и интригующе улыбается. — Или он тебе уже рассказывал? — Нет, не рассказывал, но было бы интересно услышать, — воодушевлённее, чем следовало бы, реагирует Антон и весь аж подбирается, сгоняя с лица прилипшую усталость и тоску и забывая о том, что вообще-то хотел поговорить о делах.       Цыган довольно хмыкает, убирает с него руку и разминает пальцы, после чего устремляет взгляд на свою танцующую дочь в голубом платье, расшитом дорогим бисером и стразами, смотрит на неё со всей нежностью и любовью. — Все говорят: "Вот, Баро, ты построил, вытащил, сохранил. Вся руска рома на ногах. Семья у тебя замечательная, дети - золото. Враги или мертвы, или сдались". Говорят, я - герой, — Цыган замолкает на мгновение, последний раз поглядев на свою дочь, и переводит взгляд на Антона. — А я тебе скажу так: без одного человека ничего бы этого не было. Я отлично помню тёмные времена, когда всё здесь летело в тартарары. После того как умер отец, хутор отошёл моему старшему брату Ренку, а он, beng porrado, решил продать наши земли, наше достоинство и честь этому шакалу Сух... — он испуганно оборачивается, проверяя, не вернулся ли Арсений, и Антон поражается тому, как все придерживаются правил, касательно одного имени. — Суханову. Повёлся на его бумажки, гарантирующие миллионы, и хотел разрушить всё, что отец годами создавал своей кровью и потом. Хотел очернить весь наш великий род, — Баро ненавистно кривится, вспоминая. — Я единственный, кто против него из нашей семьи тогда пошёл. Остальные мои трое братьев такого же мнения, как Ренко, оказались. Меня моя собственная семья предала, представляешь? Они решили продаться Суханову, а я им, видите ли, мешал, — он усмехается и наливает в рюмку самогона, залпом его выпивая и даже не морщась от адских градусов.       Антон внимательно и немного нетерпеливо следит за ним, предвкушая, что там дальше. Ему всё, что касается Арсения, до чёртиков интересно. Тот ведь сам о себе мало рассказывает, и такие возможности что-то узнать о его жизни на вес золота. Антон даже уже почти и не жалеет, что приехал, потому что хоть какая-то информация о прошлом Арсения того стоит, и он лишь надеется, что никто из гостей им не помешает. — И вот в один тёмный-тёмный летний вечер, — Баро удобнее садится в кресле и, устремив ностальгический взгляд вдаль, продолжает: — пришли все мои братья ко мне домой и приставили ствол к голове. «Не с нами, - говорят, - значит, уходи в землю». Последний шанс мне дали. Одуматься просили, ироды. Про золотые горы говорили, про Москву с её богатствами и связями, а я только проклятиями сыпал в ответ. Мне самому не страшно было умирать. Я знал, за что борюсь. Страшно мне было своих людей, свою жену и детей оставлять на этих отродий бездушных. Страшно было представить, что будет, когда меня не станет и... — он кидает быстрый взгляд за плечо, — Суханов от хутора и кирпича не оставит. Мои братья этого не понимали. Не понимали, что ему нужны только наши бриллианты и торговые пути, а нас самих он потом в яму кинет, как ненужные отходы. Я понимал. Попытался тогда их образумить кулаками, но они, четыре буйвола, мигом скрутили меня и связали. Не было у меня против них шанса, я же не птичка наша голубоокая, — усмехается Цыган, и Антон за ним следом. — Меня тогда никто особо и не научил руками махать. Молодой был, неопытный. Ну и вот, сижу я, значит, на полу, часы мои сочтены. Ренко держит пистолет над головой, готовый уже со мной покончить, и тут заходит он. Ворон. Собственной персоной. О-о-о, — Баро смеётся, поправляя смявшуюся ткань скатерти, — я тогда про него уже был много всякого наслышан, да и братья меня предупреждали, что лучше уж они, чем он. Мол, убивает, не моргнув, людей ломает напоказ, учили его самые страшные. Не просто он был ученик Суханова, а проект, вылепленный из самой тьмы. Говорили, что в этом городе ему нет равных: ни по разуму, ни по жестокости, ни по хладнокровности.       Антон хмыкает, слегка мотая опущенной головой. Ему почти то же самое рассказывали, когда он впервые узнал об Арсении, но большинство так правдой и не оказалось: не такой уж тот хладнокровный и вовсе не жестокий, и убивает не всех подряд, и людей напоказ не ломает, а в каких-то моментах милосерднее его самого бывал. Складывается даже такое ощущение, словно Арсений, который уехал из России, и тот, что вернулся, — два разных человека, и Антон очень сильно рад, что встретил именно вторую его версию. Первая слегка пугает и настораживает, особенно если представить, какими поступками сложилась о нём такая громогласная репутация. Нет, Арсений, конечно, как-то упоминал, что в прошлом был тем ещё ублюдком, но чтобы настолько...       В голове вспыхивают давно забытые слова Олега Мартыненко, на которые Антон почему-то не обратил внимания тогда в доме Балабанова, посчитав их шуткой, а теперь же вопросов как будто бы больше и не остаётся.       «...ещё когда работал в своё время секретарём у Троековского... ты его не знаешь, наверно, но по офису ходили слухи, как Арсений одного из тогдашних врагов Суханова привязал к тачке, а второго заставил катать его по дороге до тех пор, пока бензин не кончился, а от человека только ноги и не остались. Конечности ещё долго по всему городу собирали. И это ещё цветочки, я таких ужасов наслышался, что уж извините...».       Если это действительно правда, а не плод фантазии и страха, то становится понятно, почему Попова так боялись.       Иногда Антон за своей влюблённостью забывает, какой тот на самом деле сумасшедший, а ещё что опасный хорошо обученный наёмник и убить для него — как два пальца об асфальт. — И вот этот человек заходит в мой дом, — продолжает Баро, отвлекая от мыслей, и в его глазах появляются искорки озорного веселья, а голос переполняют различные интонации, попадающие в атмосферу, — на переговоры с братьями приехал. Должны были условия сделки обговорить и руки пожать. Я в тот момент сидел на полу. Знаешь, красавец такой, весь растрепанный, с подбитым глазом и разорванной губой. Сидел и смотрел на то, как он, павлин эдакий, весь холёный при параде, заходит внутрь.

— А вот и он! — Ренко дёргает бровями и раскидывает по сторонам руки, в одной из которых держит оружие. Остальные трое братьев сдержанно кивают. — Господин Ворон собственной персоной! Приехал на похороны моего младшего брата? Или, подожди немного, и устроим здесь банкет по случаю новой эпохи!

Арсений ничего не отвечает, лишь окидывает медленным взглядом всю комнату, словно бы сканируя её до мельчайших деталей, в том числе и присутствующих в ней людей, и делает ещё два небольших шага вглубь. Он не торопится и не выражает ни единой эмоции, из-за чего в помещении ненадолго воцаряется сквозная тишина в ожидании его реакции.

— Это то, что вы называете «переговорами»? — наконец спрашивает он, недовольно глядя на Маликова-старшего.

— Считай, что эти переговоры уже окончены, — беспечно отвечает тот. — Мой младший брат никогда умом не отличался, а ты же сам знаешь, что в нашем мире таким дорога заказана, так что я ему уж облегчу страдания.

— Что, оказались разные семейные ценности? — насмешливо дёргает бровью Арсений, сцепив руки за прямой спиной и выхаживая по дому.

— Типа того.

      Антон наблюдает, как забавно Цыган пытается спародировать происходившее много лет назад, жестикулируя руками. — Арсений подходит ко мне и так медленно, знаешь, с царским одолжением приседает передо мной на корточки, пальцы между собой вот так скрещивает, — Баро показывает, смеясь, — и рассматривает меня внимательно с головы до самых пят. Но а мне хоть бы хны! Он для меня был малолеткой, возомнившей себя ни пойми кем! Девятнадцать лет разницы между нами! — цокает он, гордо подняв подбородок, — я до него ничего не боялся и не собирался начинать.

— Так, значит, ты и есть тот самый «упрямый баран», что волков не боится, — спокойно констатирует Арсений, перестав изучать своими голубыми глазами, — из-за тебя одного всё это шоу.

Цыган усмехается, смиряя его в ответ взглядом, полным презрения.

— А ты, значит, тот самый знаменитый Сухановский пёс, да? — он потешливо обводит его силуэт глазами. — Жалкое зрелище, однако, а говорили, что у тебя яйца есть. Видимо, слухи.

— А ты с юмором до конца, — Арсений не выдаёт ни одной эмоции, — вот смотрю на тебя и думаю...

— Цк, — Цыган цокает, перебивая его, и мотает головой, — ты не думаешь. Потому что ты не можешь. Ты - Сухановская собака. Вас учат гавкать по команде, не думать.

Арсений еле заметно удивлённо усмехается уголком рта, и можно заметить, как в его взгляде появляется всё больше и больше заинтересованности.

— Острый язык, учитывая, что ты сейчас потеряешь его вместе с головой, — преспокойно говорит он и оборачивается к Ренко. — Давно его так?

