Верни мне душу

      Антон сидит в мягком черном кресле своего кабинета в «Прачечной», нервно потряхивает ногой и, сложив пальцы домиком у рта, изредка старается хотя бы для приличия вслушиваться в то, что вещают ему Зинченко с Дроном. Он уставляется заторможенным взглядом на какие-то бумаги на столе и лишь краем уха слышит чужое «совсем плохо», «слишком много врагов», «ходят слухи» и ещё пару слов в подобном ключе. Короче говоря, ребят он совсем не слушает, — не без укола совести, конечно, — только глубоко вздыхает и откидывается на спинку стула, слегка раскачиваясь. Он кивает где нужно, полагаясь на ощущения, но мыслями находится совсем далеко. Не в этом месте и разговоре уж точно. Скорее в чём-то приятном и более загадочном... в голубых глазах, например, которые он не видел целую вечность. Такую же вечность не тонул в их мягкости и прохладе, лукавстве и нежности, а без этого, как будто, его жизнь уже кажется какой-то слишком неполноценной и пресной.       Отсутствие Арсения ощущается особенно ярко ещё и после того, как они пару прошлых недель провели вместе, почти не отлипая друг от друга. Антон тогда расслабился, эгоистично позволив себе ненадолго забыть обо всех насущных делах, обязанностях и устроить небольшой "медовый месяц" в честь решения их недопониманий и разногласий. Он всецело растворился в их изменившихся взаимоотношениях и бесстыже утонул в своих чувствах, ставших ещё глубже и серьёзнее, потому что Арсений наконец перестал его мучить и больше не бежал, не закрывался, не прятался и не отмалчивался, прикрываясь телом. Они стали проводить всё свободное время вместе и, о небо, что услышало его молитвы, не только за сексом. Теперь, помимо него, по вечерам появились уютные разговоры на кухне ни о чём и обо всём сразу, просмотры фильмов до самого утра, засыпание в обнимку и, самое невероятное, совместные завтраки, ведь теперь, после вечерних тренировок, Арсений не испарялся за дверь, как только появлялась возможность. Теперь Антон с утра мог с упоением обнимать его за голый торс, прижиматься всем собой сзади и утыкаться носом в шею, вести дорожку губами выше и вдыхать одурманивающий запах волос. Это невыносимое желание уже давно зудело у него в груди колючей тоской и вот наконец сбылось, из-за чего в первый раз он сжал Арсения настолько крепко в порыве бурлящих чувств, что тот аж испугался, что это внезапное покушение на его жизнь.       Однако ничто не вечно. Тем более когда у вас обоих подписан бессрочный контракт с тьмой.       Медовые каникулы резко закончились после того, как Арсений в один ничего не предвещающий вечер позвонил ему и абсолютно спокойным голосом попросил о нём не волноваться, а ещё принять к сведению тот факт, что какое-то время они не смогут видеться. Насколько долго, он не уточнял, а все попытки Антона разузнать, что же такого случилось, что им даже увидеться нельзя, успехом не увенчались.       И вот прошло уже четыре, сука, дня.       Арсений, конечно же, всё это время периодически звонил, уверяя, что у него всё нормально и ему просто нужно уладить кое-какие неотложные вопросы, но голос у него был всегда такой... сквозящий усталостью и напряжением, как бы он ни старался скрыть их за мягким тоном, что нихрена он этими звонками не успокаивал, а, наоборот, лишь сильнее подгонял тревожные мысли в голове. Антон бессильно злился и пытался разведать хоть какую-то информацию у Серёжи или Кристины, но они упрямо отмалчивались, говоря, что сами пока мало что понимают в сложившейся ситуации, и эта их таинственная недосказанность вымораживала ещё больше.       Бесконечно тянущиеся и мучительно долгие четыре дня были бы совсем тяжёлые, если бы не резко нахлынувшая череда проблем, которые услужливо отвлекли всё внимание от тревожной тоски по голубым глазам на себя.       Началось всё с того, что два дня назад на Макса вышли люди того самого загадочного человека, что всё это время искал биоразработку. Все догадки по его поводу оказались верны. Чужаки и правда преследовали людей Белого в надежде, что им что-то известно о нахождении потерянного устройства, и в итоге, после ещё пары недель поисков информации, след ожидаемо привёл их к Антону. Искателями оказалась самая что ни на есть настоящая лондонская мафия под командованием некоего Блэра, который говорил через свою правую руку Джона Бэптиста, толстого мужика преклонного возраста, одетого в строгий люкс с иголочки и при первой же встрече смотрящего на Антона и его ребят со снисходительной насмешкой в серых глазах.       Чтобы передать биоразработку, они договорились организовать встречу на нейтральной территории. Ну, по крайней мере, лондонские приятели ничего не заподозрили, когда Антон как бы невзначай предложил ресторан Крида, ссылаясь на лучшую кухню и оживлённое местоположение — не постреляешь, если даже сильно захочется. Общались лондонские гости через своего переводчика, молодого низенького парня в очках, хотя это не было обязательным: Антон и без него понимал каждое слово.       «Darling, my boss is amazed that you have such an intimidating reputation in the city at such an early age. When we agreed on cooperation with Ruslan Bely, we knew about the coming war and, let's lie, we bet on him, referring to his more competent age, and he constantly convinced us that you did not pose a threat. Apparently, in vain», — искренне признался Бэптист, а после повторил и его переводчик.       Казалось бы, на этой хорошей ноте можно было и закончить, когда Антон добросовестно передал им в руки биоразработку, однако всё оказалось до ужаса банально.       «My boy, listen», — ласковым хриплым голосом продолжил Джон, отдав полученный белый кругляшок своим людям. Их в ресторане было не меньше десятка, и ещё столько же стояло вне. — «This thing was very important to us when the southeastern syndicate was attacking us in our homeland, but now, although we have successfully fought them off, we have suffered too many losses. And besides, instead of finding us and giving away what does not belong to you, you decided to hide and waste our energy on searching. My boss is extremely unhappy with the current situation, as well as with his time and resources spent. We have enough to do in London, and we had to go so far».       Антон понял всё ещё до того, как переводчик открыл рот, и ему оставалось лишь тяжко вздохнуть, переглянуться с Позовым и Максом, сидящими рядом, и вежливо поинтересоваться у иностранцев: «Чего, блять, надо?», потому что такие долгие нравоучительные заходы и полунамёки он терпеть не может.       Бэптист тогда совершенно легко усмехнулся, а затем выдал такое же обескураживающе лёгкое: «Now you will work for us instead of Ruslan. All our affairs in Russia will now go through you and your people», забыв при этом где-то знак вопроса.       Антону в тот момент очень хотелось посмеяться, но чужое, в миг лишившееся доброжелательности, лицо убило это желание на корню, и пока Джон продолжал говорить, перечисляя все достоинства их будущей сделки и то, чем они вообще промышляют, он только всё больше чувствовал, как вскипает внутри кровь с каждым последующим словом. Антону было противно даже слушать о способах их заработка, не говоря уже об непосредственном участии во всей этой мерзости. Он такими вещами никогда не занимался и не собирался начинать. Собственно, это он и сообщил лондонской мафии. Ну, может, чуть более в грубой жаргонной форме, где половину текста смутившийся и покрасневший парнишка-переводчик наверняка смягчил, передавая Бэптисту. Тот, в отличие от Антона, после не лишил себя удовольствия посмеяться и даже взял откуда-то смелости панибратски хлопнуть его по плечу.       «In fact», — сказал он, все еще держа на лице спокойную, всецело контролирующую ситуацию улыбку, — «we can go the other way, so be it. If you don't want to work with us, that's fine, but to compensate for the losses, provide us with an intermediary through whom our goods will go», — он заговорщицки заглянул в глаза, и Антон даже не сразу понял, о чем вообще идёт речь, а когда понял, Джон продолжил невозмутимо: — «Moreover, judging by the conversations of the locals, now half of the city is walking under you. That's the choice, dear. You owe us interest, and we're not going to take it in money». — И посмотрел он снова так насмешливо, как обычно старики, наученные опытом, смотрят на глупую молодёжь.       «There is also a third option», — единственное, что ответил ему тогда разозлённый Антон, сдержанно улыбнулся, встал с места и, тяжело посмотрев на Макса, сказал ему преспокойное «Всех».       Иностранцы даже не успели достать пистолеты, как легли под почти бесшумной из-за новомодных глушителей чередой чётких выстрелов. Обманка, что ребята Антона будут претворяться обычными гостями в зале, тем самым обеспечивая чужакам мнимую безопасность и уверенность, что никакой стрельбы в таких условиях быть не может, сработала безотказно. С Кридом всё было обговорено с самого начала — ресторан будет закрыт для обычных посетителей, а стёкла в окнах — заменены на специальные односторонние. А с людьми Блэра, что остались на улице, разобрались чуть позже так же бесшумно и быстро, не вызвав и малейших подозрений у прохожих.       Живым оставили только парнишку-переводчика, который, казалось, совсем не дышал, когда Антон снисходительно уставился на него, присев на корточки. Он всунул тому в дрожащие пальцы биоразработку и со стальной твердостью в голосе приказал передать Блэру, что если увидит его где-то в пределах города, то тот закончит абсолютно так же, как и его лежащие повсюду люди.       После Антон велел паре своих парней вывести переводчика восвояси, проследить, чтобы тот добрался без происшествий до аэропорта, а остальным прибрать всё за собой.       Дима, как обычно, его радикальных действий так же категорически не одобрил, пробурчав, что только войны с лондонской мафией им не хватало для полного счастья, но на усталый вопрос об альтернативе, так и не смог ничего ответить, мигом растеряв весь свой запал. Антон тогда на это лишь усмехнулся, потому что никакой альтернативы не было: ни сам бы работать на тех не согласился, ни другим бы не позволил разводить столько грязи в городе. После чего, умиротворенный, он поехал домой. Странно, но в этот раз на душе погано вовсе не было. Наоборот, после рассказа Бэптиста о том, чем они там в своей Англии промышляют, как будто бы даже казалось, что он сделал миру огромное одолжение.       Однако решение одной проблемы не гарантировало решение остальных.       Когда дележка за земли Белого наконец закончилась, все они отошли некоему Русиянову. Что было весьма иронично, потому что тот оказался на словцо дерзок так же, как и Руслан, и пусть границы дозволенного не переходил, но пренебрежение к персоне Антона выказывал явное, а когда вскрылись подробности смерти Ромзанова, и по городу разнёсся слух о несправедливой расплате, так вообще первый начал подливать масло в огонь, придумывая на ходу всё новые и новые подробности произошедшего. Благо, у него была не та репутация, чтобы люди верили ему на слово, но всё же находились те, кто вёлся на провокацию и после высказывал приближённым Антона недовольства, мол: «власть в голову ударила», «от Белого избавился и теперь беспределит, как он», «завёл себе избранных, и теперь им всё можно, что ли?», «не хорошо ваш босс своим авторитетом начал пользоваться, как бы не пожалел потом, когда с трона свалится», «мы его уважали, а теперь даже не понятно, что и думать».       На третий день город жужжал как улей, полнясь разными слухами и домыслами, однако вслух, а тем более в лицо Антону, их никто сказать так и не решался, лишь шептались по углам как змеи и смотрели косо.       Только сегодня на большом полугодовом собрании синдиката, людей из «Союза» и прочих влиятельных авторитетных личностей Антон смог услышать что-то вразумительное по поводу сложившейся ситуации.       На повестке дня было много проблем и волнений, тревожащих самые темные души не только Москвы, но и ближайших окрестностей, однако самой обсуждаемой темой каким-то неожиданным образом умудрился стать Арсений, перетянув самое большое внимание на себя.       Арсений Попов. Да-да. Его Арсений, которого Антон не видел целых четыре дня и который за эти же жалкие четыре дня, пока он сам возился с лондонской мафией, заделался звездой всего криминального, чтоб его, мира.       Антон даже не успел отследить тот момент, когда за резко вкинутым кем-то "Попов" на него обрушился ранее неведомый шквал возмущений, негодований, претензий и достаточно обоснованных страхов. Особенно по поводу встречи того с Марьяновым, главой собрания элитных наёмников, о которой Антон был не в курсе и здорово так прифигел, пусть и не подал вида.       Однако неожиданная новость все же ударила ниже пояса. За всё то время, что они провели вместе, Арсений ни словом не обмолвился о том, что собирается вернуться в это гнилое дело, и по телу от всё более пугающих слов пронеслась волна злости, настолько сильной, что невыносимо захотелось стукнуть по столу кулаками и приказать всем заткнуть рты. Антон с трудом сдержался, решив потом всё выяснить напрямую из первых уст. Невероятно удручал ещё и тот факт, что Арсений был прекрасно осведомлён о его отношении к подобному роду деятельности, и если сказанное действительно окажется правдой, то сокрушительному разочарованию не будет предела...       К слову, криминальные коллеги на собрании возмущались совсем не без причины. Их опасения можно было понять, поэтому Антон не пылил, а только внимательно слушал, давая каждому право выговориться, и с невозмутимым лицом принимал все новые и новые подробности об Арсении, летевшие в него, по ощущениям, пулемётной очередью со всех сторон. «Что за дела?», «Мы понимаем, помог против Белого, как и Чепурченко, но где это видано, чтобы такие, как мы, дружили с этими погаными наёмниками и киллерами?!», «А если Попов на сторону Марьянова или Чепурченко станет, и они вместе начнут всех неугодных убивать, ты и дальше молчать будешь?», «Арсений в городе как будто новым лидером себя возомнил, а от старого мы хоть слова дождёмся?», — звучало со всех сторон дребезжащей тревогой, но в ней не было ничего нового. Это привычная война статусов и привилегий, где всякие там киллеры и наёмные убийцы считались существами низшими и недостойными права на уважение. Даже недавнее прогремевшее убийство Ромзанова не вызвало такого всплеска негатива, как вытворяемый Арсением беспредел. Может, конечно, если бы тот не стал темой номер один и не забрал все лавры себе, поступок Антона и обсудили бы подольше, уделив ему должное внимание, но стоило дать пару сдержанных, объясняющих ситуацию комментариев вначале, как о нём уже все забыли, вновь переключившись на Попова. Из-за чего Антон даже малёк подрасстроился. Лучше бы он попал под раздачу и горячую руку, чем сидел на заднице ровно и слышал все эти грязные слова и "умные" предложения, без конца вылетающие из чужих ртов и требующие всей силы воли, чтобы сдержаться и не стукнуть особо красноречивых.       Больше всего возмущался Русиянов, который был на собрании от лица всех тех, кто под Антоном "не ходил", однако всё равно имел права голоса. Тот специально подстрекал народ быть агрессивнее, подначивал к активным действиям и говорил, что нельзя спустить с рук такую наглость ни Марьянову, ни Чепурченко, ни, самое главное, Попову, чуть ли не предлагая первыми идти на них войной. И вот это совсем уже походило на бред сумасшедшего, что, впрочем, хватило ума понять всем присутствующим. Ведь если криминальные дома столкнутся с собранием киллеров и наёмников в одном большом противостоянии — это уже будет не просто какая-то война между двумя городскими авторитетами, а безжалостная кровавая резня, из которой мало кто выберется живым.       И Арсений, сука, как всегда в роли бензина.       Появись бы тот прямо сейчас перед Антоном, он бы его хорошенечко встряхнул, чтобы мозги на место встали, потому что одно дело — мелкие шалости и развлечения вроде драки с армянами, которые всего лишь часть неприятной криминальной рутины, а другое — стравливание между собой городских авторитетов и всей тёмной нечисти. Такое Антон ни понять, ни оправдать не в силах. Они здесь не в детские игры играются, и от него много чего зависит, чтобы в этот раз можно было легко отмахнуться — это хочется безотлагательно и незамедлительно донести в чужую голову. В этот раз спустить всё с рук Арсению не получится, если дело продолжит усугубляться. В Антоне чуть ли не насмерть борются жестокая тяжёлая ответственность авторитета и все трепетные нежные чувства, что он к нему испытывает, и он натянут напряжением как струна, боясь, что если Арсений откажется останавливаться и продолжит подогревать ситуацию... он... он уже не знает, что будет делать...       Что он вообще может сделать Арсению, чьи голубые глаза засели ледяной глыбой прямо в сердце?       По итогу рты Антон хоть всем и позатыкал своим грозным голосом и твёрдым обещанием взять ситуацию под контроль, однако паршивые и липкие страхи из башки никуда не делись, поэтому после собрания он сразу же позвонил Арсению и в строгой форме потребовал незамедлительно явиться, сколько бы тот ещё ни собирался держать обет своей глупой неприкосновенности. Попов же даже не стал спрашивать причину столь приказного тона в свою сторону, только отстранённо поинтересовался о времени и месте. Чем выбесил неимоверно — значит, знает, зараза, всё знает.       "У него, наверняка, есть всему объяснение. Ты только не пыли раньше времени", — просил Дима, пытавшийся его успокоить, пока они курили.       "Конечно есть, он же не настолько отбитый", — с небольшой долей скептицизма пробубнил Антон и продолжил смотреть неморгающим мрачным взглядом на темнеющий горизонт, мечтая снова оказаться в тех счастливых днях, когда они с Арсением в обнимку смотрели «Друзей» на огромном экране плазмы, смеялись и ни о чём не думали.       "А все из-за того, что, когда кажется, что тебе и горы по колено, размываются все границы. Вот и Попов начал путать берега, подавшись вседозволенности", — высказался недовольно Дрон, тушивший окурок о железный карниз мусорки.       Антон на это тактично промолчал, а особенно на такое красноречивое «вседозволенность» — он Арсению и правда много позволяет в последнее время, тут трудно не согласиться. Однако он вообще не желал ни о чем думать и что-то предполагать, пока не встретится с ним лично и не поговорит с глазу на глаз. Лицом к лицу. Не хотелось бы, конечно, чтобы поводом к их долгожданной встрече была такая неприятная ситуация, но, несмотря на все происходящее, в груди разгоралось тепло и волнение от одного лишь понимания, что они наконец увидятся, и он заглянет в эти голубейшие глаза, по которым невыносимо скучал все четыре дня.       Именно поэтому своих ребят, рассказывающих сейчас что-то про городское волнение, Антон почти не слушает. Да, они стоят на пороге войны, которой тёмный криминальный мир не видел за всю историю существования, но это не ощущается таким важным, как скорый приход Арсения. И почти ничего невозможно поделать с этим фактом, невозможно усидеть на месте в томительном ожидании. Конечно, придётся отставить всю свою нечеловеческую нежность и трепет к нему на второй план, чтобы в первую очередь обсудить важные дела, но Антону хватит и возможности просто увидеть его, чтобы хотя бы убедиться, что всё в порядке.       Большего, кажется, и не нужно.       Арсений без особого энтузиазма заходит в просторный светлый зал, в котором уже не раз бывал, на мгновение останавливается и осматривается по сторонам. Парни Антона, занимающиеся каждый своим делом, тут же обращают на него пристальное внимание, смотря недружелюбно и холодно. Что, собственно, в связи с последними новостями и неудивительно. Они ведь не слепые, чтобы не видеть, как их босс раз за разом неоправданно подставляется ради него и становится уязвимым только лишь от одного его имени.       Арсений не обращает на них никакого внимания. На его лице бесчувственная маска, и она становится идеальной броней, как и всегда. Он уверенно подходит к Максу, болтающему с Олесей, и абсолютно нейтральным голосом спрашивает: «Где Антон?». — Уже заканчивают, — отзывается тот, тут же разительно помрачнев. Он качает головой на закрытый кабинет и ни на мгновение не сводит с него цепкого, хмурого взгляда.       Арсений слабо кивает и возобновляет движение, но окрик Зайца заставляет его снова замереть на месте и медленно обернуться, выжидая продолжения. — Выйдем поговорить?       На улице пахнет пеплом и железом. Местная курилка скрыта от лишних глаз, являя собой старый маленький дворик, зажатый между бетонными стенами и навесом. Пару пепельниц, вставленных в стену, дряхлая рыжая лавка, вечный дым в воздухе и лёгкий налёт усталости, въевшейся в бетон — всё, что имеет это место. Макс, опершись спиной о стену позади, неспешно закуривает, а затем протягивает пачку Арсению, на что тот качает головой.       Несколько минут никто не говорит. Сухое молчание перебивает только шум трассы за забором и хруст снега под переминающимися на месте подошвами ботинок. — Ну и наворотил же ты делов... — Заяц внезапно поворачивается, выдыхает дым в сторону и, не глядя, продолжает: — Ты прости меня, если что, но я скажу прямо: продолжишь и дальше такой хуйнёй страдать, я соберу ребят и мы по-другому дела решать будем. Я не посмотрю, что ты Шасту дорог. Пусть хоть потом меня сам пристрелит или век разговаривать не станет. Мы здесь все за него и в ад готовы, но втаптывать его репутацию в землю - я тебе не позволю. Знаешь, сколько он ебашил, чтобы сейчас всё вот это вот иметь? — голос у него ровный, но глухое напряжение и некая обида в нём вибрируют натянутым тросом. — Знаешь, как над нами потешались и издевались, когда мы только в Москву перебрались? Говорили, мол, приезжие болванчики, клоуны деревенские, быстро передохнут. Шаст вообще не для этого всё был рождён. Он в хламину каждый раз набухивался, когда убивать кого-то приходилось, пытался компромиссы искать, лазейки, терпел оскорбления, только чтобы пистолет лишний раз в руки не брать...       Макс продолжает говорить, а Арсений мелко вздрагивает и хмурится, когда на щеке неожиданно растекается влага от растаявшей снежинки. Он не успевает поднять голову вверх, как из серых туч начинают сыпаться пышные воздушные хлопья, застилая собой всё вокруг. Сердце пропускает пару ударов, а по телу проходится короткая дрожь от идентичности и насмешливости момента. Это единственный день, когда Арсений ненавидит снег, и единственный день, в который тот падает с неба каждый раз без исключения, словно какое-то проклятие, заставляющее тонуть в воспоминаниях минувшего.

