Верни мне душу

       Они сбегают под утро.       Единственное, что Арсений просит передать Баро, это записку со словами: «Я же говорил, что украду» и тремя скобочками в конце.       Дорога до города тянется медленно. Машина внутри хорошо прогрета, но воздух, пахнущий морозом, дымом костров и остатками свадебного веселья, которое, кажется, въелось в них ещё надолго, всё равно пробирается в салон, когда Антон открывает окно, чтобы покурить.       Когда спустя два часа они подъезжают к коттеджному посёлку, утреннее небо, которое не отпустила поздняя ночь, всё ещё висит густой синевой. Тишина вокруг стоит вязкая, глубокая, и звук ворот, раздвигающихся электрическим скрипом, разлетается по двору слишком громко, вторгаясь в чьё-то сонное пространство. Снег на земле под ногами сверкает голубым металлом, отражая слабую предрассветную полоску света на горизонте, а усталость от бурного праздника плещется на лицах у обоих. Ноги гудят, как и всё тело, кажущееся совершенно непригодным для перемещения своими силами, поэтому принимается обоюдное решение доспать хотя бы до обеда, чтобы свадьба успела перевариться, а голова Арсения чуть больше отошла от жгучего похмелья, потому что самогон так просто сдавать свои позиции не планирует.       Совместный душ они принимают тоже по обоюдному согласию, почему-то вдруг сильнее обычного не в силах отлипнуть друг от друга. Несмотря на своё сонное заторможенное состояние, дойдя до ванны, они лениво целуются, ласкаются, а Антон, как и хотел, снимает с Арсения его умопомрачительный бордовый костюм, после несдержанно толкая под горячие струи воды и мучительно нежно доказывая, как сильно он скучал, и что ни одна цыганская красавица не способна выбить у него дыхание из лёгких одним своим взглядом, в отличие от него. И Арсений, зарываясь пальцами в его мокрые волосы, уже через пару минут томных ласк окончательно перестаёт в этом сомневаться.       Просыпаются они ближе к часу. Довольные, разнеженные и каким-то чудом полные сил. Арсений уверен, что это потому, что за долгое время они наконец заснули вместе. Антон с ним не спорит, лишь вплотную притягивает к себе, мокро целует в шею, бесстыже запуская руки под одеяло и оглаживая его гибкий горячий торс. Притяжение между ними всё ещё достигает пиковой отметки, как у двух влюблённых в разгар медового месяца, и невозможно отлепить себя от чужого тела ни на один жалкий миллиметр. Оно подступает к коже, как жар от огня, и тянет в свои сети, пока весь мир не превращается в размытую декорацию за чьими-то любимыми очертаниями.       Чуть прикоснёшься — и уже не можешь оторваться.       Это желание близости уже даже не о слепой страсти, а о расстоянии между дыханиями. Когда воздух между двумя людьми становится тоньше, чем лист фольги, и каждое колебание в нём вызывает табун мурашек. Хочется ближе, жарче, чтобы до дрожи. Хочется не отпускать, впаять себя в чужую грудь, врасти до самых костей, впитать в себя чужой запах и держать его под кожей, как талисман. Хочется никогда больше не вылезать из постели, вдыхая ощущение самого прекрасного чувства на свете, сладкого, медленного, тянущегося как патока и лечащего любую рану. Они держатся друг за друга так крепко, словно всё может исчезнуть, как только они разомкнут пальцы, вот только они и правда не знают, какая ночь для них станет последней. Каждая секунда вместе — слепое позволение небес, русская рулетка, которую рано или поздно обойдёт везение.       Свет их любви в этой кромешной тьме незамеченным не останется, и это только вопрос времени, когда она за ним придёт.       Дома у Антона к тому времени, как они заканчивают с тягучими утренними ласками, принимают душ и спускаются на первый этаж, весело обсуждая отвлечённые темы, на столе уже услужливо стоит подготовленный домработниками завтрак.       За едой никто из них о предстоящих делах не говорит, словно одно лишь слово способно убить всю лёгкость и умиротворение, каким-то чудным образом поселившиеся ненадолго в душе. Они обсуждают свадьбу, её масштаб, подкалывают друг друга, разгоняют, что было бы, если бы Янко и Ромай действительно втянули их в полноценную драку и их бы никто не остановил, сходятся на том, что этим двоим очень сильно бы не повезло, а потом ещё много-много шутят и смеются. Однако чем меньше остаётся времени перед выходом из дома, тем сильнее внутри давит груз реальности и ответственности, отталкивая напускную безмятежность.       Оба знают, что притворяться долго не получится, — наступит ночь, наступит пора ненастная, — и оба оттягивают момент принятия каких-либо решений до последнего, наслаждаясь опасной близостью друг друга.       В какой-то момент тарелки окончательно пустеют, и тишина между ними растягивается, как густая зловещая паутина, заставляя пальцы нервно тереться друг о друга, а от ног до головы пробегает мелкая дрожь, которую уже не гасит ни смех, ни тепло рядом. Каждая улыбка теперь несёт в себе долю тревоги, во взгляде появляется всё больше отблесков напряжения, а лёгкое прикосновение руки таит обещание и предупреждение одновременно. Ощущение неопределённого будущего добавляет едва уловимую тяжесть на плечи, осторожно напоминая, что потихоньку нужно готовиться к надвигающейся буре.       