— Да пару часов, — отвечает тот, зевая. — Мы сначала по-человечески хотели. Деньги предлагали, за границу свалить, но я ж говорил, он упрямый как баран. Всё ещё считает, что его слово тут хоть что-то значит.

— Печально, — Арсений снова смотрит на Цыгана, а в его взгляде, как и в голосе, проступает заметное пренебрежение и досада. — Если честно... — он наклоняется ближе к чужому побитому лицу, — я таких, как ты, терпеть не могу. Упёртые, гордые. Думают, если вены с огнём, значит, непобедимы. Плевать на деньги, принципы же золотые. А потом вот, — он поджимает губы, оглядывая его сверху вниз, — на коленях. Слюни и гордость на одном уровне. Стоит это того? М-м?

— Даже сейчас я посвободнее тебя буду, — со всем имеющимся отвращением на лице бросает Цыган, смотря прямо в его ледяные глаза, не моргая.

— Прекрасная риторика, — твёрдым тоном говорит Арсений и тоже глаз не уводит, продолжая насмехаться, — особенно с дулом у головы.

— Лучше с дулом у головы, чем вообще без неё, — смело выпускает Цыган, подавшись туловищем вперёд и сократив между ними расстояние ещё больше, — в тебе нет ничего своего, даже мозги, и те, на привязи чужих команд. Тебе приказ отдали: с братом моим подписать, а я мешаю. Значит, я уже труп. Так что давай. Подпиши и уходи. Будь хорошим мальчиком, не расстраивай хозяина, а я в аду тебя подожду. Мы ещё посмеёмся.

      Цыган отвлекается на какого-то подошедшего родственника, и не успевает Антон испугаться, что их сейчас прервут на очередной тост, как Баро отправляет того восвояси, обещая подойти попозже, чего бы там от него ни хотели, и продолжает рассказывать с бодрой весёлостью: — Так вот, братья мне говорят, что я дурак, не знаю, с кем разговариваю, мол, потом буду жалеть, что они меня раньше не прикончили, а Арсений встаёт и нависает надо мной тучей эдакой. Я уж думаю, ну, конец мне, сейчас пристрелит за всё, что я ему там наговорил. Однако всё равно головы не опускаю, до последнего смотрю, как он проходит круг вокруг меня, неспешно так, точно тигр вокруг кролика в клетке.

— Видишь ли, Баро... — задумчиво говорит Арсений, лениво растягивая слова, — тебя же, кажется, так зовут? На вашем «важный», «значимый», — почти ласково усмехается он, вышагивая за его спиной.

— Не трать память на мое имя, Ворон, — едко бросает Баро, смотря в пол, — для тебя я просто очередной цыган, которого ты убьёшь ради удовольствия.

— Как скажешь, «цыган», — смиренно соглашается Арсений, со спины наклонившись к его уху, и продолжает говорить размеренно своим низким, бархатным голосом, что как тяжёлое вино растекается по комнате и обволакивает каждого, кто слушает, — так вот, меня Суханов отправил не для того, чтобы я разбирался, кто тут прав. Ему важен только результат. Твой брат сказал: ты - помеха. Ты, видите ли, мешаешь сделке. Ты - риск. Значит, как ты и сам уже подвёл ранее итог, ты - труп. Всё просто.

Цыган хрипло смеётся, пренебрежительно дёргая головой в сторону, чтобы чужое тёплое дыхание так обманчиво не грело кожу.

— Делай, Ворон, — кивает он, — только не забывай: тот, кто без принципов, сам себе яма. Ты не с Сухановым, ты против себя. Просто пока ещё не понял.

Арсений, всё ещё висящий над его плечом, довольно хмыкает и кажется даже будто бы с уважением, после чего обходит его стороной и снова присаживается на корточки перед ним.

— Значит, не сломаешься? — он скрещивает перед собой руки и щурится в усмешке.

      Цыган замирает на самом интересном месте и, сдерживая уже трескающееся от смеха лицо, поворачивается к Антону. — Спрашивает он, а я, знаешь, что ему отвечаю?!       Антон дёргает головой, прося скорее дать ответ. — Ничего! В лицо я ему плюю, вот что! — не выдерживает и прыскает со смеху Цыган, пару раз хлопая по столу.       Брови Антона тут же подлетают вверх, а глаза распахиваются в удивлении. Улыбка накрывает его губы не сразу, а волной, как нервный смешок, который вырывается помимо воли. — Серьёзно, что ли? — он никак не может до конца поверить в услышанное.       Он явно недооценил масштабы... безрассудной смелости Баро, назовёт это так, чтобы никого не обидеть. Потому что «суицидальная дурь» звучит грубовато. Однако если это действительно правда, то тому могло помочь спастись только чудо и, наверное, идиотская рассеянность вселенной, которая, видно, в тот момент отвлеклась, уронив ручку.       Арсений и сейчас больно уж гордый и самовлюблённый, а тогда-то, наверняка, и подавно. И вот представить, что кому-то хватило наглости плюнуть ему в лицо… — Зуб даю! Вот так, — Цыган изображает свой же плевок, хохоча, — со всей ненавистью как плюнул прямо в его рожу нахальную! Говорю тебе, если бы рядом оказалcя священник, он бы перекрестился! Причём за всех присутствующих! Братья там мои в шоке стояли, хвосты поподжимали с пистолетами, а я, пока Арсений в себя не пришёл, и чтобы за собой последнее слово оставить, говорю ему: «Сломаешься ты, когда однажды поймёшь, что всё, что ты делал, было чужими руками и чужой волей. И когда тебе скажут: "Молодец, пёс", ты даже хвостом вильнёшь». Во! Прям так и сказал, как сейчас помню! Его лицо, конечно, нужно было в тот момент видеть, — Цыган вытирает выступившие от смеха слёзы, изображая чужую физиономию, и Антон тоже смеется, с нотами искреннего поражения. Он вообще редко кем восхищается, но к человеку рядом проникается этим самым восхищением и невольным уважением. Его честно удивляет: как, по всем законам природы и логики, Цыган тогда не умер, и как Арсений, этот лютый гордец, вообще после такого не разорвал его пополам на месте. — Смотрю я на него тогда, уже выжидая своей смерти, но совсем не боюсь. На душе моей спокойно. Не было за мной позора, я с достоинством уходил! — делится Баро, чуть успокоившись.

Арсений медленно вытирает щеку рукавом чёрной рубашки, уперев озадаченный, будто бы так и не осознав, что только что произошло, взгляд куда-то в дощатый пол.

— Что-то новенькое, — через минуту потрясённо шепчет он и поднимается на ноги.

— Надеюсь, ты проживёшь достаточно, чтобы всё осознать, — довольно хмыкает Цыган и надменно улыбается, смотря на него снизу вверх.

Арсений, всё ещё в озадаченной хмурости, разворачивается к смеющемуся в кулак Ренко, который, прокашлявшись, хрипит:

— Убедился? Он не поймёт, пока в гроб не ляжет. Ему не объяснять надо, а показать разок, — он встряхивает пистолетом, — пусть станет уроком.

Арсений отрешённо кивает, проходясь быстрым взглядом по Цыгану, наблюдающему за ним с отчаянной гордостью, на пару мгновений задумывается о чём-то своём и, продолжая смотреть в лицо того, холодно произносит:

— Согласен. Пусть станет уроком. — Он одним резким движением достаёт навороченный пистолет из-под рубашки - выстрел первый - Ренко с кровавой точкой на лбу падает на пол, глядя круглыми от ужаса глазами в потолок. Второй, третий, четвёртый - все остальные трое Маликовых следуют его примеру, не успевая даже прицелиться, чтобы дать ответный огонь.

Когда череда пуль смолкает, дом разрезает сквозная тишина. Только тёплый летний ветер сильнее обычного завывает за стеной, неся с собой грозу грядущей ночи.

Арсений, поправив дулом прядь волос, прячет пистолет обратно за пояс, а Цыган пару раз заторможенно моргает, после чего смотрит на него, потом — на своих бездыханных братьев, следом снова на него.

— Ты... ты точно ничего не перепутал? — не слушающимся от шока голосом наконец уточняет он.

Арсений бросает на него скептически-насмешливый взгляд, отходит к столу и, как ни в чём не бывало, наливает в стакан воды из графина, после чего выпивает её в пару глотков.

— Прости, горло пересохло, — тихо объясняет он.

— Ты... — Цыган продолжает внимательно следить за ним взглядом, полным непонимания и растерянности, сидя на дощатом полу. — Ты сумасшедший, что ли?

Арсений раздражённо вздыхает, разминает затёкшие плечи и, выдернув из-под рубашки кинжал, подходит к нему, чтобы развязать верёвку, обёрнутую вокруг рук.

— Ничего не понимаю, — глупо бормочет Баро и растирает красные следы на коже, когда его конечности высвобождают.

Арсений же и дальше игнорирует его реплики, видимо, решая дождаться, пока тот окончательно отойдёт от шока. Он подходит к окну, отодвигает кончиком кинжала ажурную тюль и проверяет, не бежит ли кто-то на прогремевшие выстрелы.