Алые пятна отливают ужасающим контрастом на белом покрывале земли и окрашивают в свой адский цвет каждую упавшую в них снежинку. Арсений, чей облик больше напоминает восставшего из могилы мертвеца посреди холодных фонарей двора и беззвёздной ночи, держит в своих ледяных пальцах серебряный пистолет, с которого таким же тихим ужасом и переливом кривых линий стекает кровь. Он бесчувственно переступает лежащее перед собой тело, глядя только вперед и не обращая внимания на охрану, что уже бежит к нему со стороны дома, наивно рассчитывая остановить, но ещё не зная, что уже через пару минут станет очередными телами, что лягут на его пути и ознаменуют каждый шаг приближением расплаты.

В замерзших глазах Арсения ничего от жизни — там отражается лишь суровая метель, настигшая землю, и чужое лицо, которое обязано стать таким же безжизненным.

— ...а нас всё равно в спину пихали, кидали, унижали, наших друзей убивали, — Макс не замечает его посеревшего вида, а Арсений дёргает плечами и уводит взгляд от неба на него, силой заставляя себя сосредоточиться на разговоре. — Он каждый ёбаный раз запихивал милосердие подальше, поднимался и вместо себя врагов на колени ставил, ради нас всех, чтобы больше ни одна шавка в городе не смела даже слова лишнего сказать в нашу сторону. Он сделал это место, своё имя и свою репутацию кровью, но не чужой, как все, а своей. Понимаешь? Шаст очень большую цену за власть заплатил и при этом остался человеком с правильными принципами и понятиями, поэтому за ним люди идут и будут идти. И я не позволю ни тебе, ни кому-то другому отнять это всё. — Макс из-за нахлынувших неприятных эмоций глубоко затягивается, стараясь их перебить, и шумно выдыхает, после чего прижимает бычок ко дну пепельницы. — Я могу понять, почему он терпит твои блядские выкидоны и не пользуется холодным рассудком, но на моё терпение не рассчитывай. Без обид, Арсений, но ещё хоть раз ты воспользуешься его слабостью к тебе и об него ноги вытрешь, мы все за тобой придём. Надеюсь, ты меня услышал, — больше он ничего не говорит, оставляет сигарету и заходит в здание, тихо прикрыв за собой двери.       Арсений остаётся один. Стоит молча, закрыв глаза, и не шевелится. Он думает о том, что лучше бы Макс громко хлопнул дверью, поставив тем самым точку в их разговоре, чем ушёл вот так вот, бросая мнимый выбор. Внутри даже возникает чувство дежавю: все эти фразы Макса, его тон, взгляд, всё это будто возвращает в некий вечный цикл, начавшийся ещё с предупреждения Димы в рухнувшем лифте, где Арсений всегда — камень преткновения, заноза в теле Антона, прилипшая к нему зараза, от которой все хотят избавиться.       Однако он не злится и не обижается, наоборот, в груди расползается странное облегчение, будто сказанные слова сняли с него необъяснимый тонкий пласт, который он сам не смог бы назвать, и только глухая, всеобъемлющая усталость наваливается на плечи.       С Антоном все будет хорошо.       Как бы ни сложились обстоятельства, куда бы ни завела дорога и сколько бы врагов ни появилось в будущем — тот никогда не останется один, за его спиной всегда будут те, кому он дорог.       Почему это осознание забирает с собой волнение, позволяет спокойно выдохнуть и в каком смысле Антон может остаться один — Арсений думать себе до последнего не позволяет. Вот только опасные обстоятельства, развернувшиеся вокруг него, сами вкладывают ему в голову все самые плохие мысли и исходы. К огромному сожалению, это даже не пессимизм, с ним бы ещё можно было договориться. Арсений настолько расслабился рядом с Антоном, настолько привык чувствовать себя рядом с ним защищёным и закомфорченым, что эти четыре дня без него в попытках исправить своё положение и хоть чуть-чуть разобраться в ситуации — выбили весь дух, оставив только подавляющее отчаяние и бессилие, которым с каждой минутой становится всё труднее и труднее сопротивляться.       Арсений запутался, выбился из сил и абсолютно не уверен в том, что ему делать дальше. За всё это время он почти не спал, мало ел и много работал, узнавал, проверял информацию и искал зацепки, а ещё боролся с нестерпимым желанием приехать к Антону и вжаться в его широкую грудь, потому что знал, что расклеится, сломается, не вытерпит больше и секунды вдали от него — не позволял себе даже думать об этом. Враг, задумавший свести его со свету, только его проблема. Его головная боль. Его участь. Не Антона. Никак не его. Нет.       Макс прав. Арсений не смеет рушить ни его имя, ни его репутацию, ни авторитет. Антон не для того столько пережил, чтобы он это разрушил своей проклятой судьбой. И если события развернутся таким образом, что из-за него это всё подвергнется хоть малейшей опасности — он уедет. Соберёт чемоданы и уедет незамедлительно.       Потому что впервые так — правильно.       Арсений заберёт всех своих монстров, врагов и чудовищ, что вопреки всему не оставляют его даже после того, как он решил начать новую жизнь, и увезёт их куда угодно, лишь бы подальше от Антона.       Арсений никогда не потащит того за собой в этот вновь сгущающийся над головой мрак.       Было бы эгоистично воспользоваться его привязанностью к себе и тем самым поставить под угрозу. Антон — сокровище, но не то, которое нужно прятать ото всех, а то, которое должно ослепить своим сиянием весь мир. И, может быть, когда-нибудь, тот засияет так сильно, что один крохотный лучик сквозь годы и расстояния сможет пробиться туда, где царит одна лишь кромешная тьма и неприступный мрак, вызывая на губах Арсения еле заметную улыбку и не давая усомниться в том, что когда-то он поступил правильно. Ведь иногда лучше отпустить, чем потерять навсегда.       Он всё же закуривает, обращая разбитый взгляд на снег и впервые за всю жизнь моля его хотя бы раз не относиться к нему так жестоко.       Антон дёргано кивает Дрону и Зинченко, когда те заканчивают со своей подробной сводкой проделанной за неделю работы и встают с места, и шарит руками по столу, чтобы найти телефон. — В следующую неделю всё решится, — подбадривает Андрей, мазнув по его удручённому лицу сочувствующим взглядом.       Антон только неопределённо мычит, найдя айфон под листами со статистикой. Ему бы эту неделю пережить, не говоря уже о следующей. Он, посмотрев на время и поняв, что вот-вот свершится чудо и в проёме наконец появится желанная чёрная макушка, откидывается на кресле и с силой трёт лицо, пытаясь взбодриться, а затем замечает, как ребята, открыв двери, тут же стопорятся, увидев перед собой Попова, после чего Зинченко жёстко пихает того плечом, выходя следом за Дроном.       Арсений никак не реагирует на прилетевшую грубость, лишь чуть опускает лицо вниз и пару мгновений хмуро смотрит в пол. — Проходи, — Антона словно кто-то толкает в спину. Он тут же подхватывается с места и, обогнув стол, садится на его край, полностью сосредотачиваясь на долгожданном лице напротив и чувствуя, как сильно начинают потеть ладони от волнения. — Не закрывай, — просит он, когда Арсений хватается за ручку двери.       Только так, под пристальным вниманием своих ребят, он не даст себе упасть в чарующую бездну голубых глаз и поддаться их напору, потому что уже сейчас невыносимо хочется сорваться, плюнуть на всё и обнять Арсения до пережатого дыхания, чтоб аж кости захрустели, настолько сильна эта, не желание даже, потребность.       Арсений ещё и кажется пугающе бледным, омрачённым и расстроенным чем-то. Его волосы намокли под снегом и спрятаны за уши, глаза, лишённые блеска, устремлены вниз, а губы почти сливаются с лицом. Чёрная куртка распахнута, и из-под неё выглядывает белый пушистый свитер, хорошо облегающий впалый торс, который визуально стал ещё более впалым за время, пока они не виделись. Он делает нерешительный шаг вперёд и медленно отпускает ручку двери, выглядя растерянным и явно не понимая, зачем им чужое внимание, но и в противовес тоже ничего не говорит, только выжидательно смотрит.       Антона почти колотит от нахлынувшего порыва сгребсти его в свои руки и никак иначе съесть, потому что смотреть на него такого нестерпимо трудно, но что-то стальное и твёрдое внутри, что-то непрогибаемое, что ещё зовут ответственностью и обязанностями, не даёт ему пойти на поводу своих желаний.       У него есть люди, за которых он отвечает, и нет никакого права их подвести. Экзюпери согласился бы с ним со своим этим «мы в ответе за тех, кого приручили», так что... Так что придётся терпеть. — Привет, Арс, — мягко здоровается Антон, стараясь скрыть во взгляде и голосе все металлические решительные черты.       Ему ничего не отвечают, тело напротив каменно неподвижно, а голубые глаза смотрят на него всё так же чересчур внимательно и с какой-то затаённой опаской, что ли. Трудно идентифицировать именно эту эмоцию, но Антон надеется, что выглядит не настолько пугающим. — Извини за эту дурную официальность, но я думаю, ты и сам догадываешься о причине, по которой ты здесь, — он, опершись задницей о стол, крепко сжимает руками деревянные края, таким образом не давая себе слабину, потому что он просто видит его, Арсения, своего Арсения так близко, и словно весь мир наравне с ним перестаёт дышать.       Свет лампы скользит по его влажным черным волосам переливом золотого свечения, ложится тенями на бессонные круги под глазами и ещё сильнее являет всю усталость — и у Антона внутри что-то сжимается, тянет и воет зверем, рвётся вперёд, к нему, ближе, кричит и умоляет, но сомкнутые губы молчат, не позволяют. — Да, — отвечает Арсений, не выразив ни одной эмоции, и поправляет дрожащей, то ли от холода, то ли от чего-то другого, рукой прядь волос за ухо.       Антон кивает, глуша в себе новый прилив волнения, и отворачивает голову в сторону, нервно усмехнувшись.       «Да», блять.       «Да».       Просто «да».       И ничего больше. Всего две буквы. — Пизда, Арсений, — зло цедит он, не выдержав навалившихся эмоций, и так же уставляется в его лицо. — Сегодня я выслушал сто-о-о-лько, блять, нового про тебя, что у меня волосы на всём теле дыбом встали. Так дело не пойдёт, — отчаянно выдыхает Антон, приподнимаясь и делая шаг навстречу. Не кричит, всё ещё спокойно пытается донести: — Для чего бы ты это всё ни делал, какие бы цели ни преследовал, но заканчивай, ясно?       Арсений пару долгих секунд смотрит на него в каких-то сложных раздумьях, после чего уводит взгляд и тяжело, почти обречённо вздыхает, сложив руки на груди. — Я не могу, — отвечает он наконец, а его лицо всё так же не выдаёт ни одной эмоции, словно их из него все разом высосали. — Это всё... — Неправильный ответ, давай ещё раз, — перебивает строго Антон, не давая ему сказать.       Спокойствие резко заканчивается, а вместо него приходит полноценная металлическая твёрдость авторитета и возложенных на него обязанностей. Как бы трепетно он ни относился к Арсению, как бы ни возносил его и ни оберегал, вести себя так бездумно и глупо, не беря в расчёт поставленные на кон жизни, в том числе и свою шиложопою, он ему не позволит. — Тебе придётся закончить со всем этим балаганом, что ты развёл в городе, и это, сука, не обсуждается! — Я не могу этого сделать! — бьют непоколебимой интонацией губы напротив, чуть обиженно скривившись. Выражение лица Арсения становится язвительным и задетым, и он сжимает рот в одну линию, выказывая явное недовольство тем, что ему не дали договорить. — Тебе придётся, — с напором выдаёт Антон, но всё ещё спокойно, только сверкает не на шутку посерьёзневшими глазами. — Я. не. мо. гу, — расставляет тяжёлые паузы и акценты Арсений, повторяя одно и тоже, чтобы вдолбить ему это в голову. Он смотрит прямо, не моргая, и между ними будто проходит тонкая, но ощутимая линия фронта. — Сможешь. — Не смогу. — Я помогу, блять! — рявкает Шастун, не сдержавшись. — Антон... — Арсений от его этого приказного тяжёлого тона и потемневшего взгляда нервно усмехается, передергивает плечами и спрашивает осторожно, тихо: — Что происходит? Ты хочешь поссориться? — Нет, — язвительно щурясь, отвечает Антон, но голос всё же смягчает: — я хочу, чтобы ты, блять, начал думать головой, а не тем, чем ты думаешь в последнее время. — Много хочешь, — тут же обиженно фыркает Арсений, выпусти привычные, отточенные иглы, и уводит взгляд. — Я больше не буду повторять, Арс, и просить по-хорошему тоже, — спокойно оповещает Антон, но с угрожающе-предупреждающей интонацией.       Даже если тот сейчас упирается чисто из вредности, гордости и своей царской манеры оставлять последнее слово за собой, тема слишком серьёзная, чтобы сводить всё в глупое передергивание каната.       Однако уже через секунду Антон жалеет, что выразился так категорично, потому что Арсений в миг меняется. Пугающе меняется. Его взгляд, голос, весь облик за мгновение преображается, словно у игрока, вошедшего в азарт, и это точно не сулит ничего хорошего. — Да неужели? — Арсений сбрасывает с себя надменную, бесчувственную пелену и тянет высокомерную идеальную ухмылку, так, как умеет только он, а черты его лица смягчаются и наполняются жгучим озорством. — Интересно, и что же ты мне сделаешь?       Арсений приближается в пару неторопливых шагов и демонстративно тыкает пальцем в его грудь, смотря с вызовом и произнося с насмешливыми акцентами: — Что ты мне сделаешь, Антон? Что ты МНЕ сделаешь?       В его голубых самоуверенных глазах искрится столько веселья и дерзкого любопытства, как будто он реально не представляет ни одной вещи, которые Антон может с ним сделать, как будто теперь специально хочет вывести и посмотреть, что будет.       Антон делает шаг вперёд — не быстрый и не резкий, такой, что воздуха в пространстве в миг становится меньше. С его лица исчезает мягкость, исчезает терпеливость, и остаётся только холод авторита, который не привык, что с ним спорят. — Сделаю так, что ты из этой комнаты не выйдешь, пока не передумаешь, — голос его ровный и чуть низкий, и в нем нет ни капли шутки. Он качает головой куда-то за чужую спину и внимательно, не отрываясь, смотрит.