Больше нельзя ждать. — Нам пора, Арс, — Антон встаёт из-за стола первым, тяжело вздыхает и, не удержавшись под тревожным взглядом голубых глаз, тянет Арсения за запястье на себя, тут же окружая его коконом из своих длинных рук и покачивая из стороны в сторону. — Я скинул тебе адрес, через два часа без опозданий, пожалуйста. — Если честно, я немного боюсь того, что ты придумал, — со смешком признаётся Арсений, тая в нежных объятиях. Он запускает руку в его мягкие пшеничные волосы и перебирает чуть спутанные прядки, пропуская их через пальцы, голову укладывает на его плечо и тычется носом в шею. В груди беспощадно что-то сжимается и умоляет, просит всё бросить и оставить как есть. Это что-то такое наивное и глупое, но также и до боли трогательное, живое, чему хочется беспрекословно поддаться. Уходить совсем нет желания, ничего решать тоже. Всё существо требует просто остановиться здесь, в этом моменте, с ним, в тепле и уюте, и чтобы не думать, что там происходит за дверями, что ждёт в будущем, какие враги остались на пороге. Хочется простого человеческого спокойствия.       И чтобы он был рядом. Вот такой — домашний и до одури тёплый... любимый. — Все будет хорошо, — Антон ведёт губами по его скуле, прикрыв глаза и позволив им ещё немного растянуть мгновения вместе, тяжело дышит куда-то ему в висок и этим заставляет мурашки разбежаться по коже. — И никаких самопожертвований? — припоминает Арсений, с мучительным вздохом отстраняясь и строго заглядывая в чистые зелёные глаза. Как же давно ему не было так хорошо и спокойно с кем-то. Он пытается запомнить это ощущение, сохранить его среди поломанных тьмой рёбер и спрятать подальше, чтобы только он знал, где его найти. — Абсолютно никаких, — авторитетно кивает Антон и, обхватив его за затылок одной рукой, нежно притрагивается к губам. Целует неспешно, тягуче и слишком ласково, вкладывает в свои движения так много трепета и чувств, так много заботы и немых обещаний, что у Арсения воздух заканчивается раньше положенного, сгорая в лёгких, и он убегает от очередного прикосновения, напоследок мазнув своими мокрыми обласканными губами по чужому подбородку. — Мне пора, — он медленно проводит пальцами по контуру лица Антона, стараясь запомнить и унести с собой как можно больше тепла, усмехается с его внимательного взгляда, потому что тот всегда словно видит насквозь, как чёртов рентген, и оставляет на кухне одного.       Когда Арсений садится в такси и находит курящий на пороге высокий силуэт, провожающий его до самого поворота из посёлка, его всю дорогу не покидает навязчивое тяжёлое ощущение, что это был последний раз, когда он побывал в этом доме.       Разгадка на всё происходящее с ним уже близко, совсем рядом, нужно только обернуться и смело поднять глаза, делая шаг навстречу своим страхам, однако какое-то чувство в голове упрямо подсказывает, что лучше бы он вообще не искал никаких ответов...       Обратно дороги уже нет, а обрыв всё отчётливее виднеется впереди.       Хотя Арсений упрямо надеется, что когда призраки найдут необходимую информацию, она не убьёт его, не подняв и пистолета. Надежда, что в этот раз всё обойдётся, ещё позорно теплится в его груди.       Под вечер зима завывает тоскливой метелью, заставляя людей на улицах кутаться в шарфы и куртки сильнее. Декабрь заканчивается, как полагается приличному зимнему месяцу: обрушивает на город мелкие бесформенные хлопья. Тусклый свет редких фонарей падает на мокрый асфальт, отражаясь в лужах, и выхватывает лишь отдельные силуэты — то мусорный бак, то выброшенную коробку рядом, то компанию мужчин, быстрым шагом удаляющуюся куда-то вглубь мрачного двора к беседке. Снег в районе, куда привёл чужой скинутый адрес, редкий, липкий и грязный, с оттенком ржавчины и соли, скрипит под ногами и сразу же тает, оставляя влажные следы.       Переодевшись в более комфортную одежду, Арсений, как и договаривались, к шести часам подъезжает к зданию на «Бродского», где должен располагаться один из криминальных кабинетов Антона. Он здесь раньше никогда не бывал, поэтому, вылезая из машины, любопытно рассматривает унылую пресную местность. Серая многоэтажка спрятана в тихом, почти забытом переулке, далеко от шумного центра и посторонних глаз. Снаружи это ничем не примечательный фасад, дом на отшибе, и только редкие знаки того, что сюда можно зайти, намекают на присутствие жизни внутри. На первом этаже находится якобы бутик одежды, дорогой и вечно пустой, с застеклёнными витринами, отражающими свет уличных огней, и именно он скрывает всю подноготную под своей красивой картинкой.       Арсений сбрасывает куртку на заднем сиденье и выходит из машины в одной лишь чёрной водолазке. Он быстро оглядывается по сторонам, замечая разбросанные по пустынному двору дорогие иномарки, в одной из которых узнаёт и машину Антона, отчего на душе становится чуть легче. Он бы не хотел прийти первым и в гробовой напряжённой тишине сидеть с его людьми, которые из-за всех последних событий теперь на дух его не переносят.       