— Если ты думаешь, что я буду работать с твоим мерзким боссом, то можешь убить меня прямо сейчас, — Баро встаёт, говоря уже решительнее и смотря в его спину прямым недоверчивым взглядом.

— Ты думаешь, я убрал твоих братьев, чтобы заставить тебя работать на Суханова? — вдруг звонко засмеявшись с такой тупости, отзывается Арсений. Он отходит от окна и присаживается задницей на угол стола, весело глядя на него. — По-твоему, мне настолько скучно, и поэтому я не ищу лёгких путей, решив оставить тебя в живых и попробовать переубедить самому?

Баро всё ещё сверлит его хмурым взглядом из-под чёрных широких бровей и прядей растрёпанных длинных волос, упрямо ожидая конкретного ответа на свой вопрос.

— Нет, тебе не нужно работать на Суханова, — снисходительно говорит Арсений, со смешинками следя за ним.

Цыган тут же сдувается и даже удивлённо ёкает, а потом нервно смеётся, хрипло, с надрывом, всё ещё ничего не понимая. Он смотрит на своих братьев, развалившихся на полу, затем на Арсения, наблюдающего за ним с приподнятой бровью, и начинает ржать ещё сильнее, сотрясаясь всем телом и чуть ли не сгибаясь пополам.

— Слушай... — спрашивает он сквозь смех, смелея, — Ворон, а ты вообще, как, нормальный? У психиатра давно был?

Арсений поджимает губы и наклоняет голову вбок, смотря на его беспричинный смех со смешной гримасой на лице.

— А ты?

— Да просто... — Цыган вытирает выступившие слёзы с глаз краем своей кофты. — Ой, фух, не знал, что у тебя тоже чувство юмора есть. Суханов же тебя теперь убьёт. Хотя бы это ты понимаешь?

— С чего это вдруг? — невозмутимо осведомляется Арсений, — это же ты их всех прикончил.

— Хорошо, допустим, — Баро кивает, усмехнувшись, и под чужой внимательный взгляд подходит к стеклянному шкафчику. — А спас ты кого? Местного врага? Ты хоть знаешь, как меня моя же родня ненавидит? Не боишься, что они искать тебя будут? — он достаёт из глубин полки какую-то мутную бутылку и две кружки.

Арсений хмыкает.

— Теперь на хуторе ты главный, — говорит он как что-то обыденное и принимает протянутую кружку, — тебе и решать, кто кого искать будет.

— Ты чертов псих, — Цыган замирает, бегая по его спокойным глазам пораженным взглядом. — Всё, что о тебе говорят, правда, — он разливает водку по их кружкам до самых краёв. — За новую сделку.

Арсений чокается с ним и опрокидывает в себя жгучую жидкость.

— Ты мне, вообще-то, ещё рубашку должен, — сипит он, прикладывая ко рту кулак. — Плевок, кстати, был лишним. Я и без него прекрасно понял, что не сломаю тебя. Честно, до тебя никогда ещё не сталкивался с таким отчаянным упрямством.

Цыган снова хохочет, хлопая его по плечу.

— Буду считать это комплиментом! Слушай, Ворон, если мы оба не сдохнем в ближайшую неделю - я тебя своего первого внука крестить позову. Нет, серьёзно, ты думаешь, что я шучу?

Арсений искренне усмехается, тоже хлопая его по плечу.

— Поживём-увидим.

      Антон, переваривая услышанное, смотрит, как Цыган замирает с какой-то нечитаемой мягкой улыбкой на своей пустой рюмке.       Два сумасшедших — и они нашли друг друга.       Шатёр потихоньку затихает. Матери уводят детей по домам спать, никто уже не танцует, а почти все гости разбрелись по своим местам за столом и теперь ностальгируют по общему прошлому, вспоминая унесённые временем истории, смеются и обнимаются. — Все, кто сейчас здесь - только поэтому и живут спокойно, — говорит Баро, оглядывая зал, — потому что тогда Арсений принял решение, которое могло стоить ему жизни, и не попросил у меня взамен ничего. Ни денег, ни мест. Он просто встал со мной рядом, когда самые близкие отказались от меня и всё рухнуло. Если бы не он, не было бы ни этой свадьбы, ни меня, ни моей дочери в белом платье. Ничего бы не было. Только пустой хутор и хмурый вечер, — он замолкает, грустно хмыкнув, и наливает в свою рюмку самогон.       Антон, заторможенно глядя на выход из шатра, думает о том, что Арсений — самый удивительный человек, которого он когда-либо встречал и, наверняка, которого когда-либо ещё встретит, потому что вряд ли где-то ещё существует хоть один похожий ходячий парадокс. При всей своей репутации, несчётному количеству ненависти, что от других, что от самого себя, при всех своих ненавистниках и врагах, интересно, тот хотя бы иногда задумывался о том, скольких людей спас и изменил ход их жизней? Арсений считает себя сущностью исключительно тёмной, таким же безжалостным монстром, как и те, кто его воспитывал, собранным из осколков чужой жестокости, но вот только тьма не такая мягкосердечная. Она не выбирает, кому жить, а кому умереть. Когда она приходит — всех погребает под собой, а безжалостным монстрам не под стать щадить каждого третьего, кто случайно запал в разорванную душу. Если бы Арсений был честно, последовательно, до края пропасти тёмным, как он о себе уверяет, Баро сейчас сидел бы не здесь, а, в лучшем случае, в разделе поминовений. — Он не сказал, почему спас вам жизнь? — Антон пристально глядит на задумчиво посмурневшего Баро. — Сказал, — кивает тот, — сказал, что если человек готов убить своего брата ради денег, то в его глазах это уже не человек, и что на его руках никогда не будет крови тех, кто мог бы стать ему верным союзником. Умный, чёрт. Всегда знал, что делает и для чего.       Антон, всё ещё до конца не понимая намерений Арсения, продолжает интересоваться: — Если честно, это уже не первая история о том, как тот, кто должен умереть, заполучил его пощаду... Разве Суханова это не волновало? Я имею в виду, что Арсений действовал в обход него и его приказов?       Цыган пару раз машет указательным пальцем в воздухе, как бы обозначая, что это хороший вопрос. — Я тоже как-то спрашивал его об этом. Как бы это грубо сейчас ни прозвучало, но для Суханова имели смысл только наука и его разработки, встречи и связи с верхами. Мы, то есть люди, которые вставали у него на пути, его совершенно не интересовали и были для него как обглоданные кости. Но он не просил убивать всех неугодных ему, нет. Суханов бросал нас своим послушным псам и просил их разобраться. Понимаешь, ра-зо-б-ра-ть-ся. Как им угодно. Его люди сами решали, что делать с его врагами. Арсений в этом плане был умнее и дальновиднее остальных: пока все надеялись на Суханова и что он будет прикрывать их до конца жизни, Арсений знал, что ничто не вечно и в случае чужого краха не хотел остаться на пепелище содеянного посреди бесконечных врагов. Он говорил, что Суханов обо всём знал, знал о каждом шаге своих подопечных, но никогда не вмешивался в их дела, пока они не несли ему прямую угрозу. Однако, если бы Арсений вразрез приказу сохранил кому-то жизнь и этот спасённый человек попытался бы снова помешать планам Суханова, Арсений очень жестоко поплатился бы за свой промах и ошибку.       После его слов за столом воцаряется мрачная глубокая тишина. Веселье и лёгкость куда-то сразу же испаряются, оставляя после себя странную загруженность и непереваренные мысли о том, как Арсений вообще смог выжить под гнётом человека, чьё имя и фамилию даже Антону уже становится мерзко произносить. Цыган больше не пытается свести всё в шутку, не улыбается и не старается придать лицу деланную весёлость. Его взгляд приковывается куда-то на дно рюмки, и он кружит по её стеклянному ободку пальцем, явно вспоминая что-то ещё, и не самое хорошее, что можно вспомнить.       Антон тоже смурнеет, кусает нервно губы и прикидывает, насколько уместно будет задать Баро вопрос, который буквально не даёт ему нормально спать по ночам и мучает на протяжении всего их знакомства с Арсением. Он не сильно верит, что Цыган знает эту сокровенную, замучившую его тайну, но не спросить не может. Пусть и очень стыдится того, что суёт нос не в своё дело, и сам Арсений когда-то чётко дал понять, что расследовать то, что происходило в его прошлом, не стоит. Однако, ведомый желанием докопаться до истины, он уже не может остановиться.       Только не сейчас.       Антон должен понимать, что двигало Арсением в момент, когда тот решил убить всю свою команду, иначе сомнения рано или поздно съедят его изнутри, очернив побеги того цветка влюблённости, что уже пустил свои крепкие корни во все системы организма. — Вы знаете, что с ним произошло? — выпаливает Антон, не давая себе времени передумать, и с опаской сверлит вход в шатёр, потому что если Арсений захочет вернуться прямо сейчас, то рот придётся закрыть, как и прозвучавший вопрос.       Баро рядом подозрительно долго молчит. Антону даже кажется, что тот и вовсе его не услышал, но когда он поворачивает голову в его сторону, то чуть ёжится, натыкаясь на абсолютно беспросветный и болезненный взгляд поблекших глаз, устремлённый на подрагивающие пальцы. — Иногда лучше что-то не знать, Антон, — наконец произносит чужой отстранённый голос.       Антон отворачивает голову, снова уставляясь на вход. Ему непривычно видеть Цыгана таким подавленным и мрачным, тем более если учесть, что это он сам портит ему настроение своим любопытством, но отступать он не намерен. — Я должен знать, — в тон отвечает Антон и скрепляет пальцы в замок на столе. — Должен знать, что могу безоговорочно доверять ему.       ...и что не стану тем, кто доверился ему и погиб от его же руки.       Цыган смеётся, но смех этот такой отчаянный и горький, что выжигает что-то изнутри. — Я не знаю, что случилось в день, когда всё рухнуло, но точно знаю одно: во всём этом шатре ты не найдёшь человека, которому можно было бы доверять больше, чем Арсению. Суханов был ублюдком, оставившим на его теле сотни шрамов, сломавшим его судьбу и заставившим стать смертоносным убийцей, — Баро находит глаза Антона, и у того по позвоночнику бегут мурашки от его тяжёлого неумолимого взгляда, — но за все время нашей дружбы, несмотря ни на что, ни один из этих жестоких пинков не заставил Арсения даже и мысли допустить, что он может его предать. И мне до сих пор страшно представить, что Суханов должен был сделать такого, чтобы Арсений, Арсений, готовый без раздумий заслонить его своим телом от пуль и за него же умереть, в тот день смог взять в руки пистолет и наставить дуло на него. Должно произойти что-то глобальное, чтобы Арсений кого-то предал, — Цыган ещё долго вглядывается в застывшие зелёные глаза, что-то обдумывая, а потом резко встаёт. — Пойдём, наверное, покурим.       Слова до Антона долетают запоздало. Его тело словно налилось свинцом от всего услышанного, а вдобавок намертво прибилось к стулу, и поднять его становится той ещё непосильной задачей. Однако он всё же берёт себя в руки и встаёт, нагоняя Баро на выходе из тёплого зала.       Снаружи мороз обдаёт их мгновенно — дыхание тут же оборачивается паром, а пальцы, едва доставшие сигареты, моментально краснеют. Над хутором стоит чистое, бездонное небо, усыпанное звёздами, как будто кто-то разбил стеклянный кувшин и осколки хаотично рассыпались по темноте. От шатра они отходят недалеко, но достаточно, чтобы из него не так громко тянуло гулом голосов, визгом скрипки и звонким смехом продолжающих гуляние гостей.       Цыган присаживается на одну из лавок у ближайшего дома и размеренно закуривает какие-то необычные сигареты, больше напоминающие своей небрежностью самокрутки. Антон же остаётся стоять подле него и разглядывает мягкий снег, который лежит здесь повсюду — даже на старом псе, свернувшемся клубком у костра, который разожгли неуёмные подростки.       Антон щёлкает зажигалкой и прикрывает пламя ладонью — огонёк дрожит, как живой, укусив кончик тонкой палочки в губах.       Баро курит, уставившись в темноту, туда, где за хутором простирается лишь белая пустошь и густой лес, лишённый даже лунного света. Его молчание растягивается ровно на три глубокие затяжки, после чего он поднимает голову и судорожно вздыхает, на пару секунд прикрыв глаза.