      Арсений поражённо хмыкает, приподняв брови, и даже не оборачивается — намёк слишком очевиден. — Глупости, — фыркает он, — ты и сам знаешь, что они не смогут меня остановить, так же как и ты ничего не сможешь мне сделать.       Антон тянет снисходительную полуулыбку, которая совсем не касается глаз. Он делает шаг вперёд, сокращая расстояние до не приличного, склоняется к его уху так близко, что их виски почти соприкасаются, и говорит с угрожающей мягкостью в голосе, от которого по телу Арсения бегут мурашки: — Знаю, солнце, — его низкий чуть хрипловатый тембр звучит так, как если бы наточенным кончиком ножа ласково водили по коже, — но они попытаются сделать всё, чтобы ты отсюда не вышел, а если тронешь хоть кого-то из них пальцем, — он замолкает, невесомо ведёт носом по чужой гладкой щеке, вдыхая запах и не стесняясь открытой двери, после чего невинно мурлычет в самые губы: — Я после лично их все до одного тебе переломаю. Так что ты ошибаешься в своей неприкосновенности.       Антон невозмутимо отстраняется, смотря с такой простой улыбкой, словно до этого вообще ничего не говорил.       Арсений отклоняется корпусом назад, встревоженно и хмуро вглядываясь в его лицо. Он явно не ожидал такой конфронтации. В его глазах мелькает настороженность, и он изучает его, пытаясь вычислить — блеф это или нет. Больше не улыбается. Глядит так ещё пару секунд, а затем сглатывает и прокашливается, взращивая на лице благородное раскаяние и смущение. — Ладно. Ладно, я понял, прости, — он поднимает ладони в примирительном жесте и шумно выдыхает, стреляя поверженным взглядом из-под ресниц, — я понял, немного погорячился... Всё... Сделаю, как ты хочешь...       Арсений замолкает, расстроенно теребя пальцами край белого свитера и проводя языком по пересохшим губам, а когда Антон в абсолютном недоумении от такой странной реакции морщится и открывает рот, чтобы признать собственную резкость, тот вдруг вскидывает подбородок, обжигая опасным льдом в обрамлении голубого пламени.       Дверь захлопывается ударом его ноги так внезапно, что вздрагивает воздух в комнате. Антон невольно дёргается, а затем делает вынужденный шаг назад, когда его несильно, но требовательно пихают ладонью в грудь. — Неужели ты рассчитывал это услышать? — Арсений буквально съедает его насмехающимися и пронзительными глазами, и уверенно шагает вперёд, прямо на него. — Мне кажется, ты иногда забываешь, с кем разговариваешь, котёнок, — приблизившись, он снова пихает, — я тебе не все твои мальчики и девочки на побегушках, у которых от одного твоего взгляда коленки подгибаются.       Он напирает, сжигает, уничтожает. Голос у него больше не мягкий — острый, ровный, как стекло, готовое рассечь до крови, льется самоуверенностью и еле слышимой обидой. Он идёт вперёд уверенно и методично, шаг за шагом вытесняя Антона в пространстве, и в его холодных глазах больше нет ни веселья, ни снисходительности — только чистая, жгучая сила. — Тщательно подбирай слова, потому что будь на твоём месте кто-то другой, он бы сейчас собирал по полу не только свои пальцы.       Антон неуклюже падает в кресло, уперевшееся ему сзади после ещё одного толчка, но взгляд не отводит ни на секунду, продолжая не дыша за ним следить. Он смутно вспоминает, что сам когда-то говорил Арсению нечто подобное, но совсем не удивляется, что этот злопамятный жук нашёл момент, чтобы вернуть ему эти слова.       Арсений приближается точно большая пума и бесцеремонно ставит ногу меж его бёдер на обивку, после плавно наклоняясь ближе к лицу.       Его взгляд — сверху вниз, пробирает до костей. — Ты бесспорно человек серьёзный и шутки с тобой плохи, это я с самой первой встречи понял, — говорит он медленно и тягуче, и в его власти каждая буква, наточенная острее лезвия, — но, преграждая мне дорогу, никогда не смей забывать, кто я, — он выдерживает тяжёлую паузу, после выговаривая твёрдо и без единой насмешки в пугающе блеснувших глазах: — Меня не просто так обходят стороной и, нет, я не ошибаюсь. Я - последнее, что происходит, когда ошибаются другие.       Антон рвано выдыхает, глядя на него заворожённым не моргающим взглядом и, до этого с силой стискивавший пальцами обшивку подлокотников, так как вставило от этого представления нехило, крепко обхватывает его ногу у основания.       Как же он, блять, скучал по нему. — Я всегда помню, кто ты, Арс... — отвечает он, поглаживая нежную кожу лодыжки большим пальцем.       Антон ещё пару мгновений обездвижено тонет в голубых убийственно красивых глазах и разбушевавшейся в них стихии, после чего резко скидывает наглую ногу с кресла одним движением руки, поднимается и подминает Арсения под собой, заставляя того вжаться поясницей в стол позади и напряжённо уставиться на него. — Но и кто я, ты тоже не забывай, — Антон крепко сжимает его бока в пальцах, забравшись под расстёгнутую куртку, — не забывай, что я абсолютно такой же, как и все те, кого ты так сильно презираешь. Ты хочешь убить половину города почему? Потому что они, по-твоему мнению, плохие? Но откуда ты знаешь, что я не хуже? Я один из них, презирай и меня тоже, — железобетонно бросает он в самые губы. — Они все ужасные люди, — упёрто и чуть обессиленно выдыхает Арсений, прикрыв глаза, а руками цепляется за его запястья, безмолвно прося ослабить хватку. — Как и я, Арс, — голос Антона смягчается, а брови надламываются, умоляя его услышать, — я такой же, как и они все. Как все те, кого ты убиваешь. На этой стороне других не бывает, пойми, — он внимает просьбе и разжимает пальцы, теперь просто грея их о мягкий свитер. — Нет. Ты не такой, как они, — непоколебимо цедит Арсений, открыв глаза и зло нахмурившись, — ты даже и близко с ними не стоишь. А особенно ни с кем из тех, кого я презираю. — Он долго вглядывается в его серьёзные глаза, бегая от одного к другому, а после говорит тихо, еле слышно: — И ты не сломал бы мне пальцы, ты бы меня никогда не тронул. — Почему ты в этом так уверен? — мягко и чуть уныло спрашивает Антон, сделав глубокий вдох, чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя.       Вот только нихера не помогает. Запах Арсения, его близость, тепло тела под пальцами, мелодичный голос — всё это сводит с ума, лишает разума, поджигает внутренности, ломает выстроенные внутри барьеры и установки. И он, подавшись вперёд и крепко зажмурившись, проводит носом по его скуле, просто не в силах больше сдерживаться и дальше хранить оборону. Кажется, что ещё немного и его банально расплющит от... чего-то... чего-то слишком сильного. Нестерпимого. Всеобъемлющего. Подминающего под собой и уничтожающего каждую клетку, присваивая ей нового хозяина.       Антон дышит им, как дышал бы марихуаной. — Я помню твой взгляд в доме Волчанского, когда ты увидел синяк на моей щеке, — нежно говорит Арсений и сам притирается кожей к кончику его носа. — Я почему-то слишком важен для тебя, — он умиротворённо улыбается, целуя в заросшую колючую щеку. — Ты и волосу не дашь упасть с моей головы. Как бы сильно ты меня ненавидел, ты уже ничего не сможешь мне сделать. Я знаю, о чём говорю, потому что это абсолютно взаимно.       Слова попадают прямо в цель, заставляя Антона протяжно и тяжело вытолкнуть воздух из лёгких и опустить голову, отстранившись.       Да, теперь они друг перед другом бессильны. Их союз — слабость. Ахиллесова пята. Место, в которое уже не ударишь сам, но зато легко могут ударить другие. Это опасно, потому что в криминальном мире руку всегда нужно держать в кулаке, даже стоя с самыми близкими. Антон знает: никто не бьёт в спину так часто, как те, кому ты доверил больше всего. А ему, как влиятельному авторитету, тем более нужно было сто раз подумать, прежде чем связаться с самым ужасающим наёмником, которого только знал тёмный мир. Но кто ж предполагал, что оно всё так... вывернется, и вместо того, чтобы убить, он решит того... любить... — Но актёрка десять из десяти, кстати. Ещё немного, и я бы правда поверил, — продолжает Арсений, вырывая из размышлений, и отклоняется корпусом назад, находя подтверждение всем своим ранее изречённым мыслям в мягком преданном взгляде и поджатых губах, которые он тут же прихватывает коротко и с оттяжкой. — Антон. Ты... очень и очень хороший, ты знаешь?       Только для тебя такой. — Арс, — расколото шепчет Антон, не давая снова утащить себя в поцелуй, — я тебя прошу, не заставляй меня выбирать. Если ты продолжишь усугублять положение, я уже не смогу тебе ничем помочь. — И не надо мне помогать. Ты и так уже слишком сильно рискуешь только потому что видишься со мной, — без колебаний отвечает Арсений, смотря прямо и серьёзно в тут же поморщившиеся глаза, — поэтому я и исчез. И сделаю это снова, если понадобится. — Тогда моё предложение в силе - я просто не выпущу тебя отсюда, — твёрдо заявляет Антон, подаётся вперёд, утыкаясь носом в изгиб его шеи, притягивает к себе как можно ближе и крепко обнимает, так, как будто Арсений готов исчезнуть прямо сейчас. — Знаешь... — задумчиво говорит тот, гладя его по спине и вырисовывая на ней непонятные узоры, — а когда ты встал со стула, коленки всё же немного подкосились... — Дааааа? — язвительно выдыхает ему в кожу Антон, опаляя горячим дыханием и не желая отлипать, — у меня от тебя, знаешь ли, тоже. Этот твой взгляд, конечно... — он ёжится, вспоминая. — Все наёмники так смотрят или это только ты такой единственный и неповторимый? — Только я, — довольно заявляет Арсений и несильно кусает его за плечо. — Вот это мне повезло, — смеётся Антон с такой детской шалости, ловит его лицо и находит губы, переплетая их языки в глубоком чувственном поцелуе.       Когда обоих немного отпускает, притяжение от долгой разлуки уменьшает свой градус, жар в паху норовит перерасти во что-то большее, а губы начинают саднить от касаний, Антон насильно заставляет себя отойти от Арсения подальше и попытаться сосредоточиться. Во-первых, ещё немного — и они потрахаются прямо тут на столе, а во-вторых, работа не волк — в лес не убежит. К огромному при огромному сожалению. — Арс, а теперь серьёзно, — Антон садится на небольшой чёрный диванчик возле двери, складывает руки в замок между расставленных коленей и строит на лице старательную собранность. — Ещё пару твоих выкрутасов - и на тебя начнёт охотиться весь город. — Может, это и есть сама цель?.. — голос у Арсения задумчивый, а вопрос звучит как риторический, словно брошенный в пустоту и не подразумевающий под собой ответ. Он стоит к нему спиной, разглядывая что-то в стене по другую сторону, и закидывает руки в карманы брюк. — Ты спрашиваешь? — Антон хмурится, непонимающе буравя его прямую спину в куртке. — Можешь мне нормально объяснить, что происходит? — Ты же ведь и так уже всё знаешь, — меланхолично выдавливает Арсений и становится полубоком, уставившись куда-то в конец кабинета, а его лицо покрывается мрачной нечитаемой пеленой. — Да. Нет. То есть, блять! — Антон бесится со всей этой ситуации и из-за того, что ему приходится вот так вот вытягивать слова, — это всё слухи и домыслы, хочу услышать лично от тебя! — Если бы я, — Арсений почему-то выделяет эту букву, едко усмехнувшись, — сам знал, чего я, — он снова выделяет, — добиваюсь, но пока могу только догадываться. — Блять, да о чём ты, Арс?! — у Антона кончается терпение. Он сейчас просто к стулу его привяжет и не отпустит, пока не услышит вразумительный ответ, честное слово!       Арсений тяжко вздыхает, стирает нечто невидимое со стола, проводя по нему пальцами, думает, думает, думает, решает, а затем говорит тихо и отстраненно: — Всё происходящее - хорошо построенная провокация, — он замолкает и снова задумывается, судя по глубокой складке между бровями, о чём-то сложном. — Меня кто-то подставляет. Кто-то, кто очень хорошо меня знает и кто хочет, как ты и сказал, натравить на меня весь город, либо чтобы убить, либо чтобы я уехал.       Арсений чувствует, как внутрь закрадываются сомнения и беспокойства — совсем не хочется, чтобы Антон лез во весь этот мрак. Он пару секунд нерешительно мнется, взвешивает все за и против, а затем всё же рассказывает, понимая, что Антон из него рано или поздно всё равно правду-матушку вытащит, хочет он этого или нет.       Арсений рассказывает, как четыре дня назад к нему неожиданно заявился Марьянов собственной персоной со своими людьми, потому что до того дошёл слух, — не слух даже, бред, — якобы Арсений хочет занять его место и стать лидером наёмников. Болтали они с ним долго и напряжённо часа два, сидя у Арсения в квартире со всей его братвой, а после Владимир дал смутный выбор: «Либо ты совсем отходишь от дел и не мелькаешь в городе ни рядом с Шастуном, ни с Чепурченко, ни с кем-либо другим из авторитетов, либо сваливаешь обратно за границу, либо примыкаешь к нам и работаешь по существующему уставу, со всеми порядками и разрешениями», — вот так это звучало. Арсений, конечно же, соглашаться ни на один из вариантов сразу не стал, а попросил себе время на «подумать». Однако думать ни о чём он тоже не собирался, ему просто нужно было время на то, чтобы разобраться и понять, что происходит и чьих это рук дело. И как только он попытался загадочный клубок распутать, вот тут-то и посыпалось со всех сторон: звонили Гальцев, Алекс, Серёжа, Кристина и прочие друзья, которые только и говорили что о том, кого он хочет убить и правда ли это. В какой-то момент даже сложилось ощущение, что Арсений запланировал к Новому году перебить весь город. Пусть это и были всего лишь пустые слухи и провокации, однако тот, кто их распускал, прекрасно знал, из каких мест они разлетятся быстрее всего и разожгут пылкие обсуждения, а сложившаяся в прошлом репутация Ворона только лишь усугубляла ситуацию. Если раньше люди, которые застали времена Суханова и отошли на "пенсию", помалкивали, достоверно не зная о возвращении Арсения на родину и жив ли он вообще, то сейчас же, из-за этой шумихи, произошла цепная реакция — вся старая гвардия словно бы активизировалась и, только того и дожидаясь, стала нашептывать молодёжи из каждых темных углов, баров и клубов свои воспоминания минувших дней: «Видит насквозь!», «Взгляд, от которого замирает сердце даже у тех, кто думал, что ничего не боится», «Может войти в помещение, и температура в нём упадёт на десять градусов!», «Ему не нужны толпы, он один как армия», «У него ни крыши, ни связей — только имя, которое весит больше, чем сотни пистолетов», «С ним связываются только те, кто хотят умереть в муках», — и ещё куча прочей подобной гиперболизированной чепухи. Так просто, всего каких-то пару дней грамотного рассчитанного пиара с чьей-то стороны — и вот Арсений уже восходящая звезда криминального мира. Но вот только если раньше этот самый «криминальный мир» был разрознен, не имел чётких границ и лидеров, не мог создать надёжный союз, чтобы дать отпор царящему вокруг мракобесию, то сейчас же времена изменились, авторитеты и власть в них сменились, объединились, создали сильные связи, которые на любую опасность со стороны смогут организовать внушительный отпор, и Арсений при всех своих навыках и способностях не бессмертный идиот, чтобы не понимать всю патовость ситуации, в которой он так внезапно и не запланировано оказался. В этот раз репутация мощно сыграла против него, и захотелось раствориться в воздухе, чтобы только все снова о нём забыли.       Попытки узнать, кто же стоит за всей этой развернувшейся суетой — ничем не увенчались. Слухи появлялись из ниоткуда, и отследить их было невозможно. Предположений, кто бы это мог быть, оказалось так же много, как и врагов, и в их отсеивании помогало единственное понимание: мало кто из них стал бы так изощренно заморачиваться. У всей этой искусной и умной провокации была какая-то большая цель, и человек, способный на такую игру, должен был быть так же умен и искусен в интригах, для чего мозг половины подозреваемых был негоден. Если бы с Арсением хотели свести счеты, большинство бы просто попыталось его убить, не заморачиваясь, однако всё, что происходит сейчас, преследует какую-то совершенно иную, более оригинальную цель. Кажется, словно кто-то очень сильно хочет, чтобы он как можно скорее убрался из города, но кому это надо и зачем — вопрос остаётся таким же туманным, а Арсений почти в отчаянии. Враг оказался на равных, и это не может не настораживать. Был бы это кто-то обычный, рядовой неприятель, которых у Арсения миллионы, он бы смог вычислить, как ищейка вынюхал бы след, но здесь дело рук профессионала, кого-то слишком сообразительного и расчётливого, что с каждым днём и чужим неотслеживаемым шагом пугало сильнее и сильнее.       Казалось бы, хуже уже быть не может, но сегодня с утра положение Арсения стало бесповоротно пиздецовым, а выезд за границу — не таким уж и плохим вариантом. — То есть, никаких убийств не будет и это всё слухи? — уточняет Антон, когда Арсений замолкает. Его лицо выглядит слишком хмурым и угрюмым, пока он пристально за ним наблюдает и внимает каждой букве. — По крайней мере с этим можно работать. — Это ещё не всё, — Арсений присаживается на низкую тумбу и скрещивает руки на груди, смотря себе под ноги, — сегодня утром ко мне домой снова заезжал Марьянов со своими. Хотел узнать насчёт моего решения... — он тянет резину и задумчиво жуёт нижнюю губу, в хаотичном порядке перечисляя все исходы этой правды, до последнего давая себе возможность заткнуться и не вмешивать Антона в происходящее.       Однако тот вмешивается сам: — Дальше.       Приказной нетерпеливый голос не даёт сомнениям окончательно вгрызться в глотку, размножив и так ужасное предчувствие, и Арсений, прочистив горло, выдаёт, как есть: — Марьянова и большенство его людей, что заявились ко мне, убили из снайперской винтовки, которая принадлежит людям Чепурченко, такая же резьба и осталась синяя, блять её, метка на коже. — Сука, — моментально реагирует Антон и, прикрыв лицо руками, откидывается на спинку дивана. — Судя по траектории и тому, где находится моё окно, стрелять могли только из дома, что стоял напротив моего через пару кварталов, а это на расстоянии больше девятисот метров. Мало кому в городе, кроме Чепурченко, под силу такой точный выстрел, — продолжает делиться нерадужными размышлениями Арсений, — вот только это точно был не он и не кто-то из его людей, я узнавал. С телами я, конечно, разобрался, но есть те, кому удалось сбежать. Они не будут молчать. Сторонники Марьянова сто пудово сочтут это призывом к войне и обвинят меня в сговоре со Славой. В скором времени он тоже попадёт под раздачу. — Пиздец, блять, Арс!!! — зло рявкает Антон, подскакивает на ноги и начинает ходить из стороны в сторону. — Ситуация прям заебись складывается! Мне вот интересно, и долго ты ещё собирался об этом молчать?! — он останавливается, одаривая его рассерженным взглядом, — я понимаю, был уговор не лезть в дела друг друга, но, сука, это уже не дела, а пиздец, пахнущий ещё большим пиздецом, и можно было как-то вместе со всем разобраться, а не ждать, пока всё окончательно укатится в ебеня! Мне даже сказать нечего. Серьёзно, просто, блять, нечего. Я вообще, нахуй, не знаю, что... — Антон, взбешённый, осекается и шумно выдыхает, расставив руки по бокам. — Ебануться.       