Внутри бутика одежды слишком светло. Белые стены, блестящие зеркала, ровные линии подсветки — всё это режет взгляд своей стерильностью, и Арсений щурится, вылавливая взглядом двух молоденьких девушек-консультанток. Лица у них спокойные и даже дружелюбные, однако в глазах всё же можно различить хорошо затаённую настороженность. Они сканируют его долгими взглядами, пытаясь определить, кем он является: обычным покупателем или тем, кого висящие на вешалках тряпки не интересуют. Когда Арсений заходит в служебное помещение, минуя серебряные вешалки с брендовой одеждой и их белоснежную кассовую стойку, они и слова ему не говорят, делая вид, что заняты своими делами, и больше стараются не пересекаться с ним глазами — местный рефлекс самосохранения.       Арсений проходит через узкий коридор в заднюю часть здания, где лестница ведёт вниз. Стены здесь голые, только редкие технические лампы под потолком дают блёклый свет, от которого всё выглядит ещё более серым и неживым. Воздух становится холоднее, тише, и чем дальше он идёт, тем меньше места остаётся тут для случайных людей. Спустившись в подвал, он оказывается перед железной старой дверью, которая противно скрипит, стоит только немного толкнуть её вперёд. Пространство, которое тотчас открывается перед его взором, очень тёмное, освещённое лишь низкими лампами и узкими полосами света от светодиодных растяжек. Пусть оно и достаточно большое, хорошо обустроенное и чистое, ничего лишнего в нём нет: только самая необходимая мебель.       В центре, на массивном кожаном кресле сидит Антон, который отвлекается от беседы с Димой и вскидывает на него облегчённый внимательный взгляд. За длинным столом рядом с ним расположились его доверенные: Макс со своей троицей, Дрон, Зинченко, Джабраилов и ещё несколько парней, которых Арсений уже встречал, но имён их не знает, — и они все одновременно поднимают головы, смотря на него с явной недоброжелательностью. Он для них всё ещё чужой, всё ещё лишний и всё ещё слишком опасный. А вот кого Арсений точно не ожидает увидеть, так это Чепурченко, который подскакивает со своего стула, словно его ударило в зад пружиной, и весело ему улыбается. Улыбка у него широкая, светлая, почти нелепая в этой враждебной обстановке. Очевидно, ему тоже не очень комфортно было сидеть здесь одному среди кучи этих недобро настроенных лиц. — Давно не виделись, — Слава подходит и, игнорируя протянутую руку Арсения, тащит его к себе в объятия. — Хорошо, что ты пришёл. Я тут чуть коньки от неловкости не отбросил, — шепчет он ему на ухо, после чего отстраняется, продолжая всё так же радостно улыбаться, чтобы никто не заметил секундной перемены в его лице.       Арсений всеми силами сдерживает смех, убирая пряди волос за уши и глухо прокашливаясь. Внутри у него отваливается скользкое напряжение, что Слава при встрече будет вести себя с ним холодно и отстраненно, злясь, что стал жертвой его репутации, однако тот вроде как рад его видеть несмотря ни на что. — Улыбайся шире, — насмешливо шепчет Арсений и подбадривающе проводит ладонью по его плечу, после чего, напряжённо передернув плечами, садится с ним у края стола возле выхода. Им двоим - недостойным мафиозной элиты - лучше держаться рядом. Он кивает Диме, вздернув ладонь вверх в знак приветствия, и коротко переглядывается с Антоном, который не отрывает от него заинтересованного взгляда. Не то чтобы прям ревнивого, но что-то собственническое в его суженных зеленых глазах точно есть.       Арсений сцепляет пальцы в замок на столе, борзо наклоняется вперёд, расставив локти, и, не теряя времени, равнодушно произносит: — Ну. Выкладывайте.       Антон ухмыляется его деловитости, ещё немного сверлит нечитаемым прямым взглядом, а потом даёт отмашку Позову, отклоняясь на стуле и переводя на того всё своё внимание. В этот момент Арсений украдкой позволяет себе скользнуть по его профилю, подмечая изменения.       Всего пару часов назад тот был другим...       Мягким, почти домашним, сбросившим с плеч всё своё холодное превосходство. Сейчас же перед ним снова тот самый Антон, которого уважительно сторонятся. Сидит, лениво ссутулившись на стуле, и эта его спокойная уверенность почти обжигает, доставляет приглушённый дискомфорт и еле различимую тоску. В чужом голосе появляется забытая ранее металлическая твёрдость, которую Антон не включает намеренно. Она сама просачивается в его тон, когда он становится вожаком своей стаи. Лицо его становится резче, словно кто-то ножом прошёлся по линиям скул и подбородка, подчёркивая всё, что делает его опасным. Лёгкий наклон головы, собранные губы, спокойный, но при этом отточенный до жёсткости взгляд, который мгновенно оценивает любого, на ком остановится, — всё это так странно ощущается, что Арсений на минуту теряется, выпадая из реальности.       Здесь Антон снова стальной. Здесь он снова лидер и авторитет, каким был и с ним тоже при первых встречах: наглухо сосредоточенный, до невозможности серьёзный, контролирующий каждое своё и чужое слово, и не имеющий времени на чувства, будто вытянувший из собственной души всё лишнее тепло и спрятавший его в карман до момента, пока ему снова не станет комфортно и он не снимет свою броню.       