— Я впервые об этом кому-то говорю. Может, мне станет легче... — его голос звучит глухо, неохотно, словно доносится из глубины груди, и в холодном воздухе каждое слово оседает инеем, морозя ещё сильнее. — Десять лет назад Арсений вдруг резко исчез. Не появлялся на Хуторе месяц, наверное, хотя до этого раз в неделю стабильно приезжал. На звонки он тоже не отвечал. И в Москве никто из моих доверенных с ним не смог выйти на связь... А потом слухи начали долетать нехорошие, странные, такие, которым даже не поверишь. Поверил бы в то, что его убили, уж работа у него была такая, опасная, в то, что в беду он какую попал, что Суханов его за какую-нибудь оплошность наказал и запер где-нибудь... да во что угодно бы поверил, но в то, что он своих друзей собственноручно пристрелил и в одиночку против сухановской империи попёр - нет, бред. — Баро делает затяжку, оттягивая продолжение, и медленно выдыхает длинную струю дыма, дожидается, пока она так же медленно рассеется, и только потом снова начинает говорить: — Ну я и собрался в город, чтобы лично проверить, всё ли с ним в порядке. Не мог больше терпеть и ждать. Благо, знал, где его квартира находилась. Приезжаю уже под ночь. Поздно совсем. Вижу, в окне его свет горит. Обрадовался как-то даже, знаешь. Ну думаю, хорошо, живой хоть, дома. Поднимаюсь на этаж, звоню, никто не отзывается. За ручку дёргаю, зову его, мол, выходи, не прячься. А дверь вдруг сама открывается... не заперто было, — голос Цыгана заметно тяжелеет, обрывается, становится ещё тише и неувереннее, рука с сигаретой дрожит у губ. — А я как её распахнул, так и замер на месте... Помнишь, говорил тебе, что никогда ничего не боялся? Соврал. Тогда, кажется, впервые испугался.       Антон сильнее ёжится в своей куртке, морщась. Сигарета застывает в воздухе, так и не донесённая до губ, тлеет, осыпается обжигающим пеплом на пальцы, но он не замечает. Нечитаемо-каменное лицо Баро освещается редкими отблесками света, но с каждой секундой черты всё сильнее тонут в чернильной темноте, словно фонари во всём хуторе тускнеют.       Антон сглатывает ком в горле и буквально чувствует, как воздух становится плотнее, ледянее и как ночь будто опускается ниже, прижимаясь вплотную. — Что там было? — Антон не выдерживает чужого гнетущего молчания и вдруг чётко понимает, что ссутулившийся к земле Баро не хочет продолжать не потому, что не уверен, что может рассказать ему о случившемся, а потому что боится вспоминать дальше. — Пожалуйста. Что вы увидели? — требовательнее просит он. — Там пахло краской, — загипнотизированно глядя куда-то в снег, отзывается Цыган и выдыхает пар изо рта, на мгновение кажущийся чернее дыма. — Знаешь этот запах... когда свежая, густая, едкая? — Блять, — не слышно выдыхает Антон и нервно выбрасывает сигарету в какую-то железную банку, явственно ощущая, как по коже несётся лёгкий озноб от чужого голоса и взгляда, воткнутого в землю.       История явно намечается нелёгкой, а ещё какой-то пугающей и жуткой. Он терпеть не любит страшилки, это единственное, что может напугать его до чёртиков, а лицо у человека напротив такое, словно тот столкнулся со своим самым настоящим кошмаром наяву.       Антон стоит неподвижно, чувствуя, как покрывается мурашками кожа под воротником, а всё, что минуту назад казалось жизнью - смех, песни, огонь - словно куда-то проваливается, оставляя только белый снег и это липкое, вязкое напряжение вокруг, как в разгар намечающейся беды. Даже беспросветный лес, кажется, с каждой секундой становится всё ближе. — Я не знаю, что с ним случилось. До сих пор. Честно тебе говорю. Но тогда в квартире, там... Там стоял не Арсений... что-то, — Цыган замолкает, дёргано мотает головой и смотрит на сигарету в пальцах так, словно она его самый большой страх, — что-то, что от него оставили... — Перестаньте, — раздражённо бросает Антон, сильнее морщась и передёргивая плечами, словно на них осело что-то невидимое.       Он просил рассказать ему о том, что произошло с Арсением, сухие факты, а не заливать в уши какие-то фразы из ужастиков. Он ощущает себя маленьким ребёнком, которому старшеклассники рассказывают страшную историю перед сном, издеваясь. Ещё и этот хутор... — Он стоял прямо в коридоре, — Баро его мольбы не слышит, безотрывно гипнотизируя почти полностью дотлевшую сигарету и продолжая говорить тем же содрогающимся свинцовым голосом, — там горел свет, но он не имел никакого смысла, потому что всё, что было в той квартире, было покрашено в чёрный... Абсолютно всё, Антон, — с отчаянным нажимом произносит он, намекая на патовость ситуации, и кривится, — каждая, даже самая мелкая, вещь. И сам Арсений... стоял там весь измазанный этой краской... Она текла с его рук на такой же чёрный пол, точно кровь, и он водил пальцами по стене, размазывая её, рисуя что-то... — речь Баро прерывает оборванный вздох, брови его сбегают к переносице, как будто сами боятся услышанного, — и напевал. Не песню даже. Какую-то мелодию, но такую, от которой сердце начинает стучать не там, где должно. До сих пор её помню... Душераздирающая, обречённая.

— Почему не живёшь в ней?

— Там... — Арсений прочищает горло, и кажется даже, будто бы ему неловко об этом говорить, — мхм... немного мрачновато.