Арсений виноватой побитой собакой смотрит на свои руки, но даже сейчас не до конца уверен, правильно ли поступил, что обо всём рассказал. Один только этот страшно грозный и хмурый вид Антона, делающий его взрослее лет на сорок, заставляет сердце в страхе последствий биться чаще. Что будет, если авторитет мафии вмешается в конфликт между наёмниками и киллерами? Правильно, мясорубка. Которой, конечно же, он не допустит, решив уехать из города, и кто-то это прекрасно знал... — Я думаю, что здесь дело во мне, — решается он сказать хоть что-то, исподлобья наблюдая, как угрюмо Антон вышагивает туда и обратно по кабинету, наверняка, уже вовсю размышляя, как можно исправить ситуацию. — Хотят, чтобы я покинул город. — Надо подумать, что можно сделать помимо этого варианта, — строго отвечает Антон, и голос у него холодный, отстраненный, что пугает ещё сильнее. Он резко останавливается и поворачивается к нему. — Ты настолько, блять, мне не доверяешь, что не сказал про Марьянова сразу, как только вы впервые встретились? Какого хуя ты смолчал?! А если бы он тогда не стал разбираться и просто пристрелил бы тебя? — Но я то откуда знал, что он заявится? И при чём здесь недоверие вообще? — вспыхивает Арсений, поднимаясь. — Ты не понимаешь, что тебе лучше делать вид, что мы не знакомы?! — Именно то, что мы знакомы, пока что сдерживает половину города, мать его!!! — разгневанно орёт Антон, стукая по столу. — Возможно, — цедит Арсений, не давая себе спустить тормоза и закричать в ответ, — но лучше тебе всё же держаться в стороне. — Давай я как-нибудь, блять, сам без тебя разберусь, где мне держаться! — раздражённо рыкает Антон, громко выдохнув на весь кабинет, и отходит к дивану. Он опирается на спинку обеими руками и склоняет голову, задумываясь о чём-то, и между ними на некоторое время воцаряется напряжённое молчание.       Арсений, расстроенный всей этой паршивой ситуацией и их руганью, садится на стул и обессиленно закрывает глаза. Сегодня не подходящий день для каких-либо обсуждений и ссор. Все его мысли запутаны и кружатся лишь вокруг воспоминаний давно минувших лет, как бы он ни старался им мешать. Перед глазами только снег, много снега, и чужое лицо, в котором он впервые увидел вину, раскаяние и сочувствие. Чувства — доселе невиданные тому человеку. Однако они там были, Арсений уверен, он не ошибся. Они были. Развернулись громадными плакатами в предсмертную минуту сомкнутых губ, что все равно дрожью кричали «мне жаль» в чёрную, погребённую под болью, бездну его зрачков. — Арс.       Умоляющий голос Антона заставляет тело вздрогнуть, выпасть из какой-то мутной дремы и разомкнуть глаза. — Ты же понимаешь, что я не смогу стоять в стороне. Позволь мне помочь. — Лучше уж в стороне, чем на моей, — хрипло отвечает Арсений и морщится. Ну почему всё снова так сильно запуталось? Когда его уже оставят в покое? Когда дадут пожить нормальной жизнью? — Я уже давно стою только на твоей стороне, просто ты всё никак не хочешь это принять, — тускло говорит Антон и затихает, ковыряя стопку бумаг на столе. — Получается, ты бы уехал, — он поднимает голову, — вот так, ничего не сказав мне, если бы дело дошло до крайности? Поэтому ты ничего не сказал мне и исчез. Чтобы я тебя не остановил, да?       Арсений пропускает вдох и виновато и загнанно глядит в ответ, не зная, что ответить. — Со мной сложно, — тихо произносит он и встаёт, чувствуя, как пробирает озноб, хотя в помещении очень тепло, а он до сих пор стоит в куртке.       Его немного штормит и пошатывает, руки не слушаются, а в груди всё растёт и растёт тревога. Смутное ощущение, что сегодня, в день смерти Суханова, должно что-то произойти, не даёт ему покоя и терпения, чтобы усидеть на месте. Если бы не встреча с Антоном, он бы вообще до завтра не выходил из дома, выпив бутылку водки и накрывшись с головой одеялом, а теперь кажется, что на каждом углу его караулит возмездие, потому что, спустя столько времени, он так и не смог убедить себя до конца, что именно Суханов виновен в произошедшем.       Казалось бы, все факты указывают на него, но почему тогда столько не состыковок, которые все ещё не стёрлись временем и памятью?       Арсений, потонув во всём плохом, снова вздрагивает от неожиданности, но теперь уже потому, что Антон его обнимает. Тот как-то незаметно подобрался ближе и буквально впечатался в тело всей своей тяжёлой массой, обвив руками чуть ли не в два оборота, а носом прижавшись к шее и теперь щекоча её дыханием. — Почему ты постоянно так хочешь сбежать от меня? — спрашивают его губы кожу. — Потому что я ходячая проблема, — угрюмо отвечает Арсений, уткнувшись лицом куда-то ему в плечо и смотря из-за него же в стену. — Я проклят. — Ты не проклят, — отрезает Антон, — прокляты все те, кто хотят тебе навредить, потому что я найду и убью их. — У меня есть пару идей, как исправить положение, если они не проканают, тогда... будем думать вместе, — бессовестно врёт Арсений, потому что если его идеи «не проканают», думать он уже ни о чём не будет, он будет собирать чемодан. — Но пока не подставляйся, — он прижимается к нему теснее и глубоко вдыхает любимый запах, притираясь носом к ткани красивой синей байки. Впервые за этот день он чувствует себя спокойно, правильно, там, где нужно, где и должен быть. Душащая тревога отступает, сменяясь теплом и нежностью, которые от такой заботы затапливают с головой. Он хотел бы простоять вот так целую вечность.       Вот бы всё было по-другому. Вот бы они познакомились при других обстоятельствах. Вот бы всё не было так сложно. Вот бы... — Не исчезай больше, — просит Антон и резко отстраняется, заглядывая в глаза. Он смотрит серьёзно, так пронзительно и глубоко, что сердце замирает. — Обещай, что, если ситуация станет хуже, ты не исчезнешь внезапно, не обсудив это со мной. Обещай, что не уедешь, оставив меня без объяснений.       Как будто мысли читает... — Я... — Арсений от такой проницательности тяжело сглатывает, но какие-либо слова опровержения или враньё никак не идут. — Я просто...       ...не могу тебе этого пообещать. — Всё равно отыщу тебя, — не дожидаясь ответа и не переставая забирать себе его по частичке, непоколебимо и твёрдо добивает Антон, словно бы почувствовав эту скрытую тревогу, — куда бы ты ни сбежал, где бы ни оказался, я найду тебя. — Хорошо, — шепчет Арсений, но улыбка, дёрнувшая кончики его губ, выходит слишком выстраданной, неуверенной, такой не поверишь. Зелёные, внимательно смотрящие на него глаза, это замечают, тут же мрачнеют, и приходится снова утопить лицо в его байке, чтобы не выдать своих горьких эмоций ещё сильнее. — Я скучал по тебе, — Арсений больше не хочет говорить о будущем. Оно страшное. Оно пока что далеко и туманно, а он здесь, с ним, и ему чертовски хорошо. — Я тоже. Очень. — Тело у Антона напряжённое, натянутое каждой мышцей, и он задумчиво водит руками по его спине, утонув в своих тяжёлых размышлениях. — Кстати, ты же помнишь, что завтра вечером мы едем к Цыгану? — Арсений отодвигается назад и заглядывает в его лицо, стараясь отвлечь их обоих. — Да. Помню, — также отстранённо отвечает Антон, будто бы даже рефлекторно, не задумываясь над сказанным, и не моргающим взглядом смотрит в стену перед собой. — Шаст, — мягко зовёт Арсений и за подбородок возвращает его глаза на своё лицо, им же моля вернуться в реальность и хотя бы на пару минут забыть о проблемах. — Да, Арс, — со вздохом кивает Антон, — но ты считаешь, это хорошая идея? Ехать сейчас. Тем более ты выглядишь пиздец нездоровым, — он убирает его руку и сам притрагивается к его подбородку, дёргая из стороны в сторону, словно рассматривает товар перед покупкой. — Бледный вон весь, опять, наверное, не спал ночами, руки дрожат... Бесишь! За тобой глаз да глаз нужен. Больше я тебе вот так пропасть не позволю, понял? Иначе ты вообще прозрачным станешь! Совсем тебе на себя похуй. — Я в порядке, — бросает дежурную фразу Арсений, но ему, конечно же, никто не верит. — У Цыгана дочь замуж выходит. Если я не приеду, он со мной ещё год говорить не будет. Уж поверь, его обида страшнее каких-то там врагов. Да и там они меня точно не достанут. — Ну не знаю, всё же время не лучшее, — озадаченно выдыхает Антон. — Если пообещаешь приехать домой, нормально поесть и поспать, то я подумаю. — А ты приедешь ко мне? — ловко переводит тему Арсений, шмыгнув носом и потупив взгляд. Насчёт крепкого сна сегодня он абсолютно не уверен. — Я бы очень хотел, но у Масленникова будет сходка со всеми, кому я больше всего доверяю, — Антон присаживается задницей на стол и сцапывает его к себе ближе, обвивая за талию, но не теряя из виду лица. — Там важно моё присутствие. Кто ещё будет прикрывать твой драгоценный зад от их покушения? — он выбивает себе скудную ухмылку из чужих губ. — Сегодняшнее собрание было что-то типа официального, а неофициально все начнут собираться вот в такие вот кучки и продумывать план «Б» в обход моего «А». И чем большее количество людей я смогу убедить, что ты здесь ни при чём, тем лучше. — Фу, как же хорошо, что я одинокий бродяга и все эти сходки-встречи обходят меня стороной! — Ммм... И когда уже этот одинокий бродяга станет моим симпатягой? — заинтересованно спрашивает Антон, намекая на всё ещё висящий вопрос о статусе их отношений. — Я в процессе, — Арсений помнит, что попросил себе немного времени свыкнуться с новыми чувствами. Но он не виноват, что вселенная опять его обманула и переставила всё верх дном, и теперь, пока он не разберётся со своим врагом, нырять в омут настоящих серьёзных отношений для него слишком опасно.       Он кривится, ругаясь на своё везение, и, отпечатав на чужих пухлых губах короткий поцелуй, делает шаг назад, но Антон, недовольный, перехватывает его запястье и дёргает к себе обратно, заставляя буквально впечататься в своё тело — целует глубоко и пылко, руками сжав бёдра, и перехватывает его скользнувшую по рту ехидную ухмылку. — Выспись нормально, — строго говорит он, слегка отталкивая от себя. — Приду - проверю. — Как скажешь, мамочка, — смеётся Арсений, но, вопреки сарказму, пытается собрать поплавившиеся от такого напора органы в кучку и вернуть мозгам способность к функционированию.       Он отходит спиной к двери, не переставая залипать на нежный взгляд зелёных глаз, на их хитринку и мягкость, на уложенные пшеничные волосы, длинные пальцы и опирающиеся на стол бёдра.       Слишком хорош, чтобы быть его. — До завтра, — говорит Антон ему у самых дверей, смотря так же безотрывно и с лёгкой довольной усмешкой.       Арсений изображает большим пальцем и мизинцем телефон у уха, как бы говоря «на связи», и сразу же скрывается за дверью, потому что ещё немного и он будет готов стать ворсинкой на диване, лишь бы никуда не уходить.       Антон удаляется с «Прачечной» почти сразу же после него. Он прощается со своими ребятами, даёт им пару поручений и заводит машину, выезжая со двора. Едет почти рефлекторно, будто тело само знает дорогу и тем самым позволяет мозгу всецело сосредоточиться на другом.       День выжал досуха: незаканчивающиеся переговоры, люди с проблемами, люди с просьбами, люди с угрозами, с требованиями — всё в одну кучу. Плечи ноют и тянут, голова забита непрерывным гулом вопросов, а в висках ещё отдаётся чужой крик с утренней встречи, где пришлось жёстко ставить одного из своих на место. Однако это всё почти неважно. Оно идёт фоном к каждой напряжённой извилине, что думает лишь о том, как сделать так, чтобы Арсению не пришлось уезжать из города. Потому что такая вероятность ввергает в настоящую панику.       Антону без Арсения уже не хочется. Он давным-давно отвык чувствовать себя с кем-то уязвимым и беззащитным, запретил испытывать чувства и привязываться, но с ним позволил себе даже больше и теперь просто не представляет, как вернётся к своему прошлому существованию. Он в Арсении утоп по самую макушку. Хотя тот ещё даже не решил, кто они друг для друга, но это и не столь важно. Антон его всё равно уже никому не отдаст. Каким бы эгоистичным и нездоровым это ни казалось со стороны, но такова его природа. Если полюбил кого-то, то до конца и основательно, по-детски наивно и всерьёз. А учитывая то, что до Арсения у него ещё никто такой вихрь эмоций и техногенную катастрофу в груди не вызывал — он за него будет цепляться и бороться, пока ему пальцы не оторвёт.       Но это всё романтическое, а в мыслях пока что беспросветный туман, в котором ни одно решение не устраивает. Антон знает, что ему нужно просто с этим всем переспать. На утро думать будет гораздо проще. Хотя достоверно неизвестно, все ли до него доживут с нынешними обстоятельствами. За Арсения он почти не переживает, потому что отправил за ним присмотреть своих лучших парней, но предугадать следующий шаг их врага всё равно сложно.       Мало ли. Мало ли. Мало ли.       Антон уверен, что Арсений способен справиться с чем угодно, даже с летящим на Землю НЛО, если понадобится, но многих в жизни именно эта уверенность и губила, знает не понаслышке, а он не готов его потерять. Так что пусть тот злится, бесится и ругается, если узнает, что за ним слежка, в любом случае перестраховка ещё никому не вредила.       Снаружи вечерняя Москва медленно стекает по стёклам: серая мозаика домов, где окна вспыхивают тёплым светом, отражения неоновых вывесок на мокром асфальте, редкие прохожие, торопящиеся спрятаться от моросящего снега, и дворники, размеренно скребущие мусор с обочины. Мотор глухо урчит под капотом, убаюкивая, а в салоне стоит тишина.       Антон, откинувшись чуть назад, сжимает руль одной рукой, думая о собрании, которое должно решить хотя бы несколько вопросов в их деле, и уже мысленно прокручивает, кто что скажет, как отреагирует, где придётся давить, а где, наоборот, дать заднюю, чтобы расположить нужных людей.       Маслеников пару минут назад написал, что почти все уже собрались. Это хорошо. Антону осталось минут пятнадцать пути.       На въезде в элитный двор одного из крупных комплексов Москвы телефон, валяющийся на сиденье рядом, внезапно отдаёт вибрацией и стандартной трелью. На экране высвечивается «Матвиенко», и Антон, понятия не имея, что за причина столь позднего звонка, принимает вызов, выезжая к будке охраны. — Говори, — коротко бросает он, не отрывая взгляд от дороги.       Голос Серёжи звучит непривычно ровным, без весёлых ноток и шуточек, с каких обычно тот начинает разговор, скорее с какой-то осторожностью и будто бы сомнением. — Шаст, привет, ты там... крепко занят?       Антон чувствует что-то неладное сразу же, моментально. Он останавливается совсем рядом со шлагбаумом и напрягается всем телом, отгоняя липкие мысли. — К сути, не тяни, — просит он.       В динамике слышится шум — Серёжа тяжело выдыхает, видимо, собираясь с мыслями. — Тут такое дело... Не знаю, честно, правильно я поступаю или нет, рассказывая тебе об этом, но вы всё же, ну... типа... вместе... а я уже сам не знаю, что делать. — Серёжа, — Антон произносит его имя с напором, требовательно, потому что ожидание и так сводит с ума. — Не томи. — Короче, ты можешь Арсения сегодня одного не оставлять? — смелее выпускает Матвиенко. — Почему? Что случилось? — Антон озадаченно хмурится. Они ведь недавно только с тем виделись, и всё, вроде, было нормально. Не считая, конечно, потрепанного бледного вида и красных неспавших глаз, но в последнее время и проблем много навалилось, так что это, как будто, и не удивительно с его пренебрежительным отношением к себе.       Сергей пару секунд молчит, словно бы ещё раз обдумывая, стоит говорить или нет. — Сегодня день смерти Суханова, — тихо всё же оповещает он, припечатывая этими словами.       Антон леденеет в пространстве. Одно только слово «Суханов» врезается в голову как острый стальной клин, заставляя даже слегка поморщиться. В груди сжимается так сильно, что он не выдерживает и открывает двери, но не выходит, только лишь глубже вдыхает прорвавшийся холодный воздух. Теперь он понимает, почему Арсений был таким взвинченным, отстраненным и подавленным, лишенным каких-либо эмоций. А ещё спрашивал, приедет ли он сегодня... Блять! Ну что за дурак! Сказал бы сразу, и Антон без разговоров повёз бы его домой вместе с собой.       Он прикрывает глаза, протяжно выдыхая. Злится, хоть и понимает всё, но не может ничего поделать с этой дурной злостью, потому что надоело, что Арсений раз за разом игнорирует его существование и пытается справляться со всем в одиночку. Эту его привычку никак не получается сломать и перебороть, как бы Антон ни старался убедить его в том, что всегда будет на его стороне, сколько бы ни твердил, что о чём бы ни шла речь — поддержит и выслушает — ничего не помогает. Арсений как прятался в своём неприступном панцире, не подпуская, так и продолжает.       Хотя, скорее всего, злит вовсе не это, а собственное бессилие перед всем тем ужасом, который пришлось Арсению пройти. Антон бы просто спрятал его от всего мира, только чтобы никто до него больше не докапывался — вот только тот сам не позволит. Ему простор нужен. Он в тени не сможет долго сидеть. — Раньше либо я, либо ещё кто из близких с ним оставались, — продолжает рассказывать Серёжа, — а сейчас он нас с Кристиной не хочет видеть... никого не хочет. Сбрасывает трубку ото всех. Я к нему приезжал, но он меня даже на порог квартиры не пустил, сказал, чтоб я шёл себе с миром, типа с ним всё в порядке, нечего как с маленьким сидеть. А с ним нихуя не в порядке, понимаешь? Уже по лицу видно. Я ж его знаю, его каждый раз пиздец переебывает. В общем, Шаст, на тебя вся надежда, тебя он точно не прогонит.       В груди сжимается с новой силой, не давая проглотить комок боли, когда Антон представляет, какая чернота прямо в этот момент накатывает на Арсения, и это хлещет сильнее любой обиды. Может, поэтому тот и смолчал — чтобы никто, даже он, не видел его в таком состоянии. Дурак упрямый.       Антон поднимает голову и с сомнением смотрит на здание высоток впереди, где его уже все ждут. — Я скоро буду, — коротко говорит он, слышит чужое облегчённое «спасибо» и отключается, тут же захлопывая двери машины и решительно давая по газам в обратную сторону от комплекса.       В голове — тяжёлые, острые мысли, бьющиеся друг о друга, как волны о скалы, в груди — тошнотворная злость на обстоятельства. Он ясно понимает, что сорвать собрание — значит дать другим повод усомниться в нём, дать фору врагам, дать им почувствовать, что лидер отвлёкся на личное, а в их мире это как порезать ногу в море — на кровь сразу потянет хищников. Иметь привязанность, любимого человека рядом для таких, как он, всегда будет непозволительной и опасной роскошью.       Однако плевать. Раньше думать надо было. Сейчас для Антона важен только один маршрут и только один человек, волнующий его сильнее, чем весь остальной мир.       Двор тонет в чернильной тьме, которую с трудом удаётся пробить паре-тройке жёлтых фонарей. Арсений вываливается из небольшого круглосуточного магазинчика, сразу же пряча голову в капюшон от летящего повсюду снега. В руке он крепко держит бутылку виски — свою единственную надежду заснуть этой ночью, хоть и знает, что его раны намного глубже любого опьянения. Как бы мозг ни старался отгородиться от воспоминаний, одни только белые хлопья подкидывают картинки той злополучной ночи.       Тогда тоже шёл снег, падал медленной стеной, растягивая мучения и невыносимую боль от чужого лица напротив. Эти фрагменты памяти жгутся отпечатанным клеймом, и как бы Арсений ни пытался держать себя в реальности, они всё равно просачиваются наружу сквозь кожу.       Особенно сегодня.       Он медленно бредёт по пустому двору к своему подъезду, но ничего не видит перед собой, даже грязные горки снега, в которых тонут его ботинки. В этом заснеженном пространстве для него нет спасения, каждое движение отбивается эхом того дня, заставляя сердце колотиться всё сильнее и сильнее.