В такие моменты он словно другой человек.       Арсений уводит взгляд и всеми силами заставляет себя сосредоточиться, чтобы соответствовать Антону. Как тот включиться в рабочую обстановку и оставить всё романтическое за дверями. Он наблюдает, как Дима, встав, опирается ладонью о стол и отодвигает стул, и как все остальные следят за его неторопливыми движениями взглядами.       Позов начинает что-то говорить про статус их группировки, про то, что они выходят на новый уровень, как власти и влияния становится больше, и в любом случае грядут сильные изменения, хотят они этого или нет.       Арсений правда внимательно слушает каждое слово, сидя с хмурым лицом, впитывает в себя новую информацию, анализирует её, пытается понять, но Антон, который снова смотрит на него до ужаса пристально и безотрывно, явно желая считать каждую реакцию, всё это время невероятно отвлекает. Сложно сидеть от него на таком расстоянии, под холодными взглядами его людей, не имея возможности ему хотя бы улыбнуться, но при этом до сих пор чувствуя его мягкие тёплые губы на своих. Сложно думать о разборках и врагах, когда перед глазами всё ещё его обнажённое тело, крепкие мышцы и притягательные контуры. Сложно сохранять спокойное отстраненное лицо, когда ты всё ещё фантомом слышишь в ушах его низкие стоны вперемешку со своими. Сложно просто сидеть на месте, когда всё внутри требует быть к нему чуточку ближе, чтобы хотя бы коснуться кончика его мизинца.       Сложно сидеть друг напротив друга, вот так, как главарь и наёмник, держа неприступную дистанцию, но до тошноты нуждаясь в нём, растворяясь в нём, думая лишь о нём...       Господи, да что с ним такое? Это просто какое-то нездоровое помешательство...       Арсений чуть поворачивает голову, встречается с внимательным лицом Антона и, чтобы отвлечься, решает проверить его собранность перед парнями. Убедившись, что на него самого никто не смотрит, он шаловливо поигрывает бровями и, медленно раздев его одним лишь взглядом, прикусывает губу, после чего наблюдает, как Антон прочищает горло, наигранно хмурится и прячет расползшуюся по губам улыбку за кулаком, который незамедлительно прикладывает ко рту.       Арсений, довольный вызванной реакцией на свою провокацию, со всей силы сжимает пальцами края стула и прикусывает щеку изнутри, больше ни разу не позволяя себе сдвинуться с лица Димы в сторону зелёных глаз, потому что знает: иначе это будет прыжок под тонны песка, и никто его уже оттуда не достанет. А ему всё же сильно интересно, что за план разработал этот гений совместно со своей «правой рукой». Приходится приложить всю свою выдрессированную выдержку, чтобы не поддаться искушению соблазнять этого строгого авторитета и дальше, а продолжить вникать в чужую речь.       Когда Дима заканчивает рассказывать про новый уровень их жизней после убийства Руслана Белого, то наконец доходит до основной сути дела: — ...и мы можем официально позволить себе взять в союзники Чепурченко, Арсения и Чёрный хутор, — как нечто обыденное произносит Позов, сразу же ловя на себе обескураженные взгляды своих друзей и Арсения в частности, но не обращая на них никакого внимания и продолжая повествовать коротко и по делу: — Если говорить точнее, мы уже вышли на такой уровень влияния, где этот союз не просто возможен, а даже логичен и в какой-то мере необходим. Чепурченко, Арсений и Чёрный хутор - это три... скажем так... опорные точки, каждая из которых сама по себе уже имеет внушительный вес, но вместе с нами образует структуру, которую сейчас никто в городе перебить не способен. — Он чуть двигает ладонью, раскладывая невидимую схему на столе. — С Чепурченко всё просто. У него свои люди, связи, средства, союзники, годами проверенная техника работы и авторитет. Такие партнёры бесценны: стабильные, предсказуемые и не склонные к резким действиям.       Чепурченко еле заметно самодовольно хмыкает и благодарно склоняет голову, а Дима кивает в сторону Арсения, не глядя на него прямо, а рассматривая лица своих парней и словно бы больше объясняя и распинаясь перед ними. — Арсений - это отдельная история. Тут даже вопрос не в том, насколько он полезен и насколько мы можем ему доверять, а в том, что у него уже есть определённая устоявшаяся репутация в городе, и многие её, давайте признаем, откровенно боятся. А страх иногда работает быстрее угроз. Как только люди понимают, что тот, про кого шёпотом рассказывают байки, легенды, пророчества - не важно, теперь сидит за одним столом с Антоном, выстраивается чёткая иерархия. Никто не хочет лезть под молоток и проверять правдивость историй на своих шкурах. Ни эти тупоголовые наёмники, ни шавки Русиянова, ни все остальные, кто время от времени при малейшей ошибке любит устраивать показательные выпады в нашу сторону. Все они умеют считать, и цифры в этот раз будут не в их пользу.       Дима делает паузу, обмозговывая что-то, и тем самым даёт время переварить его слова.       