      Вот, что Арсений имел в виду...       Значит, всё это правда...       Антон как-то рефлекторно делает шаг назад, чувствуя, как земля под ним дрожит, или, может, это он сам. Мороз от услышанного пробирается даже к костям, заставляя их сжиматься, а выворачивающие внутренности картинки в голове возникают сами собой.       Он не хочет слушать дальше.              Ему достаточно.       Цыган бросает сигарету в банку, и та шипит, проглатывая её вместе с попавшим туда снегом. Его голос понижается, становится сиплым, еле различимым, словно то, что он скажет дальше, ни за что нельзя произносить вслух: — Потом он остановился и обернулся. Ты не понимаешь, Антон... — шепчет Баро, мотая головой, — я за свою жизнь видел многое: трупы, кровь, смерть, предательства, но никогда не видел такого взгляда...       Сердце отбивает в сжавшееся горло.       Антон нервно потирает лицо руками, и ему хочется заорать на весь хутор: «Хватит!» Он больше не может этого слышать, ему слишком больно, но Баро плевать на его чувства и побледневшее лицо, он продолжает: — Его глаза... Знаешь, это был первый раз, когда я испугался по-настоящему. Не того, что он сделает, нет... а того, что сделали из него. Его взгляд... Невозможно описать словами... Просто стекло, бездушное, бесчеловечное, залитое изнутри чем-то чужеродным и бесформенным. Когда я двинулся к нему, он приказал мне не подходить и смотрел так... моляще... Как будто если бы я сделал ещё шаг - его темнота перепрыгнула бы и на меня, разорвала в клочья, и он не стал бы ей мешать...       Антон понимает, что перестал дышать, только когда лёгкие судорожно сжимаются. Он затравленно вдыхает, отходит в сторону и присаживается на корточки, боясь, что та боль, которая расползается внутри, его подкосит. В ходящих ходуном пальцах снова оказывается сигарета, и он, спешно закурив, замечает, насколько тусклыми стали звёзды над хутором, будто их кто-то потушил. Музыка из шатра пропала совсем. Даже пламя костра у входа погасло, оставив одни дымящиеся угольки. Снег перестал блестеть в свете ламп. Воздух стал вязким, колючим. Ночь — глубже и холоднее.       За Арсения больно так сильно, что хочется скулить. Антону даже не нужно видеть его в той комнате — воображение само дорисовывает всё: и холодную лампу под потолком, и стены, захлёбывающиеся чёрной краской, и его — одинокого, безоружного перед собственной тьмой, запертого в своём же теле.       От этой картины внутри Антона что-то ломается, идёт отравленной волной вверх. Ему хочется схватиться за грудь и вырвать оттуда то, что так давит, что не даёт дышать, что заставляет пальцы сжиматься в кулаки, образуя на коже вмятины-полумесяцы.       Ненависть.       Горючая, терпкая и беспощадная, сжимает лёгкие так, что наружу вместе с дымом вырывается судорожный кашель. Антон ненавидит всех, кто заставил Арсения когда-то превратиться в монстра, напугавшего даже самых близких и того, кто думал, что ничего не боится. — Я тогда так и застыл на пороге. Не мог даже пошевелиться. Глядел на то, что от него оставили... Я ушел, просто понял, что не смею... не смогу ему помешать, чтобы он не задумал, — еле слышно признается Баро, пристыженно и виновато опустив голову. — Хотя должен был, обязан был остаться, несмотря на его желания и просьбу. До сих пор не могу себя простить... — он на мгновение замолкает, глядя побитым взглядом на руки, и продолжает громче: — А потом узнал, что он убил Суханова. И больше за десять лет ни разу его не видел. Но сразу понял, что Арсений, который когда-то спас мне жизнь, который стал моим лучшим другом, человеком, которому я без сомнений доверил бы хутор и весь свой род, умер в той квартире и больше никогда не вернётся прежним.       Антон ведёт ладонью по лицу, рвано втягивает носом воздух, не обращая внимания на то, как он обжигает лёгкие, заковывая их в морозные тиски, и открыто глядит на Баро с хмурым тяжёлым укором. Он это не контролирует. Ему просто слишком больно понимать, что в самый страшный момент с Арсением не оказалось никого, кто бы смог ему помочь, протянуть руку, поддержать, да хотя бы просто стать рядом и продолжить вместе с ним, блять, раскрашивать чёртову студию, оставляя его не одного с этой темнотой, а деля её на двоих.       Несправедливо.       И оказывается, Цыган не такой уж и смелый. Благо, сам осознаёт вину за свою трусость, когда близкому человеку так необходима была его безрассудная храбрость.       Антону впервые в жизни хочется, чтобы кто-то ему соврал. Чтобы Баро сейчас рассмеялся, ударил бы его по плечу и сказал: «Я всё выдумал, а ты, чего, повёлся?».       Но тот молчит, все ещё сидя с опущенной головой.       Антон тоже. Когда он подносит пальцы с зажатой сигаретой к губам, они дрожат, и он протягивает вторую руку к вискам, словно пытаясь стереть из своей головы всё то, что сейчас услышал. Он чувствует себя так, словно ему оторвали часть души и вынесли на растерзание голодным зверям чужого прошлого.       Он ненавидит прошлое Арсения.       Он больше ничего не хочет о нём знать. — Вы были правы, — глухим эхом отзывается Антон и тушит сигарету о землю, поднимаясь на ноги и титаническим усилием заставляя себя собраться, — иногда и правда лучше чего-то не знать.       Баро кивает, горько усмехнувшись, и сжимает края скамейки руками. Он говорит что-то ещё, что-то отвлечённое, чтобы развеять обстановку, но Антон уже ничего не слышит. Его взгляд примерзает к проплешине в земле, откуда выглядывает пожелтевшая трава, не покрытая снегом, и он думает, что Арсений изменился. Он уже не тот, про кого всё время говорят в прошедшем времени.       Антон вспоминает их первые встречи — взгляд голубых глаз, острый, как осколок, где даже случайное касание могло привести к порезу. Теперь же Арсений смотрит мягко, смешливо и легко, а главное — больше не пусто, и Антону становится невыносимо тепло, когда он робко допускает мысль, что мог посодействовать этому хоть немного.       Баро, может, и прав, что Арсений, который однажды стоял посреди чёрной комнаты и терял себя, умер, но зато тот, кто сейчас рядом — живой и самый прекрасный.       Антон понемногу успокаивается: плечи уже не так сводит от напряжения, а пальцы перестают дрожать. Он вздыхает полной грудью, отгоняя ноющую боль, и присаживается на лавку к Баро, вспоминая о том, о чём хотел с ним поговорить с самого приезда. Прошлое осталось в прошлом, а вот настоящее требует решений, и оттягивать момент их принятия больше нельзя, поэтому Антон уверенно произносит: — У меня к вам есть предложение...       Праздник продолжается уже далеко за полночь, когда шатёр окончательно переполняется тёплой липкостью от вина, танцев и перегретых тел. Огни костров гаснут наполовину, чадят угли, воздух густеет от дыма и перегара. Кто-то уже спит, уронив голову на стол прямо в тарелку, кто-то сидит у входа, глядя на звёзды мутным, усталым взглядом. Смех становится редким, разговоры — тихими, а жених с невестой кружат последний вальс перед тем, как попрощаться со всеми и уйти в свой новый общий дом.       Арсений сидит в углу возле горы подарков и, сложив руки на груди, бездумно разглядывает батарею из пустых стаканов, чувствуя свои слипающиеся веки. Он пьян. Безумно. После того как он вернулся в шатёр, поговорив с Серёжей, единственное, что он делал — это пил. За здоровье молодых, за старейшин, за процветание хутора, за светлое будущее, за то, чтобы вино не кончалось, за счастье, за любовь, за мир во всём мире, за равновесие во Вселенной и даже за то, чтобы завтра вспомнить сегодняшний день, а после "сто пятого" тоста он стал поднимать бокал просто так, потерявшись во времени и количестве влитого в себя самогона.       Теперь же на заре праздника лицо его светится тем самым особым философским спокойствием, которое бывает только у пьяных людей, уверенных, что они понимают устройство мироздания. И пусть Арсений это самое мироздание ни черта не понимает, и, вообще, кое где его вертел, под действием алкоголя оно всё же кажется ему более приземистым, даже почти осязаемым, если чуть наклониться.       Ещё ему жуть как хочется к Антону, которого, как назло, уже часа полтора нигде не видно, а без него сердцу так тоскливо и грустно, что всё вокруг меркнет и становится только более раздражающим, а под кожей нестерпимо скребёт — так сильно хочется очутиться в его крепких объятиях и больше никуда не отпускать от себя. Арсений невыносимо соскучился по его внимательному взгляду, с которым тот вечно на него смотрит, и по лёгкой улыбке, которая неизменно распускается на чужих пухлых губах, когда Арсений что-то говорит. Ещё он соскучился по особому мягкому тону голоса Антона, адресованному только ему, и по возможности вдохнуть его запах и тепло кожи.       Это глупость какая-то — быть настолько привязанным к человеку, чтобы до пульсирующего биения сердца в висках желать его рядом и нуждаться хотя бы в одном его мимолётном касании. Однако эта глупость такая томительно-сладкая и будоражаще-приятная, что сопротивляться ей бесполезно. Возможно, Арсений бы и отдал всё, чтобы перестать чувствовать внутри себя эти разряды электричества, проходящие по позвоночнику каждый раз, когда Антон на него смотрит, но это всё равно что приказать морю не биться о берег.       Бесполезно.       Арсений слишком сильно влюблён... Он понимает это сейчас, когда пьян, понимает как никогда ясно — он слишком сильно влюблён. Так крепко, что в груди порой не хватает места, словно солнце вдруг решило жить внутри него — ослепительное, болезненное, которое невозможно потушить, и иногда кажется, что он от этого жара вот-вот лопнет, разлетится на части вместе с давно потерявшим свой ритм сердцем, но всё равно упрямо продолжит желать.       Арсений неотвратимо сгорает изнутри, и это абсолютно точно не его выбор, скорее мучительный, жестокий приговор без права на апелляцию и помилование, потому что таких, как он, не прощают.       