Его шаги были тяжёлыми и несли неутолимую решимость — охота, которая длилась неделями, месяцами, теперь была на финишной прямой.

Арсений помнил каждое имя.

Тринадцать.

Их было тринадцать.

Тринадцать имён, которые он больше никогда не сможет вернуть. Каждый свой шаг он делал ради них.

Снег падал густыми хлопьями, медленно оседая на мокрый асфальт заднего двора четырёхэтажного дома Суханова. Дома, где Арсений помнил каждый угол. Теперь же эти углы врезались в сердце наточенными гранями, разрывая его на части.

Он сделал ещё шаг вперёд, выходя на освещённую территорию. Тень от его сгорбленного худого тела бледным призраком выросла в стороне, а глаза, впалые, бесцветные и пустые, не моргая, уставились на высокий силуэт в паре метров от него.

За спиной ничего не осталось. В душе развернулась постапокалиптическая пустыня. Одежда не грела. Пальцы сжимали ледяной металл пистолета.

А Суханов молчал.

      Арсений скидывает капюшон и поднимает голову к небу, бессильно жмурясь и стараясь отвлечь себя от прожигающих душу воспоминаний холодными прикосновениями замёрзшей воды, хаотично ложащейся на его лицо. Морозный ветер пронизывает до костей, вгрызается в щёки, жжёт кожу, треплет волосы из стороны в сторону, но колотит вовсе не от него. Что-то глубже, жёстче и бесчеловечнее заставляет тело вибрировать с каждым рваным вздохом и выдохом.       Арсений смог бы забыть и тот страшный день, и чужое лицо, и падающие хлопья, знай бы он, за что с ним так обошёлся человек, которому он доверял больше, чем самому себе. Но единственный вопрос «Почему?» так и остался неотвеченным и навсегда запечатанным в губах покойника. Единственный вопрос «Почему?» так и остался в груди пулей, рвущей рёбра на части. На него нет ответа — и уже никогда не будет. И Арсению бы смириться, выбросить из головы и не возвращаться, но у него не выходит. Поэтому каждый год, каждый декабрь, в один день, что всегда выдаётся снежным, он упрямо и тщетно ищет его, этот призрачный ответ, в своих воспоминаниях, надеясь, что когда-нибудь всё-таки сможет понять, за что с ним так жестоко поступили...       Арсений открывает железную дверь подъезда, до последнего оттягивая своё возвращение домой. Он знает, что не найдёт там покоя. Там, в тёмных стенах, будут только тени, шёпоты прошлого, одиночество, бесконечная ночь и дикий холод, что и так проник глубже снега на коже. Поэтому он и вышел в магазин, чтобы немного прогуляться, проветрить мысли — стены давили.       Подъезд встречает его неуютной и липкой тишиной. Яркий свет аккуратных лампочек хорошо освещает каждую бетонную ступеньку, покрашенную в бордовый цвет. Арсений лениво достаёт из сумки ключи, чувствуя, как вся эта идеальная атмосфера без единого пятна, царапины или пылинки наравне с его внутренним хаосом делает это место каким-то более жутким и чужим. А может, всё дело тупо в том, что это не его место. Не его дом. Всё здесь не его, и поэтому каждая безупречно гладкая стена не жаждала его видеть, отзываясь лишь бездушной отстранённостью.       К тому моменту, как Арсений поднимается на третий этаж, свет в подъезде уже гаснет — он шёл так тихо, что автоматически срабатывающие датчики не смогли распознать движения. Когда он ступает с лестницы на площадку, под ногами вдруг неожиданно что-то скрипит и ощущается так, словно он наступил на мягкую игрушку. Приходится негромко топнуть ногой, чтобы пролёт вновь осветился и показал ему, во что он вляпался. Когда темнота резко сменяется ярким свечением, Арсений, чуть сощурившись, так же резко замирает с протянутыми к двери ключами. Он заторможено делает шаг назад, один, второй, третий, и, с всё больше округляющимися глазами и пропавшим в недрах позвоночника дыханием, осматривает бетонный пол.       Лилии.       Они повсюду.       Самые настоящие белые лилии, лепестки которых измазаны чем-то красным, с нарочно надломленными кем-то длинными стеблями, застилают почти весь пролёт.       Бутылка виски в руке падает на бетон, в миг становясь тяжёлой, как свинец, но не бьётся, а Арсений вздрагивает и водит по полу ошеломлённым взглядом, не в силах пошевелиться, вдохнуть, унять гулко бьющее о рёбра сердце. Будто оно знает, что совсем рядом опасность, и не останется погибать в этом обречённом теле.       Арсений в приступе неконтролируемой паники пятится назад и ударяется спиной о перила — вздрагивает, испугавшись. Грудь каменная и болит так, словно в неё пару раз ударили, поэтому он медленно спускается на пол, чувствуя, как перед глазами темнеет, плывёт, а он сам начинает задыхаться, открывая беспомощно рот и хватаясь за горло. Воздуха нет вообще и с ним явно что-то не так. Всё пахнет чем-то едким, удушающим, горьким настолько, что эта горечь оседает на языке.       Арсений не моргающим взглядом смотрит на цветы и ему мерещится, что это нечто красное, что расползлось по их белоснежным лепесткам, расползается и по всей площадке. Стремительно покрывает её кровью и подбирается ближе к нему, стараясь дотянуться кривыми тонкими линиями и поглотить в новый виток боли, но свет внезапно гаснет, погружая всё в непроглядную темноту, а горло, которое словно бы сжали чьи-то холодные пальцы, наконец отпускает, позволяя сделать глубокий вдох.       Арсений судорожно вбирает полные лёгкие воздуха, но не получает возможности окончательно отдышаться и что-то решить, потому что слышит шаги. Быстрые. Приближающиеся. И он больше не думает, он хватается за свой пистолет и, подползая ближе к ступенькам, направляет его прямиком в чёрный ужас лестницы, ощущая себя участником затянувшегося кошмара, от которого не получается проснуться. Пальцы вжимаются в рукоятку с твердостью гранита, в висках вибрирует от перенапряжения, глаза застилает пелена от непонятного головокружения и тошнотворного запаха, и Арсений ощущает себя загнанным в угол зверем, готовящимся нанести последний удар во что бы то ни стало.       Раздаётся громкий стук чужого ботинка о бетон — включается свет и на самой нижней ступеньке являет взору очертания знакомой фигуры, которая заторможенно замирает, так и не сделав шага выше.       Арсений безуспешно вглядывается в расплывчатые линии, которые растекаются и смазываются перед глазами, превращаясь в нечто подвижное и монстрообразное. Он держит пистолет на весу и не дает себе спустить контроль, однако, когда чужой силуэт напряжённо произносит такое до одури родное «Арс?..» и в успокаивающем жесте приподнимает руки, Арсений сразу же меняет отчаявшийся убийственный взгляд на облегчение. Его лицо надламывается в жалостливой гримасе, в ушах появляется шум, тело слабеет, и он падает во тьму своего сознания и на твёрдый бетонный пол, выронив пистолет из рук.       Теперь можно. Больше не страшно.       Когда Арсений открывает веки, первое, что он видит перед собой — невероятно испуганные зелёные глаза. Они настолько всполошенные и так суматошно метаются по его лицу, что хочется первым делом брякнуть что-то типа «нормально», только чтобы Антон не был таким бледным, словно грохнулся в обморок вместе с ним. Только вот дело в том, что нормального в жизни Арсения уже давно ничего нет, поэтому он только приподнимается на кровати, — о, он уже дома, — и тихо мычит, укладывая всё ещё кружащуюся голову на ладони. Пиздец, чем его накачали? Воздух явно был подпорчен каким-то веществом с галлюциногенным эффектом, потому что одно лишь наличие этих чёртовых лилий никогда не довело бы его до состояния отключки, максимум просто напугало. — Арс... — Антон крепко обнимает его поверх рук, утыкается в волосы, и Арсений всё-таки вскидывает на него удивлённый взгляд. — Я тебя так сильно напугал? — шепчет он с сожалением и не двигается, позволяя сжимать своё тело, по которому всё ещё гуляет слабость. В голове какой-то нисходящий гул и нарастающее понимание произошедшего. Оно заставляет грудную клетку сжаться, окаменеть, а чужие руки теперь делают только хуже, не позволяя вдохнуть. — Я думал, у тебя снова... сердце, — сбито отвечает Антон, ещё сильнее стискивая в своих руках.       Арсений слегка морщится, и от того, что дышать с каждой секундой всё труднее, и от того, что напугал его. Хочется Антона так же крепко прижать к себе в ответ и успокоить, пообещав, что больше такого не повторится, но не получается даже пошевелиться, только устало положить подбородок на его плечо. В мыслях гребанные лилии, и они не позволяют сосредоточиться ни на чём, кроме них. Только от одного их представления внутри всё леденеет и бьётся в осколки.       Арсений ненавидит эти цветы. Ненавидит за то, что они были любимыми у человека, превратившего его жизнь в ад. — Ты... — шепчет он полузадушенно, чувствуя, как Антон ослабляет хватку, чуть подуспокоившись, — ты тоже их видел? Лилии. — Да, — Антон совсем разжимает руки и отстраняется, хватая его за плечи и с беспокойством заглядывая в глаза.       Значит, не привиделось. Вот только не понятно ещё, что хуже: будь это всего лишь плод его больного воображения или след рук врага, теперь без сомнений, близко знакомого с Сухановым. Мало кто знал о нездоровой страсти того к этим цветам. — Я умоюсь, — Арсений, не в силах больше сидеть на месте от переживаний, резко встаёт. Так резко, что снова приходится сесть. — Мммм.       Антон, присев на одно колено перед диваном, хмуро за ним наблюдает, не сводя сложного мрачного взгляда, однако ничего не спрашивает и не пытается узнать. — Я скоро приду. — Арсений старается на него не смотреть. Ему нужно десять минут. Всего десять минут наедине с собой, чтобы привести себя в чувства.       Со второй попытки встать всё же получается, и он, фактически не видя ничего перед собой, доходит до ванны, закрывает двери и включает воду, окуная в ладони с ней чуть ли не всю голову, а после упирается взглядом в слив и пытается заставить себя думать логически, а не поддаваться панике, которая уже коршунами кружит над ним. Он сжимает раковину пальцами со всей силы и думает, думает, думает.       Лилии.       Белые лилии.       Поломанные.       В крови.       Не просто так.       Послание.       Но чьё?       И в чём была необходимость транквилизатора?       Кто-то хотел усыпить и убить?       Лишить бдительности?       Что было бы, если бы он отключился до того, как пришёл Антон?       И зачем вообще Антон пришёл?       А что если...       Нет...       Но...       Та картина в доме Балабанова, ведь именно Антон навёл на неё... Надпись на подъездной стене исчезла, когда он там был и приехал первее... Антон изначально был связан с проектом... — Что за бред... — раздраженно шепчет Арсений сам себе, ударяя по щекам. Он уже от отчаяния совсем сходит с ума. Совсем поехал крышей, если думает, что Антон имеет ко всему этому какое-то отношение.       Антон. Его Антон.       Какие-то подозрительные страшные мысли всё ещё бьют в сознание, рассыпаясь там тревогой, но он от них упрямо отбивается, не позволяя даже зацепиться и провести цепочку дальше: к Балабанову, к проекту, к Тине, к тому, что всё это связано.       Арсений отбрасывает лишнее и заставляет себя сосредоточиться на реальном, а не параноидальном. До этого круг врагов был огромен, а сейчас сужается настолько, что становится не по себе.       Первое имя, которое приходит на ум — Александр. Естественно. К тому же снова вспоминаются картина Иуда в доме Балабанова, та странная надпись у двери в прошлой квартире и прочие подобные "совпадения". Однако Арсений тоже отметает эту догадку сразу же. Бояться надо не призраков, а реальных, живых людей. Он здраво оценивает ситуацию и понимает, что, пока будет пытаться найти доказательства существования нулевого, пока будет вести за ним охоту и искать хоть какой-то след, может потратить слишком много времени, давая настоящему врагу фору. Так что, как бы в груди всё ни колбасило от страха, он не позволит себе так ошибиться, погнавшись за тенью. Возможно, кто-то именно этого от него и хочет: отвлечь внимание, выдавая себя за его главный страх, и нанести последний удар. Так что сначала нужно сосредоточиться на более правдоподобных мишенях, и только когда они окажутся ложными — задуматься о худшем. Тем более, помимо Александра, всё же есть ещё пару человек, способных на такие игры и представления.       Первым делом проверить их, а потом уже паниковать.       Арсений, на удивление, полностью согласившись со своими мыслями, ещё раз плещет себе в лицо холодной воды и резко распахивает двери ванной, собираясь убедиться, что цветы ему точно не приснились, но застывает на пороге, наткнувшись на Антона, прислонившегося к стене рядом и сложившего руки на груди. — Я в норме, не нужно меня сторожить, — устало выдаёт Арсений и бесцеремонно идёт ко входной двери. Хотя не то, чтобы такое беспокойство было ему неприятно, скорее чуть смущающе и непривычно. — Ты не «в норме», — твёрдо перечит Антон, трогаясь за ним следом.       Арсений закатывает глаза. Тоже мне, блин, мистер всезнайка. Он открывает двери, заставив громким звуком среагировать датчики света, и решительно выглядывает наружу, но не полностью, просовывает только голову.       Блядские лилии. Там же. И запах. Чуть слабее, но всё ещё есть.       Антон осторожно и медленно закрывает двери прямо перед его поморщившимся лицом и заслоняет их собой, смотря с таким укором, как врач на необратимо больного, что не желает лечиться. Отчего хочется куда-то спрятаться от его этого пронзительного взора. — Антон, блин... Ну не это... Не смотри так, — нервно бурчит Арсений, уже через мгновение не выдерживая, теряясь и пряча взгляд. Он пыхтит зло, как чайник, и идёт в комнату.       Отчаяние, паника и неверие в нём сменяются гневом. Потому что опять всё сложно. Опять непонятно. Опять проблемы. Опять ломать голову и выискивать правду. И ведь его враг — не просто какой-то поверивший в себя идиот. Далеко нет. Никто из идиотов и "простачков" бы не стал. Таким Арсения легче простить, чем попытаться ему отомстить. Такие знают, что с ним лучше не связываться — всё равно проиграют. Здесь работает кто-то уверенный в своих силах, кто-то, кто точно знает, что делает, чего хочет добиться и какой ему нужен конечный результат. Кто-то профессиональный, смекалистый, имеющий ресурсы. И это ещё одна деталь, сужающая поиск.       Арсений нервно ходит из стороны в сторону по залу, пока Антон сидит на краешке дивана и иногда поднимает голову, наблюдая за ним, но никак не пытается выбить из мыслей. Просто ждёт. Просто сидит рядом.       Это греет.       Участие и забота его греют. Греет даже то, что тот попросил своих людей присмотреть за ним. Да, Арсений их просёк сразу же, как выехал из прачечной. Не заметить две бронированные иномарки, пусть и державшие дистанцию, было трудно. Однако раздражения, к удивлению, их присутствие не вызывало, наоборот, стало даже чуть легче дышать от понимания, что хотя бы спина будет прикрыта в случае чего. Тем более в этот день он сам не свой и с лёгкостью мог что-то да упустить.       Тревожные, тяжёлые мысли как-то незаметно и плавно перетекают в тёплые и трепетные, что тут же по-хозяйски занимают собой всё доступное пространство внутри, потесняют переживания, обволакивают грудную клетку и одновременно рвут её на части от нахлынувшей нежности.       Вот как этот невозможный человек на него так сильно влияет?       Арсений, глубоко вздохнув и смирившись, что безнадёжно надёжно плавится, останавливается на месте и смотрит на Антона, на его сгорбившийся силуэт, на грустно опущенную голову, на то, как тот перебирает пальцы и жмёт губы.       И он ещё мог подумать, что тот причастен ко всей этой жути? Идиот.       Антон ведь волнуется за него, переживает, и со своего собрания этого важного, получается, уехал. Возможно, потому что Матвиенко, ещё один дурачина, дёрнул.       Стыдно. Арсению очень стыдно за своё молчание и игнорирование, как будто Антон ему никто и не имеет права знать, что происходит. А это не так. Совсем не так. Просто... он не хочет подвергать его опасности. И так... непонятно ещё, что там за враг ходит за стенами этой квартиры и готовит свой следующий шаг.       Арсений отбрасывает всё из своей бедовой головы, аккуратно присаживается рядышком к Антону на диван и уставляется перед собой, грея бок о тёплый чужой. — Белые лилии, — начинает он, понимая, что должен объяснить хоть что-то, — это... — он горько усмехается, — это его любимые цветы.       Антон поворачивает к нему голову, удивлённый такой информацией, и, наверняка, сразу понимает, про кого идёт речь, ведь имя только одного человека Арсений не произносит. — Ты догадываешься, кто это сделал?       Арсений, лишь из соображения уберечь, сначала хочет соврать, ответив «нет», несмотря на то, что пару кандидатов есть на уме, однако в последний момент решает, что он и так слишком много врёт ему в последнее время, так что отвечает что-то нейтральное: — Не хочу догадываться.       Антон только кивает и продолжает молчать, сосредоточенно и тяжело сверля точку на полу и свои пальцы в замке перед лицом.       Арсений разглядывает его чуть заросшую щетиной щеку, и ему невыносимо хочется прижаться к ней своей и потереться, растормошить его как-нибудь, сказать, чтобы не загонялся, что всё в порядке и он знает, что делать дальше, что враги для него это не новость, и он обязательно со всем разберётся, — соврать, в общем, снова. Вот только Антон не поверит. Ни одному слову не поверит. Только хуже будет. Ему нужны не пустые обещания, ему нужна правда, и тот понимает, что не получит её, поэтому и не давит, поэтому и сидит такой раздавленный сам. Ведь бессилие убивает. Арсений по своей шкуре знает. Невозможно смотреть, как твои близкие страдают, а ты ничего не можешь с этим сделать.       Однако он ведь не со зла. Не потому, что не доверяет. Ему просто легче сказать, что всё хорошо, чем нагрузить своими проблемами чужие плечи. Он так привык. У него по-другому никогда не было. Он не знает, как себя перебороть, как отпустить, как позволить позаботиться. Вроде как ещё только на прошлой неделе думал, что получается наконец с Антоном делиться переживаниями, но то были пустяки, так, незначительные мелочи, а сейчас, когда всё серьёзно, снова этот чёртов зажим, эти установки, вбитые в голову.       Никаких слабостей.       Ты один.       Ты должен полагаться только на себя.       Всегда только на себя.       Суханов Арсения с детства приучал, что ему никто не нужен, что у него есть только он сам и ни на кого рассчитывать он не должен. Что ему никто не поможет, если понадобится, что в любой передряге он один.       Теперь не один.       Арсению это себе кричать прямо в ухо хочется, чтобы тупой мозг перестал сопротивляться. Однако каждый раз в моменте проклятая дисциплина всё равно берёт верх, и только когда он вот так, как сейчас, встряхивает себя, насильно заставляя вспомнить, что больше не одинок, тогда только сквозь сопротивление и получается что-то из себя выдавить. — Я почти ничего не помню из того дня. Помню, что было очень холодно, — Арсений начинает резко, не давая себе возможность передумать, и смотрит на свои руки.       Антон имеет право знать. Антон, блять, имеет право понимать, что с ним происходит и почему! Тот не должен чувствовать себя лишним, чужим, недостойным, ничего не значащим. Нужно поделиться с ним. Даже если он не поймёт, даже если осудит, Арсений хотя бы сбросит с себя эту глыбу воспоминаний. — И помню, как долго ждал... Как представлял, что посмотрю ему в глаза и, ничего не сказав, убью, потому что он не достоин ни одного слова.       Антон, поняв, о ком и о чём идёт речь, поднимает мрачные глаза, в которых медленно просыпается интерес и внимательность. — Хочу рассказать, может, мне так станет легче, может...       ...хоть ты поймёшь «почему?»       Арсений протяжно выдыхает и встает, чтобы подойти к окну. Он собирается с духом, найдя глазами фонарный столб, и, уцепившись за него, как за якорь, продолжает: — Я тысячу раз представлял себе его смерть. Прокручивал в голове каждую деталь. Буквально жил желанием убить его, дышал им, бредил... Оно двигало мной, как кукловод своей тряпичной игрушкой, всё то время, пока я его искал. В тот день я уже знал, что смогу воплотить своё желание в реальность, — Арсений безрадостно хмыкает, опустив голову, — до сих пор говорят, скольких я тогда убрал с дороги на пути к нему. Пару десятков снайперов Чепурченко, ещё кучу наёмников и его личной охраны, а я... А я даже не помню их, понимаешь? — он к Антону не оборачивается, замечает свою куртку, которую тот снял с него и отбросил на спинку кресла, и тянется к ней, чтобы вытащить сигареты. — Никого не помню, — шепчет он, закуривая прямо так, даже не открывая окно. — Не помню, что я делал, не помню, сколько их было и были ли они вообще. Как только я вступил в его дом, я видел перед глазами только его лицо как ебаную цель, и не было преграды, способной остановить меня.       Арсений замолкает на пару секунд, выпуская дым и проглатывая густой ком в горле. Возвращаться воспоминаниями в тот день тяжело. Невыносимо почти, но он пересиливает себя. — Когда я его нашёл, он стоял на заднем дворе. Один. Не удивлённый совсем. Уже ждал меня. И столько представлений, как я это сделаю, как сломаю его, как заставлю страдать и сожалеть о содеянном, но знаешь, как оно было на самом деле? — он слегка оборачивается, лишь на мгновение, чтобы увидеть замершего Антона и его взволнованные, полные сочувствия глаза. — Я остановился в шагах десяти от него, держа в руках пистолет, а он посмотрел прямо на меня...