Арсений сидит неподвижно с приподнятыми бровями, стараясь совладать со своим поражённо вытянутым лицом. Он ожидал чего угодно, но не такого масштабного поворота событий... — Чёрный хутор - это территория, — Позов обводит какие-то известные ему одному границы на столе, — нужная, удобная, стратегически выгодная. Контроль над ней значит контроль над маршрутами, над людьми, над поставками. Это не просто какая-то там деревня. Это ресурс, который укрепляет всю конструкцию. Не доступный для остальных, но подвластный нам. — Он обводит всех ухмыляющимся взглядом, чуть наклоняется, и голос его становится строже: — Теперь о практической части. В тёмных кругах слухи бегают быстрее, чем мы успеваем моргать. Когда информация об альянсе пойдёт, она разлетится как вспышка, и в этот момент каждая группировка, каждый одиночка, каждый засранец, который до сих пор считает, что всё ещё может перейти нам дорогу, окончательно поймёт, что перед ним не три отдельные силы, а единый блок, идти против которого - значит подписать себе смертный приговор. Даже эти безумные наёмники на такое не решатся.       Дима поворачивает голову к Арсению, теперь сидящему с абсолютно непроницаемым видом, только глаза у него становятся слишком мрачными, и обращается конкретно к нему: — К вопросу о слухах. Убийства, которые пытаются навесить на тебя, - это больше не такая уж и интересная новость. Скорее, ещё одна хорошо подвернувшаяся причина, чтобы тебя убить. Эти слухи даже никто толком не проверяет, но многие их разгоняют и напоминают о них остальным, потому что выгодно. По разным причинам. Это на самом деле очень легко прекратить. Тебя ведь считают одиночкой, наёмником, действующим как вздумается. В таком случае нужно прижать тебя авторитетом, — Дима хмыкает и многозначительно играет бровями, наверняка глуша в себе "остроумную" шутку про то, что этот самый авторитет и так прижимает Арсения в любой удобный момент. — Антон официально опровергнет всё.       Шастун на эти слова чуть двигает головой, молча подтверждая. — Просто во всеуслышание заявим, что ты работаешь на нас, а поэтому все обвинения в твою сторону - ложь и провокация. Слово Антона теперь имеет большой вес, больше, чем у половины этого города вместе взятых. Поэтому если лидер сильнейшей группировки говорит, что слухи - бред, то только круглый идиот продолжит и дальше в них верить. Такой расклад. — Дима шумно выдыхает, театрально кланяется и хлопает в ладони. — Ну вот и собственно всё, спасибо за внимание.       В кабинете, как только он садится на своё место, тут же повисает тяжёлая атмосфера.       Арсений голову от стола не поднимает, только украдкой скользит по чужим лицам, задерживаясь на секундных реакциях, и снова упирается взглядом в качественную деревянную поверхность. — За? Против? — интересуется Антон в абсолютной тишине. У него спокойный, уверенный вид, и по одному лишь взгляду на него становится понятно, что его не интересует, нравится кому-то то, что говорил Дима, или нет, потому что он уже давно всё решил. Всё это время он сидел, чуть откинувшись на кресле, и скользил пальцами по подлокотнику, подмечая малейший отклик на новые перспективы. Теперь он снова переводит взгляд на каждого по очереди, ища ответы на свой вопрос, а на Арсении, упорно избегающем прямого зрительного контакта, останавливается дольше всех.       Макс сидит, опершись локтями о стол, и тихо стучит пальцами по дереву, задумчиво сверяя услышанное с собственными подсчётами. Его троица — Горох, Гаус и Шевелев — переглядываются между собой короткими взглядами, но возражений от них по итогу так и не поступает, как и от Джабраилова, который подаётся назад в кресле, расслабляя плечи. Он слушал внимательнее всех, почти не моргая, и теперь медленно выдыхает, скидывая лишнее напряжение. Его явно всё устраивает в озвученном плане. Зинченко же, наоборот, выглядит чересчур напряжённо. Лицо у него хмурое и совершенно недовольное. Он нервно трясёт ногой под столом и кидает неоднозначные взгляды то на Арсения, то на Славу.       Чепурченко, в свою очередь, очевидно, заранее посвящённый во всю эту авантюру, выглядит счастливее, чем должен. Условия сделки ему, наверняка, предложили максимально располагающие к сотрудничеству, но это и неудивительно. Заключить такой силы альянс — исключительная ставка. Он кидает короткий взгляд на Арсения и подпихивает его локтем в бок, словно спрашивая: «Ну, ты как?»       Арсений ему не отвечает. Он медленно моргает в стол, с трудом переваривая новую реальность, и жалеет, что не может перемотать время назад, как в видеопроигрывателе, чтобы ещё раз, но более дотошно, прослушать пламенную речь Димы. Потому что ему решительно кажется, что что-то ему не договорили, ну или он сам недопонял. В какой-то момент собственной растерянности он понимает, что все взгляды, включая взгляд Антона, прикованы к нему, а напряжение в воздухе делает каждое его движение словно бы под прицелом чужого выжидательного внимания. Он ощущает странную тяжесть в груди — не страх, скорее липкую настороженность, которая растекается по всему телу, пробираясь к костям, и слегка наклоняется к Славе. — Ты зачем в это влез? — тихо спрашивает он у него, сглатывая вязкую слюну и всё ещё не в силах поднять голову. Он чётче чувствует на своей коже эту странную липкую пелену, тягучую и плотную, которая ползёт по плечам и шее, сжимает лёгкие. Сердце колотится, отдаётся пульсом в висках, а ладони слегка дрожат. Кажется, что с каждой мыслью в голове и с каждым пониманием происходящего, внутрь тела заливается холодная вода, заполняя до краёв и не давая вдохнуть. — Почему бы не поработать с хорошими людьми? — достаточно громко отвечает Чепурченко, не понимая его обеспокоенности. — Хороших ты-то где здесь увидел? — подкалывает Заяц, и все издают лёгкие смешки, чуть расслабляясь.       