Он морщится и выдыхает, а затем пытается встать, чтобы немедленно отправиться на поиски того, кто своим присутствием поможет ему хотя бы дышать не так тяжело. Но всё, что у него получается — это подняться, сесть, потом снова подняться, и в этот раз шатёр подло наклоняется в глазах под неведомым углом, и он решает больше не спорить с архитектурой.       Слишком сильно пьян.       Арсению, оперевшемуся щекой о коробку с надписью «Блендер», ничего не остаётся, как продолжить тоскливо наблюдать за цыганами и понимать, что ещё немного, и от их юбок и рубашек он впадёт в цветную кому. Пёстрые ткани мельтешат перед глазами как калейдоскоп. Он щурится, пытается сфокусироваться на одной юбке, но они всё множатся, растут и двигаются сами по себе. В какой-то момент ему даже начинает казаться, что его вот-вот засосёт в этот цветастый вихрь, и он навсегда станет частью узора — где-то между красным шёлком и зелёной бахромой. Арсений чувствует себя так, словно очутился в стиральной машине на режиме «цыганская стирка» и теперь не может оттуда выбраться. — Боже, — он вздыхает, перекладывает щеку на другую коробку и покосившимся мученическим взглядом замечает Баро, который, став неподалёку и сложив руки на груди, ржёт как конь на привале, наблюдая за ним. — Пошёл ты, — Арсений страдальчески морщится и закрывает глаза. Реальность окончательно вышла из берегов, и лучше просто смотреть в темноту под веками, чем на этих проклятых цыган.       Больше никаких местных свадеб. — Ты бы хоть водички хлебнул, что ли, — Баро как-то быстро приближается и довольно сильно хлопает его по плечу, отчего Арсений отшатывается вбок и чуть ли не оказывается в числе подарков, благо, успевает неуклюже ухватиться за стул. — Боги, Ворон, ты что пил? — Цыган становится перед ним и, наклонившись, заглядывает в лицо, не сдерживая хохота. — Всё, что не убивает, — философски буркает Арсений и недовольно убирает его со своего поля зрения. Он всё ещё наблюдает за входом в шатёр.       Баро заливается смехом, хватаясь за живот. — Где Антон? — Арсений пытается состроить сердитую мину, потому что не любит, когда над ним потешаются, но мышцы лица ему сейчас совершенно не подвластны, поэтому получается что-то среднее между жалостью и отчаянием. Кажется, он ещё никогда не был таким пьяным. Это не самогон, а мучение какое-то... — Кстати! О нём! — Баро загорается энтузиазмом, присаживаясь с ним рядом и оттесняя к краю стула. — Если у тебя ещё где-то такие есть, приводи! Всех женим. — А ты, я вижу, не шутишь, — Арсений в соответствии со своим пьяным состоянием медленно растягивает буквы. Он прикрывает глаза и пытается дышать ровно, но раздражение всё равно захлёстывает его с головой. Ещё и Алии нигде нет...       Будь оно неладно! — Где Антон? — повторяет он свой вопрос с большим напором. — Да какие шутки? Он же золото, а не зять! Не сегодня так завтра ещё одну свадьбу сыграем! — весело объявляет Цыган, игнорируя его прожигающий пьяный взгляд, который вмиг становится серьёзнее и темнее. — Не будет никакой свадьбы, — безапелляционно произносит Арсений, даже выстрадав для этого трезвый голос. — Это ещё почему? — из Баро получается очень плохой актёр, и его притворному изумлению не поверил бы даже ребёнок. — А я жениха украду, — самоуверенно заявляет Арсений и дёргает бровью, а потом вдруг замирает весь, отводит взгляд и напряжённо дожидается чужой реакции.       Слова из-за не подумавшего ревнивого мозга вылетели громкие и почти однозначные, а он с Баро никогда не говорил о своей личной жизни. О некоторых её аспектах и предпочтениях, если быть точнее, и теперь не понятно, чего от того ждать. У них ведь тут только традиционные ценности, за остальное - могут и побить. — Вот как... — Цыган в абсолютно наигранной озадаченности чешет гладкий подбородок и опускает губы, — жениха, значит?... Прямо со свадьбы?.. — Ага, — уже не очень уверенно бросает Арсений, сглатывает и на него не смотрит, отползая по миллиметру в сторону.       Убежать, конечно, он не сможет - напоили, черти, но провалиться в гору подарков и там исчезнуть - это дело решаемое.       После недолгого подозрительного молчания Цыган вдруг громко смеётся и обхватывает его за плечи, притягивая к себе обратно. — А я всё гадал, на сколько тебя ещё хватит! — он весело жмёт его в руках, словно какую-то плюшевую игрушку, на что Арсений морщится. — Как догадался? — Так у тебя же на лице всё написано, чудо ты чернокрылое! Всё, что можно, в нём сегодня проглядел! — слишком радостно вопит Цыган, продолжая издеваться над его неустойчивым телом. — Прогонишь? — Арсений поворачивает к нему голову, со смирением заглядывая в добрые лучистые глаза, хотя внутри всё сжимается в испуганный узел. — Золотой ты мой мальчик, — ласково тянет Цыган, и его голос уловимо меняется, становится чуть печальнее и тоньше, как и взгляд, пропитавшийся некой давней виной, — я всё ещё хорошо помню, каким ты уехал и какой вернулся ко мне после своей этой Америки. А сейчас ты улыбаешься, и мне на твою улыбку даже дышать страшно. Твоё счастье я любое приму, и если он тот, кто заставляет тебя так улыбаться, я его не то что не прогоню, я его на руках готов носить и глаза на всё закрывать. А зятем он всё равно моим будет!       У Арсения в горле скатывается слезливый сентиментальный комок, и он спешно его глотает, боясь, что его кондиция поспособствует тому, чтобы тот вышел наружу. Единственное, на что его хватает, так это пару раз хлопнуть Цыгана по плечу в искренней благодарности. — Спасибо. — Ну давай ещё поревём тут с тобой, — притворно недовольно ворчит Баро, отмахиваясь, но Арсений замечает, как тот быстро промаргивается, на мгновение отвернувшись, и в груди мягко сворачивается знакомое тепло.       Баро для него — часть того редкого, что можно назвать домом. Его голос, чуть прокуренный, его наглость подшучивать тогда, когда другим лучше бы замолчать, и даже эта привычка называть Вороном, что для других категорически запрещено, — всё это для Арсения давно уже стало родным, прочным укрытием, спасшим от множества зим. Баро — один из тех людей, кто никогда не спрашивает «как ты?», а просто ставит рюмку рядом и ждёт, пока ты не перестанешь молчать, и Арсений всегда, даже в самые тяжёлые времена, возвращался туда, где он сидел с сигаретой, словно к единственно верному свету, не позволяющему заблудиться.       Один раз, правда, Арсений не смог вернуться... но тогда свет ему и не был нужен. Чтобы сделать то, что он задумал, ему нужна была только чистая тьма. Много. И он никому не позволил бы её спугнуть. — Ну всё, исправь лицо! Что ты, как лимонов вприкусь с луком объелся! — Цыган бодро встаёт, хлопает его по коленям и хитро подмигивает, привлекая внимание.       Арсений усмехается, и усмешка хоть и выходит кривая, будто ржавая дверца скрипнула, но всё-таки настоящая. — Антону там кому-то срочно нужно было позвонить, и я отправил его в свой дом. Ну, чтобы в тишине поговорил и чтоб на морозе не стоял, как дурень какой-то. Так что там и ищи своего сокола ненаглядного, — наконец отвечает на самый важный вопрос Цыган. — Сам хоть дойдёшь-то, гроза самогонки? — Долечу, — Арсений выпускает смешок и, проведя рукой по лицу, будто стирая с него остатки глупых эмоций, встаёт, нагло оперевшись на чужие плечи.       Баро на это только качает головой и цокает, до последнего придерживая его за бока, чтоб не завалился куда-нибудь, а после следит за его неровным шагом с доброй руганью.       Арсений выходит из шатра, чудом не споткнувшись о снующие везде ноги гостей, и нетвёрдой поступью движется к нужному дому, высокая крыша которого виднеется неподалёку.       Ночь вокруг тихая настолько, что кажется — если крикнешь, эхо отразится от всех стен и полетит вместе с ветром по хутору. В воздухе пахнет дымом и смолой, где-то вдали слышится одиночный лай собаки. Мороз обжигает и так румяные щёки, а глаза щиплет от холода, но внутри слишком тепло — даже не от выпитого, а от чего-то другого, непривычного и мягкого, словно пушистый кот, свернувшийся у самого сердца. Наверное, от этой глупой, невозможной лёгкости, которую Арсений никак не ожидал почувствовать после всех лет, прожитых в следах крови, в грязных делах и бесконечных разборках.       Он думал, что в таких наглухо чёрных душах, как у него, любви нет места. Однако любовь оказалась не прекрасным цветком, которому нужна лишь благоприятная земля. Как выяснилось, любовь — сорняк, готовый прорасти в любой, даже самой отравленной, почве.       Арсений идёт по заснеженной дороге и улыбается, мечтая об Антоне. Его голос почему-то всегда вспоминается странно отчётливо — как будто тот стоит где-то рядом, низко мурлыча свои смущающие нежности на ухо и заставляя ноги преступно слабеть в этой разгорячённой, окутывающей всё сознание, близости. Арсений никогда и никому не признается, конечно же. Себе, когда протрезвеет, тоже. Не признается, как у него каждый раз чуть ли не судорогой сводит живот только от одного лишь чужого жаркого шёпота в шею, так же как и не признается в своих подкашивающихся коленях просто от того, что Антон, как он это умеет, стоя где-то и внимательно за ним наблюдая, в чьём бы окружении ни находился, одними глазами ставит его на пьедестал единственно важного в тот момент.       Арсений знает, как выглядит сейчас со стороны: у него улыбка на лице до ужаса глупая, почти дурная, и от этого хочется смеяться ещё сильнее. Как мальчишка...       Снег хрустит под ботинками, падает хлопьями на лицо и волосы, растворяясь от тепла кожи. По дороге Арсений пару раз спотыкается об воздух, но не падает, только тихо выругивается на невидимку, упрямо ставящего ему подножки.       С каждым шагом впереди, за крутящимся снегом, всё больше проступают очертания дома Баро: ляпистые, цветастые, весёлые, как и его хозяин. Из трубы валит дым, в паре окон горит свет, а внизу, под ступенями, тянется узкий след — кто-то недавно прошёл.       