Секунда — и вот Арсений уже стоит на коленях. Он чувствует грязь, тут же впившуюся в штаны холодом и мокрым пятном расползшуюся по коже, а ещё — своё предательски ослабевшее тело, что подвело его в самый важный момент. Его всего трясёт, ноги не держат, к горлу подступает тяжёлый невыносимый ком, и всхлип, раздавшийся мгновением позже, кажется оглушающе громким в непробиваемой дворовой тишине. Суханов всё так же стоит перед ним и молча смотрит, и только его надломленные в горьком сожалении брови говорят всё за него. Арсений не обращает внимания на то, каким жалким выглядит в его глазах, не обращает внимания на слёзы, градом стекающие по собственным щекам и бьющие сильнее самого сильного удара под дых, не обращает внимания на уязвимость и то, что его сейчас могут легко убить. Он смотрит сквозь пелену снега и раздирающую боль в лицо человека, который был для него всем, и не может поверить, что тот мог так жестоко с ним поступить, что мог стать палачом, заставившим забрать тринадцать невинных душ тех, кто был ему дороже собственной жизни.

— Почему? — губы открываются беззвучно, искусанные и сухие, почти лишённые цвета.

Арсения колотит, не подходящая для такой погоды одежда висит на его исхудалом теле безобразными тряпками, руками, облитыми чужой кровью, он сжимает снег, ища в нем спасения, но взгляда не уводит, смотрит на человека перед собой безжизненными впалыми глазами, давая увидеть тому во всей красе, что он с ним сделал, как уничтожил, поломал, как разорвал на части.

Голос прорезается в глотке, вспарывая нервы тонкими лесками, и через мгновение превращается в надсадный крик:

— Почему?! Почему?! Почему?! За что?! — Арсений продолжает спрашивать, как обезумевший, один и тот же вопрос, снова и снова, захлебываясь в нем, пока буквы окончательно не перемешиваются с рыданием. Он зажмуривает глаза и склоняется к земле, со всей силы стягивая её в своих окоченевших пальцах. — Почему? Почему? Почему? Почему? — шепчет он уже ей, не в силах больше двигаться, кричать, существовать.

— Прости меня, — чужой тихий голос, срывающийся и сочащийся раскаянием, падает на плечи неподъёмной каменной глыбой, придавливая к земле окончательно и прошивая всё тело новой волной боли и отчаяния. — Я не хотел для тебя такой судьбы.

Ничего не значащие извинения. Бессмысленные и не имеющие ценности. Арсению они не нужны, единственное, что имеет смысл, это желание знать, за что с ним так поступили.

— За что?! Блять, за что?! За что?! За что?! За что?! — надорвано, скуляще, пронизывая до самых глубин души своей кровоточащей раной из последних сил орёт он во всю глотку, подняв голову, и наблюдает, как Артём делает пару обессиленных страданием от его вида шагов к нему, после тоже глухо падая на колени. Совсем близко, так, что видны его колотящиеся губы.

Арсений не перестаёт спрашивать его, не перестаёт рыдать, не перестаёт озверело сжимать руками землю, раздирая кожу гравием, и всё пытается высмотреть ответ во влажных тёмных глазах, из которых начинают идти слёзы. Отчаянием прошивает ещё сильнее, безумнее, до изнеможения, потому что Арсений раньше никогда не видел их на его суровом лице.

Ледяных дрожащих рук осторожно и трепетно касаются такие же ледяные дрожащие пальцы, но твёрдые, как металл, они крепко обхватывают ту ладонь, в которой у Арсения лежит пистолет, и поднимают её вверх, не отпуская, не давая вновь упасть, поддерживают и направляют на себя.

— Стреляй, Арсений, — голос Суханова тихий, но пропитанный сокрушающей уверенностью, звучит как приказ. Он смотрит в его расколотые голубые глаза со всей имеющейся мягкостью и трепетом, как на самое дорогое и ценное, что когда-либо имел в своей жизни, поглаживает его руку большим пальцем и чуть заметно улыбается, словно подбадривая, говоря: «Давай, можно, ты должен это сделать».

Арсений вглядывается в его лицо, покрытое дребезжащей болью, скорбью и виной, которые невозможно так сыграть, смотрит, как по чужим щекам несутся дорожки солёных слёз, скапливаясь на подбородке и капая вниз, на грязный снег, смотрит и не может поверить, что это их конец, что всё закончится вот так — неправильно, дико, обречённо. Лёгкие сжимаются в груди до разрывающей пульсации в висках, внутри, где казалось, что ломаться уже нечему, что-то остервенело трещит последней каплей, идёт волной по уже разорванным швам, а к горлу подступает тошнота и горечь — злость, необъятная, пламенная, подминающая под собой всё тело, заполняет каждую его клетку, взрывается и прогрызает себе путь наружу.

Артём сделал свой ход, и теперь Арсений должен сделать свой.

Гадал неистово, Что ложь, а что истина. Пытался так искренне Ужиться с самим собой. Слова недосказаны, Оборваны фразами. За что я наказан? Стараясь быть кем-то ещё.

Он поднимает голову к небу, душась слезами навзрыд, обессиленно взвывает, жмурится и наконец стреляет, не видя ничего сквозь белые хлопья и пелену солёной влаги.

Тринадцать лиц стоят за его спиной страшными призраками, каждое из которых смотрит прямо в упор и требует расплаты. Не даёт сжалиться, не даёт заново всё обдумать, не даёт поддаться слабости и опустить пистолет.

«Любовь делает человека слабым и уязвимым. С этого дня единственной твоей слабостью и уязвимостью будет лишь верность мне».

Больше нет.

Палец жмёт на спуск ровно тринадцать раз и, последний, четырнадцатый, разрывает жестокую ночную тишину последним — за себя.

Каждая пуля, отправленная в чужое тело, отлетела от него рикошетом и ударила в пустую грудь Арсения, исчертив её ранами.