Слава невозмутимо пожимает плечами, но, заметив не изменившееся настроение Арсения, обеспокоенно хмурится и наклоняется к его уху. — Что-то не так?       Арсений не отвечает. Он длинно выдыхает, собирает всю свою волю в кулак и, надеясь, что его опасения не оправдаются, наконец поднимает выразительно серьёзный взгляд на Антона. Тот смотрит на него в упор, не двигаясь и чуть сощурившись, и, минуя взволнованную родную зелёную радужку его глаз, жёлтые крапинки внимательности, углубляясь всё дальше в иссиня-чёрный зрачок, — Арсений находит там того, кого так боялся увидеть, подняв голову. Того, кого, оказывается, он не знает, а может, у него просто никогда не было возможности узнать настолько близко.       Антона Шастуна — бандита, человека, которому теперь принадлежит весь чёртов. мать его. город.       Внутри всё складывается в какую-то уж слишком устрашающую картинку, а до замороженного мозга наконец в полном объёме доходит масштаб происходящего.       От чужого взгляда хочется...       Хочется...       Хочется делать то же самое, что когда-то и от взгляда Суханова...       Не сопротивляться.       В грудь наотмашь бьёт жгучее желание протестовать, спорить, оттолкнуть этот непонятный взгляд от себя, как только возможно, будто он что-то предательское и опасное, не имеющее места быть между ними, и вместе с тем одновременно появляется жалкое и уставшее желание поддаться ему, спрятаться под его силой, ощутить себя маленьким и защищённым — весь этот сумбур новых ощущений выворачивает наизнанку. Арсению больше нечем дышать, он резко отводит голову в сторону от незнакомых зелёных глаз и поднимается с места, оттягивая от горла душащую водолазку. — Можно мне... — он дёргано вылезает из-за стола, мечтая просто оказаться наверху, чтобы глотнуть холодного воздуха. — Арс?       Арсений невольно вздрагивает от тяжёлого чужого голоса, придавившего его словно пластом металла, и замирает на месте, спиной к оставшимся за столом. Лёгкая дрожь пробегает по его плечам, а руки почти сжимаются в кулаки. Он поводит головой и зажмуривает глаза, не желая когда-либо ещё слышать эту деловую собранную интонацию по отношению к себе.       Больше «Арс?» — не       «С тобой всё в порядке?».       Теперь «Арс?» звучит как       «Мне нужен твой ответ, чтобы ты обо мне ни думал», «Это всего лишь стратегия», «Так будет лучше для всех».       «Не сопротивляйся». — Дай мне минуту, — ледяным, не своим голосом просит Арсений, стараясь собрать все осколки себя и выйти из-под этого непреклонного давления, и на неподвижных ногах подаётся к двери, грубо толкая её вперёд. Каждый шаг ощущается тяжелее, чем обычно, каждое движение сопровождается взглядами доверенных людей Антона, острыми и подозрительными, словно они все ждут, когда он совершит ошибку и появится ещё одна веская причина, чтобы избавить от него их лидера.       Внутри всё бушует ураганами и метелями. Хочется отмотать время назад и ни за что сюда не приходить, не просить помощи, не возлагать столько ответственности на чужие плечи. Пока Арсений медлил, метался между своими проблемами, решал, как будет лучше с ними поступить, был уверен, что у него получится импровизировать по ходу дела, как и всегда, пока он оттягивал время и надеялся на поддержку небес и какое-то мнимое чудо, Антон просто вошёл в игру и взял доску с шахматами в свои руки. Тот шагнул в эту опасную историю с властью, просчитал все исходы, разработал совместно со своими ребятами стратегию буквально за один день и сделал всё возможное, чтобы её было достаточно для того, чтобы никто больше не смел им угрожать.       Однако он не учёл или добровольно не захотел принять в расчёт, что в конечном итоге сам становится самой большой угрозой...       Лестница, коридор, бутик, те же две консультантки, дверь в переулок, мороз зимней ночи встречает его как приложенная к лицу кислородная маска. Арсений отходит за угол и прижимается к стене спиной, медленно присаживаясь на корточки и закрывая лицо руками. Мысли в его голове впопыхах бьются одна о другую, делая хуже с каждой минутой. Он не понимает, чего именно так испугался, почему ему вдруг стало так трудно дышать, только ли дело в неожиданной информации, обрушившейся на него как снег на голову, или в новых заоблачных перспективах, которые ему грозят в скором времени, но точно знает, что перекосило его так знатно не от Антона, а скорее от той власти, которая скоро будет у того в руках.       