Арсений останавливается перед забором, глубже вдыхая морозный воздух. Где-то внутри нещадно колет — то ли от холода, то ли от чувства, которое он только пьяный не боится признавать. Влюблённость. Чёртова влюблённость. Не по нему, но всё равно сидит в груди и нагло пульсирует, словно с каждым ударом накачивает сердце своими магическими чарами, уменьшая сопротивление.       Арсений тихо, глухо смеётся. Взгляд у него чуть затуманенный, но в нём проступает удивительное спокойствие и одновременно робкое волнение, заставляющее кончики пальцев слегка покалывать. От предвкушения встречи с зелёными глазами дыхание стягивается где-то в лёгких и не выходит из них обратно.       Войдя во двор, Арсений замечает силуэт курящего Антона в первом же окне и шаловливо усмехается. Он подходит ближе к бетонной стене, озирается по сторонам, подкладывает вниз какой-то железный ящик, валяющийся рядом, и, чудом встав на него, заглядывает внутрь. Его лицо тут же озаряется светом тысячи комет, когда он натыкается на любимую широкую спину, из-за которой тонкой струйкой течёт вверх седой дым.       Как всегда собранный, как всегда весь в делах. — Собери мне их всех завтра на "Бродской". Нужно срочно кое-что обсудить. Разговор будет не короткий. И, блять, без всей этой ненужной шумихи. Только свои, ясно? — Антон, до этого вышагивающий взад-вперёд по кухне, разворачивается к окну и вздрагивает, чуть не выронив телефон из рук, после чего, прикрыв глаза, тихо ругается матом. — Так... завтра обсудим остальное, мне пора.       Он убирает айфон в карман, а недокуренную сигарету спешно тушит об железный умывальник и выкидывает в мусорку, затем подходит к подоконнику и упирается в него руками, с укоризной уставляясь на невозможно довольное лицо внизу, отчего и у самого проскальзывает плохо сдерживаемая ласковая улыбка. — То есть двери люди зря придумывали, да, Арсений? — Будешь моей Джульеттой! — выпаливает тот невпопад, не обращая внимания на подкол, и, ухватившись за рамы руками, неуклюже пытается подтянуться внутрь на руках. — Будешь-будешь! Куда ты денешься! — Ладно, Ромео. Только, блять, не грохнись, умоляю! — Антон шумно выдыхает и крепко хватается за его запястье, подтягивая на себя. — Ну ты, блять, ногами-то перебирай! — Я не упаду, пока ты держишь, — заявляет Арсений и после кучи тяжёлых пыхтений с грацией картошки вваливается внутрь, затем тут же отшатываясь к холодильнику и ненадолго прикрывая глаза, так как головокружение от самогона наравне с радостью от долгожданной встречи - тот ещё ударный микс. — А посмотри-ка теперь на меня, — Антон сразу же требовательно хватает его за подбородок пальцами, и Арсению ничего не остаётся, как выполнить просьбу.       Он неохотно поднимает веки и встречает удивлённо-обеспокоенный взгляд зелёных, цепко смотрящих глаз. Если бы Арсений мог шагнуть в них и утопиться, он бы непременно это сделал, но остаётся только глупо глядеть в ответ и понимать, что он всё равно неутешительно захлёбывается, и ни одно болото в мире не способно так безжалостно тащить на своё дно, как эти радужки вокруг расширившегося чёрного зрачка. — Я весь вечер на тебя смотрю, отвали, — Арсений, желая скрыть навалившееся смущение под таким пробирающим взором, настойчиво дёргается в сторону, но чужие пальцы держат его крепко.       Они не дают уйти, не дают убежать, отодрать себя от этого назойливого тяжёлого чувства, когда тот, в ком ты растворился, как тень на рассвете, стоит настолько близко. — Ну? — остаётся только раздражённо поджать губы и заглянуть обратно в своё персональное болото с немым вопросом. — Нет, ничего, — Антон, внимательно изучив его лицо, отходит, а на кончиках его губ и в поражённых глазах начинают плясать хорошо сдерживаемые смешинки.       Он хмыкает, смерив Арсения медленным заинтересованным взглядом с головы до ног, и снова достаёт телефон, читая чьи-то пришедшие сообщения.       Арсений возмущённо щурится, поправляя растрепавшиеся волосы рукой, и чувствует нелепое негодование тем, как мало ему уделили внимания. Он, вообще-то, такой путь проделал, чтобы прийти к нему: искал, значит, расспрашивал, рисковал быть побитым, а этот павлин даже шага навстречу не сделал! Спокойный весь такой, равнодушный, что аж зубы скрепят, как хочется взять и сказать что-нибудь эдакое, чтобы словно битой пройтись по этой безмятежности. — Не устаёшь быть святым покровителем преступного мира? — с плохо скрываемой едкостью интересуется Арсений и, нагло стащив чужую пачку сигарет со стола, отходит к подоконнику, упираясь в него задом.       Важность эта бесит его до чёртиков. — Что, решаешь там свои неотложные мафиозные делишки?       Антон ненадолго отрывает взгляд от телефона, чтобы с трезвой внимательностью проследить за всеми его неаккуратными движениями, после чего снова утыкается в экран, сильнее хмуря брови. — Скоро это будут и твои дела. Завтра поедешь оформляться на новое место работы, — голос у него такой, каким он обычно разговаривает со своими подчинёнными, но в нём всё равно проскальзывает усталая особенная мягкость.       Однако она ситуацию мало спасает, потому что последнее, о чём в данную минуту Арсений хочет разговаривать, так это о будущих разборках. — Всё-таки берёшь меня под своё крыло, — шокировано хмыкает он и лениво закуривает чужую горькую сигарету, — как мило. Только как это поможет? Хочешь, чтобы все подумали, что эти приказы об убийствах исходили от тебя? Благородно, конечно, но глупее не придумаешь.       Внутри от напоминания о текущих обстоятельствах всё сжимается от досады и злости. Арсений ведь и забыл, что за забором хутора у него всё так хреново и жизнь поджидает его с ножом у горла. — Не бойся, с моей стороны никаких самопожертвований. Завтра узнаешь подробности, — единственное, что говорит Антон перед тем, как разворачивается к нему спиной, начиная записывать кому-то голосовое.       Арсений замирает с сигаретой и молча наблюдает, как тот диктует распоряжения, слышит, как чужой голос становится до боли деловым, отстранённым и каким-то грубым. Теперь никакой особой мягкости даже и близко не проскальзывает в нём, только приказы и собранность.       Переведя помрачневший взгляд чуть левее, Арсений замечает небольшое зеркало у двери, где отражаются они оба: Антон — серьёзный, вечно всё контролирующий, хмурый и уверенный, и он сам — лохматый, обеспокоенный, с сигаретой и подрагивающими руками.       Ну да, ну да...       В груди медленно нарастает пьяное горделивое негодование, но Арсений не позволяет ему взять над собой верх, потому что вопреки всему слишком хорошо понимает, что Антон сейчас не приказывает ему, не заставляет, а спасает. Опять. Как всегда. Снова.       Свет лампы падает на них, вырезая лица резкими тенями. За окном завывает ветер, играясь со снегом, где-то вдали лает собака, нарушая хрупкий покой. Негодование сменяется тупой злостью, смешивающейся с досадой, — на себя, на Антона, на всё вокруг. Арсению хочется сделать что-то, разбить эту тишину чем-то громким, потому что чувство, что он виноват во всей этой чужой ледяной строгости, напряжении и усталости — сводит с ума. Но он только вдыхает горький дым и разглядывает чуть ссутулившуюся спину Антона. Как всегда она его прикрывает, а его самого перекрывает от этого... Однако в этот раз Арсений даст ему шанс себя спасти. Если у того действительно есть хороший план, то он согласится.       Просто Арсений так сильно, невозможно выдохнулся, что ему впервые хочется позволить себе быть ведомым, а не вести и копать дорогу из кучи навалившихся проблем самому.       Пусть Антон вытащит его из этой сгущающейся тьмы — он больше не в силах сопротивляться ей в одиночку. — Где свою невесту потерял? — несмотря на благодарность и признательность, которые накрывают всё внутри тёплыми одеялами, ядовитого комментария Арсений всё равно сдержать не может - натура у него такая. Тем более он так и не получил свою дозу заслуженного внимания, и одна лишь мысль о том, что какой-то там Алие этого самого внимания досталось с лихвой, порождает под ребрами маленький апокалипсис. — Ты о какой из? — нарочито невозмутимо спрашивает Антон, быстро печатая кому-то сообщение в телефоне и потирая свободной рукой висок.       Арсений аж дымом давится от этого неприкрытого издевательства, а сигарета в его застывших пальцах чуть не поджигает занавеску. Он возмущённо хлопает ресницами, уставившись на усердно занятое лицо перед собой, и глухо кашляет, заставляя собственное тело прийти в себя. — Так ты определись, кто там тебе нужен... — стараясь ответить той же монетой и придать голосу невозмутимого безразличия, отвечает Арсений, — принц царских кровей, цыганская принцесса или, быть может, коро... — он не успевает съязвить что-то ещё, потому что Антон его перебивает: — Мне нужен ты, — непреклонно твёрдо отзывается тот, всё ещё не поднимая головы и продолжая с кем-то переписываться. — Всего лишь... — поражённо шепчет Арсений и замолкает, глядя на тлеющий ярко-оранжевый кончик сигареты поверженным взглядом.       «Мне нужен ты» — жар, что расползается внутри подобно скорости огня, нашедшего сухую траву.       Всего три слова, а дышать почти невозможно.       И дело не в... — Ты пиздец пьяный.       Нет, не в алкоголе, Антон, к сожалению, к огромному сожалению, не в нём. — Никогда ещё тебя таким не видел, — Шастун шумно вздыхает и убирает телефон в карман, неожиданно поднимая на него всю нежность и мягкость своих глаз, по кончикам которых разбегаются морщинки-улыбки. Его лицо так очевидно меняется и разнится с тем серьёзным выражением, с которым он смотрел пару секунд назад в экран, что и так шатающееся от недавнего признания тело Арсения шатает ещё сильнее, угрожая вывалить его обратно в окно. — И что? — быкует он, с силой неведомой ранее пьяным людям собрав себя по крошкам обратно в человека и небрежно взмахнув почти до конца истлевшей сигаретой, отчего серый пепел осыпается на пол, — таким я тебе уже не нужен, да?