— Жаль только, что нельзя убить мёртвого. Жаль только, что... тогда у меня уже не было сердца, — Арсений делает глубокий судорожный вдох, ощущая мелкий мандраж в теле.       Он вглядывается в темноту окна напротив, словно бы может найти там что-то важное, что-то, что сможет помочь ему ответить хотя бы на один мучающий вопрос. Однако ночь за окном беспросветная и холодная, и даже если она и знает ответы, то никогда их так просто не расскажет, лишь будет намекать в ночных кошмарах. — А потом я поднял голову и увидел Александра, — Арсений откладывает окурок сигареты в цветочный горшок. — И его лицо... оно... Он, ну... Он. Ты понимаешь о ком я. Был так же дорог ему как и мне, поэтому злость на его лице была оправданной... Что было дальше, я уже рассказывал тебе в Абу-Даби.       Арсений замолкает, сложив подрагивающие руки в карманы, и напрягается всем телом, когда Антон долго не отвечает, вообще никак не реагирует. Не успокаивает, не поддерживает, не подходит ближе, чтобы утешить, обнять, снять напряжение. Это... совсем на него не похоже. Поэтому приходится пересилить себя и развернуться.       В глухом свете ночника чужое лицо кажется слишком мрачным и хмурым, подвижным от кучи эмоций, которые Антон зачем-то держит в себе, брови его почти сошлись у переносицы, а скулы дёргаются, как и поджатые губы. И глаза... Глаза смотрят прямо, и нет там в них никакой мягкости, участливости, а тем более понимания. Скорее какая-то невнятная суматоха из обескураженности, грусти и обеспокоенности. — Я знаю, ты не сможешь меня понять, — тихо произносит Арсений, ёжась от этого пронзительного взора, не моргающего и прямого. Ему становится даже немного не по себе. Хочется виновато опустить голову и попросить прощения, хотя за что и зачем - непонятно, просто появляется такое желание, потому что взгляд напротив пробирает до костей и появляется сожаление, что вообще обо всём этом рассказал.       Антон никогда на него так не смотрел.       С жалостью. Оглушающей. Той самой, с которой часто на него смотрит Гальцев.       Но не той, когда кому-то искренне сочувствуешь из-за пережитой боли или обрушившихся проблем, а по-другому, хуже, как сочувствуют людям, которые не понимают, что творят, говорят, делают, как сочувствуют сумасшедшим, которых не исправить, как сочувствуют убеждённым в своём бреду людям, упрямо мотающим головой на истину. — Даже не проси, — твёрдо и чуть грубовато отвечает наконец хоть что-то Антон, не шелохнувшись, — я до конца жизни буду ненавидеть его за то, что он с тобой сделал.       Ненавидь его за нас обоих.       Арсений отравлено усмехается, кивая. Это мило. В общем-то, наверное, именно так и должно быть. В глазах Антона Суханов не такой, как в собственных. Антон знает о нём из рассказов, из обрывков фраз, знает только всё самое плохое. Не удивительно, что он не понимает.       Арсений просто особенный. Ему было позволено узнать дьявола чуть глубже. — Я убил его не потому, что действительно хотел этого, — решает он внести окончательную ясность, — а потому что он заслужил. Не только из-за того, что сделал со мной. А за всё. За все его поступки. Я не виню себя и знаю, что он тоже не винил бы, единственный вопрос, с которым мне придётся жить, это почему он так поступил со мной. — Он был монстром, — беспрекословно и холодно припечатывает Антон, смотря на него со всё такой же очень сложной смесью эмоций на лице. Очевидно, что он не понимает, как можно после всего случившегося поступать так, как поступил Арсений. Не принимает эту его позицию, не хочет верить, слышать, осознавать. — Да. Он был монстром, — спокойно соглашается Арсений, потупив взгляд, — но монстрами не рождаются...       Антон ему ничего не отвечает, только ещё сильнее жмёт губы и уводит глаза, слегка покачивая головой из стороны в сторону, словно бы не в силах смириться с этим сумасшествием, всё время вырывающимся из его уст, но и вдалбливать ему в голову то, что это совершенно нездоро́во — не станет. В его глазах Арсений буквально оправдывает чудовище, из-за которого стал таким, и, конечно же, он не хочет этого ни понимать, ни принимать.       Арсений снова отворачивается к окну. — За два месяца до того, как произошли... все эти события, — он не знает, зачем продолжает говорить, наверное, просто потому, что раз уж начал, надо идти до конца, — он позвал меня к себе в кабинет, и мы разговаривали до самого утра...       Арсений никогда не забудет тот день. Он стал для него самым важным и самым странным: впервые человек, которого он считал непоколебимой скалой, гением, авторитетом, чьё имя произносили с дрожью, вдруг обнажил перед ним самое сокровенное, то, что больше никому на свете не довелось знать. Для Арсения Артём был строгим учителем, духовным наставником, архитектором целого мира, построенного на силе, страхе и подчинении. Артём был человеком, который всегда коротко и чётко резал одними лишь словами, который изъяснялся только приказами, а в тот вечер заговорил иначе — тихо, размеренно, будто боялся спугнуть то, что рвалось наружу.       Арсений помнил, какая тогда в комнате стояла особая тишина — не мёртвая и не холодная, а густая, вязкая, в которой каждое слово весило больше стали. Суханов сидел напротив, и, казалось, впервые в жизни не играл роль, не прятался за своим привычным жестоким взглядом, не пытался натянуть маску безразличия. Он был настоящим. Той частью себя, которую прятал ото всех.       Каждое его слово резало Арсения изнутри лезвием сотней бритв. Они сдирали его наживую.       Артём не просто поделился воспоминаниями. Он словно сорвал броню, в которой ходил десятки лет, и впервые позволил себе быть беззащитным. Перед глазами Арсения тогда оказался не бездушный стратег, не человек, державший в руках весь город, не тот, кто умел управлять людьми как фигурами на шахматной доске — перед ним сидел сломанный мальчишка, которого мир с самого рождения учил: «Ты ничто».       Суханов рассказал обо всём: как рос среди побоев с родителями-алкоголиками, как сбегал от них на морозную улицу, лишь бы не слышать пьяных криков о том, какой он никчёмный и жалкий; как очутился в приюте маленького провинциального городка, где воспитатели относились к детям не лучше; как в восемнадцать остался один-одинёшенек, без друзей, без родственников, без денег, без надежды; как после ступил на скользкую дорожку криминала, как его предала и подставила местная банда, как сдала его полиции, и он отсидел пять лет, презирая весь свет. Суханов рассказал, как оказался в армии и впервые всерьёз задумался о том, чтобы покончить с собой. Он сказал, что его удержала только ярость. Не желание жить — нет. Одна лишь чёрная разъедающая злоба на весь мир, который был слишком жесток и несправедлив к нему, чтобы уйти от него так просто. Артём признался, что именно в тот переломный момент понял, чего хочет.       «Я хотел, чтоб этот мир сдох вместе со мной. Хотел поставить его на колени и заставить молить меня о пощаде. Я не мог проиграть ему так легко», — объяснил он, и Арсений впервые увидел столько чувств, кипящих в его глазах.       После того осознания Артём сделал то, что умел лучше всего — он безжалостно сломал самого себя. Перевоспитал. Буквально отказался от всей человеческой сути: чувств, эмоций, воспоминаний, прошлого, привычек, слабостей. Он выкинул из сердца жалость, любовь, сострадание, грусть, и из руин создал себя заново — холодного, умного, бесчеловечного, расчётливого гения, который не проигрывает. Вскоре Суханов стал тем, кого боялись, кому безоговорочно подчинялись и не смели перечить. Его мир строился на власти и страхе, и он гордился тем, что у него получилось.       Чуть позже, когда сила уже прочно держалась в его руках, он начал забирать беспризорников с улиц и сирот из приютов, чтобы воспитывать их самому.       «Воспитать так, чтобы они никогда больше не были беспомощными, слабыми и уязвимыми», — сказал он, и Арсений окончательно всё понял. Понял всю его суть.       Суханов так же признался: в ту зимнюю ночь он подошёл к нему не потому, что искал очередного «бойца» в свою армию или ребёнка, которого нужно было спасти. Он увидел самого себя. Мальчишку, замёрзшего, голодного, потерянного и сломленного. Того самого себя, который когда-то бежал от родителей, пьяных и несоображающих, и сидел на лавке, не зная, что будет дальше.       «Я увидел тебя - и во мне что-то щёлкнуло. Что-то живое, забытое, такое сильное и горькое, чему впервые за долгие годы я не смог воспротивиться», — признался Артём.       А потом произошло то, чего Арсений не мог вообразить даже в самых смелых мыслях. Суханов извинился. Суханов — который никогда и ни перед кем не кланялся, который всю жизнь заставлял мир считаться с его правилами, какими бы ошибочными они ни были, который ломал чужие судьбы, не моргнув глазом... впервые признал ошибку. Извинился за то, что подчинил его жизнь своей воле, что сделал из него орудие, что насильно заставил идти по пути, на который сам когда-то встал добровольно. — Он сказал, что всю жизнь ошибался, отказываясь от чувств, — вспоминает Арсений.       «Бежать бесконечно нельзя. Рано или поздно сил не останется, но и поднять тебя будет некому. Нет смысла быть сильным, когда некому показать свою слабость», — говорил Артём, и его голос дрожал, а у Арсения внутри что-то разрывалось на части от этой откровенности. Он боялся даже дышать, потому что казалось - стоит выдохнуть, и на глаза навернутся слёзы. Чужие слова били в самое сердце.       Артём всю жизнь думал, что чувства — это ржавчина, которая разъедает металл, портит его, делает непригодным. Он думал, что убив в себе все человеческое, станет непобедимым, что, сделав пустоту своим главным союзником, его невозможно будет сломать. Вот только он не учёл, что пустота не может победить. Она лишь пожирает изнутри.       Артём признался, что всё это время считал себя сильным, несокрушимым человеком, но на самом же деле был обычным трусом, который боялся слишком многого. Открыться. Довериться. Полюбить. Почувствовать хоть что-то. Ни сила, ни ненависть, ни холодная ярость двигала им сильнее всего, а страх снова оказаться тем мальчишкой на лавке, беззащитным и никому не нужным. Страх быть слабым.       «Без слабостей — нет силы. Потому что тебе попросту нечего защищать. По-настоящему сильны только те люди, кто идут навстречу своему сердцу, даже зная, что будет больно».       Суханов сказал, что больше не одинок и не боится боли. Арсений и вся команда стали ему семьёй, той, которой у него никогда не было. Стали его детьми, его домом, его главным уроком и наградой, они стали для него не просто слабостью, а огромной силой.       «Ты - моя жизнь, Арсений. Моё сердце. Моя душа. Если бы не ты - ничего бы этого не было», — сказал он, обнимая Арсения так крепко и тепло, что тот не знал, куда деваться от нахлынувших чувств.       И тогда Артём сказал последнее — то, что навсегда врезалось в память. Он больше не хочет держать мир в страхе. Хочет прикрыть все свои дела, всё, что построил, и начать заново. Хочет исправить ошибки.       «А вы... вы можете делать всё, что захотите. Жить, как хотите. Никогда ни в чём себе не отказывать. И всегда помнить, что у вас есть я», — говорил он, и в этих словах не было ни капли той жестокой маски, по которой все знали Суханова.       Это говорил человек, наконец-то освободившийся от собственной тюрьмы. — В тот день он сделал меня свободным, — болезненно произносит Арсений, чувствуя, как собирается влага у кончиков глаз от болючих воспоминаний.       Артём был ему слишком дорог. Так уж вышло, что тот насильно заменил ему обоих родителей, став самым важным человеком в жизни. Просто так чертовски несправедливо вышло, что этот жестокий монстр стал ему таким же домом, каким и он стал для него. Просто так, блять, сука, получилось, что спустя столько времени он так и не смог поверить, что тот после всего сказанного мог так с ним поступить. И просто, черт возьми, так получилось, что никто не способен его понять.       Антон, выслушав, снова ничего не говорит, а Арсений уже знает, что увидит, когда медленно оборачивается. Но не угадывает — тот пусть и сидит так же обречённо, ссутулившись, смотрит вниз на свои ноги, вот только на лице у того теперь горит праведная злость. Лицо Антона полно бессильного возмущения, горечи и неверия. Оно так и кричит беззвучно, каждым напряжённым миллиметром кожи пытаясь донести эту до ужаса простую истину: «Ты и так имел право на свободу!!! Он не смел забирать её у тебя!!!»       Арсения пробирает мелкой нещадящей дрожью, и он уводит глаза в сторону, обрывисто выдыхая. В каком-то смысле ему и правда стало легче: сбросив материк воспоминаний, он освободил какую-то часть себя, а в другом — в сто крат тяжелее, потому что, очевидно, в любимом человеке, том, что сидит совсем рядом, он не найдёт поддержки. Пусть это и глупо, рассчитывать, что Антон поймёт его.       