Арсений слишком сильно расслабился. Размяк в ранее неведомых ему чувствах, провалился в них целиком и полностью, потеряв свою холодную логику и внимательность, не нашёл времени оглядеться и посмотреть, что происходит вокруг. Упустил момент, когда всё вышло за рамки. Он, конечно, в какой-то степени гордится, что Антон смог подмять всех под себя, что тому хватило смелости забраться на такую высоту, но одновременно начинает чувствовать панику: их связь больше не будет прежней, доверие станет слишком дорого стоить, какой-нибудь неверный поступок может обернуться приговором.       Арсений ведь всё понимает. Он не идиот. Пусть он не лидер, пусть у него никогда не было столько людей в подчинении и заоблачной власти, пусть он до конца не знает всей внутренней «кухни» и нынешних мафиозных реалий, но всё же ему не составляет особого труда сложить два плюс два и осознать, что на самом деле происходит. Антон собирается взять в союзники всех тех, кого раньше пришлось бы сдерживать силой: Чепурченко, Чёрный хутор, его самого и, он уверен, список там ещё длинный, просто ему его не озвучили за ненадобностью. Однако итог один: все они будут под одним именем, под одним голосом, под одним человеком.       Слишком сильно. Слишком быстро. Слишком серьёзно.       Антон станет не просто лидером — он станет практически неприкосновенным. Его решение объединиться с Чепурченко и Чёрным хутором — это никакой не дружеский жест, не знак уважения, а чертовски сильное и гениальное стратегическое решение, которое укрепит его позиции раз и навсегда и сделает союзников зависимыми, а противников — ослабленными.       Странно, что Цыган, Слава и другие этого не поняли. Не поняли, какую власть собственной волей они вкладывают в чужие руки. Да, они с помощью Антона и сами станут сильнее в два раза, но они почему-то не учли, что тот с их поддержкой — в сто крат.       Арсений, к своему стыду, тоже не думал об этом раньше. Даже и мысли не допускал. Опять же, он так погряз в своём собственном болоте, в своих проблемах, в этой чёртовой влюблённости, что не заметил, не попытался узнать, как сильно всё поменялось в городе с уходом Белого. Не успел увидеть, сколько власти оказалось в руках Антона, который, конечно, добрый мальчик, но добрый мальчик с единоличной возможностью управлять всем тёмным преступным миром вскоре может превратиться в свой самый страшный кошмар. Арсений это слишком хорошо понимает. Лучше других. И ему бы хотелось сказать, что он хорошо его знает, что Антон не заиграется с властью, что ему это всё совсем не нужно, и тот сам много раз говорил, как ему надоело жить в этой криминальной рутине, но пять минут назад, смотря в его зелёные глаза, Арсений не увидел там ни грамма сомнений.       Антон знает, что делает, и ещё лучше знает, как высоко теперь стоит.       Арсений не злится на него, не презирает, не пытается сделать врагом. Наоборот, он прекрасно понимает, что тот может очистить его имя раз и навсегда, может одним словом закрыть все слухи, которые ходят по городу, может поставить точку в этом бесконечном бреду в его жизни. Но. Согласившись на предложенный им план, вместе с этим Арсений получит проблему покрупнее: он станет зависим от него, и не только от его любви.       Красивая сделка. Гениальный ход. Хороший шаг для всех.       Кроме него.       Арсений не вчера родился, он знает, как устроен этот мир. Ему дают свободу в одном, чтобы аккуратно подрезать в чём-то другом. Не злонамеренно, не в желании подчинить, показать своё превосходство, у Антона просто не будет иного выбора, потому что так устроена власть. Она не терпит пустот, а ещё больше не терпит, когда ей не подчиняются, а рано или поздно обязательно найдётся то, что поделить они не смогут, и Арсению придётся отступить. И в тот момент, когда он вынужденно подчинится чужой воле, когда склонет перед ней голову и сделает шаг назад — ничего больше не будет как раньше, ни о какой прежней близости между ними не будет идти и речи, потому что она будет уничтожена расчерченными границами, что всегда разделяют авторитета и его послушных людей.       Это... Это неминуемый конец. Таков будет финал их истории, если Арсений пойдёт на эту сделку.       Он прижимается макушкой к холодному бетону и открывает глаза, пытаясь отвлечься на мелкие хлопья снега, что тают на его лице, чтобы только не чувствовать тяжёлый свинец, который медленно оседает на грудную клетку.       Вот он и выяснил, что его так напугало — грядущая вероятность потерять то, что они только недавно нашли.       Каждый факт, каждое уточнение о союзах, о влиянии, о весе слова Антона — всё это не просто цифры и имена, это — реальность, в которой ему предлагают поучаствовать, однако правила этой игры вдруг кажутся чужими и слишком суровыми. Он понимает, что Антон, каким бы предельно рассудительным или даже доброжелательным ни был, получает власть, о которой некоторые могут и не мечтать, и теперь эта власть почти безгранична: она способна разрешить любые слухи, защитить репутацию, сохранить чью-то жизнь, забрать её, и в то же время она делает Антона авторитетом... которому... нет равных.       Нельзя не бояться того, кого ты не можешь остановить.       