— Ты мне любым нужен, — Антон тихо смеётся с его обиженного лица и подходит ближе, аккуратно вызволяя окурок из его рук и выкидывая его в мусор, после чего снова оказывается рядом и обнимает за пояс. — Иди сюда, пьяница ты мой несчастный, пойдём спать, — он бережно целует его в висок. — Нет, — Арсений, вопреки возражению, охотно наваливается на него всем телом и устало обвивает руками за шею, угрожающе выставив вперед указательный палец, — я пообещал Цыгану, что украду тебя.

прости, моя любовь,

ты не знаешь как мне

далось это сложное решение

— Считай, что уже украл, — Антон ласково гладит его по спине, утыкается носом в растрёпанные волосы, позволяет прижиматься к себе и вести холодными ладонями по разгорячённой шее. — Ты вкусно пахнешь, — Арсений вдыхает запах его кожи всей грудью, закрывая глаза и отдавая всего себя во власть чужих, тут же крепко перехвативших его вдоль туловища, рук. — За что ты так со мной?

из-за тебя на дне

из-за тебя на мне

такие раны, что

заживать будут век

они не станут

меньше, точно нет

      Арсений больше не способен сопротивляться своим чувствам.       Не с ним.       Только не с ним.              Это просто невозможно.       Невыносимо.       Выше всех человеческих сил и страхов.       Всё, что когда-то составляло его броню — холодный разум, сарказм, привычка держать мир на расстоянии, жёсткость и мрачный взгляд — растворяется лишь при одном воспоминании об Антоне, как снежная корка под ладонью. Внутренний холод, тот самый, что не раз спасал на заданиях и под прицелами пистолетов, что помогал разуму, а не сердцу контролировать ситуацию, теперь же неотвратимо, мучительно сладко уничтожен чужими тёплыми пальцами, прямо сейчас забирающимися под рубашку и прижимающими к себе ещё ближе, чтобы точно никто не смог забрать, оторвать, увести.

Забери у меня небо

Забери у меня сердце

      Арсений утыкается носом в горячий изгиб шеи Антона и чувствует, как тот тяжело дышит, как упрямо его держит, как не позволяет отстраниться ни на миллиметр от себя, будто без его тепла тотчас же умрёт, исчезнет, не сможет существовать.

Нет, не станет уже легче

Всё не будет теперь просто

      Рядом с ним сердце работает вразнобой, как сломанный двигатель, залитый не тем бензином, и у Арсения с этим ничего не получается сделать. Антон для него больше не просто яркая вспышка в темноте — он что-то вроде весны, которая пробила лёд его привычной жизни. Он жжёт, как самогон горло, и лечит, как самое тёплое утро после ночного кошмара.       Арсений как может сжимает чужое тело в своих руках, прижимается сам, насколько позволяет физика, и дышит, дышит, дышит, дышит, пытается дышать, пока Антон гладит его спину ладонями и, наверняка, обеспокоенно хмурится от такой внезапной отчаянной нежности, не обращая внимания на то, что сам отчаялся не меньше.       То, что происходит между ними, эта любовь — безумна, неправильна, жестока, беспощадна к ним обоим, и они это прекрасно понимают. В их мире с таким чувством долго не живут — в нём слишком много огня, за свет которого прожорливая кровожадная тьма рано или поздно назначит высокую цену и заставит весь мир охотиться на него, обернёт против каждое существо в своём распоряжении, ведь он сжигает абсолютно всё, что она так долго и трепетно вкладывала в их души.       Никто не смеет нарушать заранее установленные ею правила, никто не смеет менять игру, устроенную тьмой, однако Арсений уже не может остановиться. По крайней мере, сегодня. Быть может, завтра он снова найдёт в себе силы на твёрдый и безапелляционный рассудок и не станет идти на поводу опасных чувств, возвращая себе контроль и холодный ум, но сейчас сердце пользуется возможностью оккупированного спиртом мозга и берёт всё в свои руки. — Почему, когда у тебя буквально есть всё, ты упрямо выбираешь ничего? — сонно и устало вырывается у Арсения, и только когда напрягшийся Антон настойчиво отстраняет его от себя и, действительно, со строгой обеспокоенностью заглядывает в глаза, он понимает, что произнёс свою мысль вслух. — Пусть оно будет хоть сотню раз друг на друга помноженное, я всё равно буду выбирать это «ничего» снова и снова. Ты меня понял? — с неоспоримой тяжёлой интонацией произносит Антон и обхватывает его подбородок пальцами. Он приподнимает его голову, заставляя до последнего смотреть в свои серьёзные тёмно-зелёные глаза, чтобы точно убедиться, быть уверенным, что его поняли, услышали, приняли раз и навсегда и больше не посмеют заявлять подобного бреда.       Арсений, растерянный от такой мучительной откровенности и провалившийся в огромный чёрный зрачок пристальных глаз перед собой, только через долгую минуту судорожно выдыхает тихое «Да» и давится счастливой улыбкой, тут же как нашкодивший кот пряча её в чужом плече.       Невыносимый.       Он снова чувствует, как трепетно Антон прижимает его к себе, как кладёт подбородок на его голову, а руками обвивает за талию, и думает, что окружающей тьме, если она всё же решится протянуть руки к пылающему огню в его сердце, в таком случае придётся столкнуться с другой тьмой.       И Арсений ещё посмотрит, кто из них двоих окажется смертоноснее.