Никто не должен. — Ничего не скажешь? — всё-таки потерянно и тихо спрашивает Арсений, хотя все слова и так написаны на чужом поморщившемся лице. — Если ты рассказал мне это, чтобы я вошёл в его, — Антон поднимает голову и едко выделяет следующие слова, — положение, то даже не надейся. Моя ненависть останется к нему такой же сильной, сколько бы ты ни пытался его оправдывать. — Я не... — Арсений замолкает, виновато опуская голову и морщась от горечи во рту. Грудь моментально сжимает от боли и от того, какой он идиот. Действительно. Рассказывает сейчас обо всём этом, но ведь именно Суханов виновен в смерти отца Антона, и тот имеет право на любую степень ненависти к нему - нельзя об этом забывать.       Правда, не было ещё ни минуты, чтобы он не помнил.       Арсений давно уже собирается рассказать. Много раз пытался, много раз слова так и выскальзывали из глотки, уже сформировавшись в признание, но постоянно что-то останавливало. Антон всегда так смотрел... Так... Так тепло и нежно, так доверительно и обезоруживающе, что он давился этой правдой, каждый раз с болью перенося её яд на языке. Арсений пообещал себе, что обязательно расскажет после Нового года. Сразу после того, как они отметят его вместе, как Антон и хотел. Сразу после он признается ему в том, что впервые встретились они вовсе не в грязном подвале Белого, а намного раньше, на том чёртовом пешеходном переходе возле старого Воронежского клуба. И только Антону потом решать, что делать дальше с этим признанием. — Я хочу, чтобы ты знал, что он заслуживает смерти, — Арсений поднимает на него заледеневшие глаза, а его голос приобретает настолько уверенный и твёрдый тембр, что о том, что сказанное ложь, не может быть и речи, — и если бы кто-то постоянно отматывал время назад, хоть сто тысяч раз, в каждый из таких я бы убивал его снова и снова. Всегда помни об этом, ладно?       Антон, поднявший на него удивлённые глаза, кивает с облегчённым вздохом, смотрит как-то тускло и апатично ещё пару мгновений, а затем встаёт, направляясь к коридору. — Ты уходишь? — Арсений пугается, выходя за ним следом и глядя всполошенными глазами в широкую спину, а внутри у него нарастает паника, что Антон его чувств не просто не принял, а начал презирать, и поэтому не хочет больше находиться рядом. — Я соберу цветы и вынесу их на улицу, — устало отвечает тот, обуваясь, — не хочу, чтобы с утра ты снова на них наткнулся. Есть какой-нибудь пакет?       Арсений заторможено кивает, ощущая, как сердце перестаёт с адреналиновой скоростью биться в кости. Он спешно идёт на кухню и берёт чёрный мусорный пакет, после отдавая его в руки.       Антон забирает шуршащий полиэтилен, показательно закрывает за собой двери, чтобы тот лишний раз не видел этой пугающей картины, и сам осматривает площадку. Он садится на корточки и долго глядит на испорченные изящные стебли, вдруг ловя себя на мысли, что теперь тоже ненавидит эти цветы. Может, это и глупо, но иначе никак. После слов Арсения ненависть к Суханову, по ощущениям, достигла своего апогея, и Антон готов презирать каждый клочок земли, по которой тот ходил, каждую вещь, до которой прикасался, и всё, что любил он — Антон готов ненавидеть. Он никогда не простит ему все те мучения, что испытал Арсений, а в особенности никогда, блять, не простит его за ужасающий блик тепла в глазах того. Нездоровый, больной оттенок тоски, который, несмотря на весь пережитый ужас, Арсений всё равно хранит в глубине своей души, как и абсолютно каждое воспоминание о Суханове. От злости и досады на эту несправедливость хочется что-то сломать, вбивать кулаки в стену до ломоты костей, лишь бы забыть и больше никогда не увидеть этот безумный преданный взгляд голубых разбитых глаз.       У Антона от него по позвоночнику каждый раз пробегали липкие мурашки, и он старался лишний раз не поднимать головы, чтобы не сталкиваться с этой жуткой, раздирающей обречённостью. Не хочется даже представлять, каково это, так жить: каждую минуту насильно заставлять себя ненавидеть человека в собственных глазах, не говоря уже о чужих. До рассказа Арсения Антон и не догадывался, сколько всего Суханов значит для того. Арсений всё это время так умело прикрывался ненавистью, что и мысли не могло возникнуть, что там, внутри, есть место для чего-то ещё.       А, как оказалось, наоборот, там, внутри него, еле нашлось место для этой самой ненависти.       Понимает ли это сам Арсений или нет, но когда он говорит о Суханове — выглядит как самый настоящий наркоман, цепляющийся за то, что его убивает.       Это страшно. Ненормально. Так зависеть от кого-то.       Антон готов скулить, рвать и метать, крушить и ломать всё на своём пути, только бы отмотать время назад и ничего не слышать.       Слишком.       Для него это оказалось слишком. Он никогда не сможет понять. Да и все эти оправдания, которые придумывает Арсений... Тяжёлое детство, злость на мир... У многих из знакомых похожие судьбы, но никто из этих людей не стал ебаным диктатором, извергом, крадущим детей с улиц и воспитывающим их с помощью пыток такими же бесчеловечными убийцами.       Нет, Суханов был не просто слабым трусом, как наконец нашёл смелости себе признаться, он был мразью, ублюдком, нелюдью, жалким ничтожеством, достойным самой жестокой смерти, бесконечных пыток и мучений в Аду.       Арсений обошёлся с ним слишком милосердно в ту ночь.       Не так, как должен был.       А тем более не так, как тот заслужил.       Больнее ещё и оттого, что если Антону достаточно ответа «он монстр» на вопрос «почему?», то для Арсения это ничего не значащая константа, к которой он давно, блять, привык, и её ему не хватает, чтобы оправдать чужой поступок.       Что же всё-таки такого сделал Суханов, на что был до этого неспособен даже будучи самым страшным монстром?       Загадка, с каждым разом заставляющая все больше бояться её ответа...       Антон, поглощённый беспощадными мрачными мыслями, собирает стебель за стеблем, складывая их в пакет. Он чувствует от них еле уловимый странный запах, но не обращает на него внимания, растворяясь в боли и неверии от всего услышанного. Только в какой-то момент на одном из цветков он замирает, не сразу заметив на нём маленький бумажный листочек, привязанный тонкой чёрной нитью и сложенный в два оборота. Антон несмело и, чувствуя, как сердце заходится в каком-то нехорошем предчувствии, открывает записку и читает написанное аккуратным эстетичным почерком.       «Он определённо был великим человеком, раз даже последнее, что он помнит — саму смерть, стоящую перед ним на коленях».       Какого... Этого не может быть...       Антон со всей дури сжимает бумажку в руке и зло стягивает губы, суматошно бегая глазами по бетонной площадке в попытках обуздать бешеные мысли.       В любой другой момент эта надпись не значила бы для него ровным счётом ничего, но сейчас она выбивает землю из-под ног, каждая буква будто впивается в глаза калёным железом, проступает ярче, чем окружающий мир, а сердце гулко проваливается вниз, словно кто-то выдернул подпорку — и всё внутри рушится.       Судя по рассказу Арсения, всего один человек в тот вечер мог видеть его, сидящего на земле перед бездыханным телом Суханова.       «...а потом я поднял голову и увидел Александра. И его лицо... оно... Он, ну... Он. Ты понимаешь, о ком я. Был так же дорог ему, как и мне, поэтому злость на его лице была оправданной...».       Антон, ощущая, как тело начинает слегка потряхивать от перенапряжения, заставляет себя успокоиться и не поддаваться панике раньше времени. Он прячет бумажку в карман, благодаря всех богов за то, что Арсений её не заметил, и оперативно собирает последние цветы в пакет, после вынося их на помойку. На улице он подходит к своим парням. Ребята сидят неподалёку в чёрных машинах, ожидая, пока через пару часов их сменят другие. Антон интересуется, не видели ли они кого-то подозрительного рядом с Поповым, около подъезда или просто разхаживающего поблизости. То, что это мог быть Александр — всего-навсего предположение, как будто бы слишком простое и очевидное, чтобы оказаться правдой, но даже от него становится слишком дурно. Охрана жмет плечами и отвечает, что всё было тихо, а в проходящих мимо людях никаких странностей, типа натянутого по самый рот капюшона, не угадывалось. Антон даёт Игорю, их главному, указание с утра проверить все возможные камеры во дворе и идентифицировать каждого попавшего на них человека — если кого-то не будет в базе данных, тем более если это окажется мужчина, то сразу же доложить ему.       Кто бы это ни был, тот не призрак, и каким-то образом должен был пронести в подъезд тридцать три лилии — Антон посчитал, пока собирал. Правда, что значит число тридцать три — так и не понял. Понял только, что есть куча вопросов и одно единственное понимание, кто может на них дать ответ.       Гальцев. Он точно должен что-то знать.       Антон, будучи в самых мрачных думах и отходя от какого-то первичного шокового оцепенения, курит под козырьком подъезда быстрее обычного и возвращается обратно. Оставлять Арсения одного сейчас не хочется.       Рассказывать ему о записке — тоже. Антон просто достоверно знает, как тот отреагирует. Разрушит ведь всё. Уничтожит. Сотрёт с лица земли. Даже ничего не выясняя. И договор с Балабановым, и перемирие с проектом, и всё, что здесь построил, — всё сожжёт, а потом уедет. Исчезнет. Как будто и не было. Потому что не позволит никому вмешаться, помочь и тем самым пострадать из-за него.       Антон знает. Знает и никогда не даст этому случиться. Не допустит. Не сможет так рискнуть. Сначала он сам во всём разберётся, выяснит, откуда растут ноги, посоветуется с Гальцевым, и они вместе что-то решат.       Возможно, это неправильно. Возможно, Арсений потом будет его ненавидеть за то, что он скрыл такую важную деталь, но сейчас важнее всего удержать тот баланс, который только начал выстраиваться в жизни Арсения и не дать ему рухнуть от имени самого заклятого врага, а остальное — остальное не пахнет полнейшим раздраем, поэтому решаемо.       После того как Антон заходит в квартиру, закрывает за собой двери и раздевается, то находит Арсения в спальне. Тот свернулся трогательным комочком на кровати, даже не сняв с себя одежду и не расстелив одеяло, и от этого зрелища в груди больно щемит, раздирает сердце на крохотные частички — ну как он может ему рассказать и заставить страдать от неизвестности ещё сильнее? Происходящее и так, наверняка, слишком сильно Арсения изводит, лишает сил и веры в светлое будущее, а если он ещё и узнает, что есть хотя бы малейшая вероятность, что в этой истории может быть замешан Александр, — совсем с ума сойдёт. Прямо сейчас подорвётся и унесётся стремглав того искать, втаптывая каждого, вставшего на пути, в землю. Ни на что не посмотрит. Всех в клочья разорвёт, если уверится, что причастны или знают что-то. — Давай переоденемся и спать? — Антон отгоняет переживания, совершенно обессиленный и уставший за день присаживается на корточки и дотрагивается до чужого плеча, зная, что Арсений точно не спит. Не сможет после такого. — Дашь мне что-нибудь из своего?       Тот сразу же открывает глаза и поднимается, чтобы подойти к шкафу. Пока они оба молча переодеваются, Антон почти безотрывно следит за ним взглядом, думает, ведёт с собой противоречивую битву, что, быть может, лучше всё же рассказать о записке, но быстро затыкает эти мысли, слишком сильно боясь последствий.       Арсений на него не смотрит. Его хмурое лицо, лишённое эмоций, тоже витает где-то слишком далеко, где, очевидно, нет ничего хорошего. И Антону хочется вырвать его из этих мрачных ужасов, отгородить, защитить от всего. Арсений первым залазит под одеяло и отворачивается в сторону прикроватной тумбочки, затихая, а Антон, оглядев его жалостливым взглядом, ложится следом и притягивает к себе настолько близко, насколько это возможно, крепко обвивает длинными руками поперёк живота, вырывая длинный выдох, и утыкается носом во взъерошенную чёрную макушку, чувствуя грудью тепло горячей спины. — Мы найдём того, кто это сделал, кем бы он ни был и где бы ни прятался, — уверяет он, оставляя нежный поцелуй на шее. — И спасибо, что поделился со мной... всем. Для меня это очень важно. — Ты меня не презираешь? — шепчет еле слышно Арсений, замерев в его руках.       Ну что за дурак?       Вот что за дурак, а? — Арс... — шумно, тяжело и чуть укоризненно выдыхает Антон, прикрыв глаза и потеревшись лбом об изгиб его плеча, — всех, кроме тебя.       Арсений ничего не отвечает, только заметно расслабляется, укладывается удобнее, чуть поерзав, и обхватывает его ладони своими, переплетая пальцы, а Антон думает, что точно будет ненавидеть и проклинать себя за решение промолчать о записке, но никогда не позволит тем исчезнуть из своих рук.       Ведь если такова цена этим мгновениям, то он готов заплатить за них сколько бы ни пришлось.