Сердце Арсения гулко бьётся о рёбра, и появляется ощущение, словно он стоит на краю скалы: один неверный шаг, и падение будет неизбежным. Он вдруг с удивительной чёткостью понимает, что теперь даже он сам больше Антону не ровня, и если бы они были врагами, скорее всего любая его попытка противостоять закончилась бы поражением.       Однако, с другой стороны, вся эта устрашающая власть Антона, вся его стратегия, вся эта новая структура — она хоть и сдавливает грудь сомнениями и колючими опасениями, но одновременно и... защищает. Антон теперь не просто любовник, с которым хорошо проводить время вместе. Он — сила и, кажется, всё ещё единственное, что может спасти Арсения. Возможно, ему придётся смириться, что Антон стал тем, кем никогда не хотел быть, и что это новая реальность, в которой он вынужден искать своё место рядом с ним, если по-прежнему хочет остаться рядом.       Вот только дело больше не в его желаниях — «рядом» в привычном смысле уже не получится. Всё рано или поздно рухнет.       Независимо от его решения.       Это тупик, и он прямо сейчас зажимает его в своих стенах.       Арсений трёт лицо руками, заставляя себя успокоиться и начать трезво оценивать ситуацию. Он почти сидит на промёрзлой земле, воздух режет лёгкие, обжигая их изнутри, снег скрипит под ногами, а переулок вокруг пустой и мрачный, и всё в нём кажется напряжённым, готовым сжать его между этой темнотой. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро, дыхание неровное, а руки слегка дрожат — каждый вдох даётся с неимоверным усилием.       Арсений не принял никаких решений, но ясно понимает одно: он больше не хочет возвращаться на то же дно. Не хочет забираться так высоко, идя по чужим следам, не хочет снова оказаться пленником власти, её послушной марионеткой, ведомой кукловодом.       Он не сможет вытерпеть крах ещё одной империи.       Сделав глубокий вдох, он поднимается на ноги. Чувствует, как мороз обжигает губы, как пальцы, спрятанные в оттянутые рукава тонкой водолазки, немеют, а тело начинает крупно колотить. Однако это ничто по сравнению с ощущением, будто весь его мир только что сместился, как сдвинутая плита.       Выбор придётся сделать.       Закрыв на секунду глаза, настолько коротко, что это даже не отдых, а просто точка, где мысли перестают метаться, он понимает, что не сможет вернуться. Только не к тому Антону, который смотрит на него как на единственную переменную в идеальном плане, которая смеет ему сопротивляться. Там внизу сейчас сидит Антон Шастун — лидер ОПГ, бандит мутных улиц, авторитет, достигший небывалых успехов на криминальном поприще, а Арсению же хочется вернуться в утро, в тот тёплый дом, где его обнимал обычный Антон, не ждущий от него ничего, кроме ответных касаний.       Это сентиментально, наивно и жалко. С его стороны особенно. Арсений знает, но ничего с собой поделать не может. Возможно, в нём вообще говорят одни лишь глупые чувства, надеющиеся, что вместе они потихоньку выберутся из тьмы, а не наоборот войдут в неё ещё глубже. И как было бы хорошо хоть на мгновение вытащить всё мешающее из груди, чтобы трезво оценить ситуацию и удивительную сообразительность Антона. Арсений бы ему даже похлопал, если бы ему сейчас не было так иррационально больно за их дальнейшую участь.       Спутавшиеся мысли глушит звук открывающейся двери.       Арсений, словно загнанный в угол раненый зверь, сильнее прижимается к стене и не двигается, затаив дыхание. Это может быть кто угодно, даже одна из консультанток, вышедших покурить, но сердце, только-только успокоившееся и явно верящее в свою правду, вновь начинает стучать быстрее, разгоняя ритм.       Прошло не больше десяти минут после того, как он покинул кабинет, но это всё равно могло вызвать беспокойство у оставшихся там, а у Арсения пока что нет ответа ни на один вопрос, чтобы о чём-то говорить, поэтому он продолжает стоять и надеяться, что этот кто-то, вышедший на улицу, сочтёт его уехавшим домой и не станет искать.       Через минуту дверь как-то особенно громко, словно бы нарочно, хлопает снова, оповещая, что неопознанный человек вернулся внутрь. Арсений тихо выдыхает и, не теряя времени, подаётся вперёд, чтобы залезть в машину и наконец уехать как можно дальше от этого проклятого места, но, завернув за угол, он совершенно неожиданно врезается в чью-то широкую грудь. В нос ударяет знакомый запах одеколона, а уже привычные руки, где родной стала каждая венка, аккуратно хватают его остолбеневшее тело за плечи и заставляют попятиться назад, обратно в укромный закуток, где он прятался до этого.       Арсений в который раз непроизвольно вздрагивает, когда Антон, тихо вздохнув, накидывает поверх него свою тяжёлую тёплую дублёнку, оставаясь в одной плотной байке. По телу тут же прокатывается волна озноба от перепада температур, и он прокашливается, стараясь придать лицу безмятежность и не выдать своей паники, отчего-то с новой силой начавшей колотиться в груди. Он залезает в чужой карман и, когда ожидаемо достаёт оттуда сигареты с зажигалкой, с неудовлетворением замечает, как у него трясутся руки, и даже непонятно, отчего сильнее. Он обхватывает губами тонкую палочку и пытается прикурить, когда на его пальцы вдруг ложатся другие, помогая удержать на месте, чтобы огонёк не скакал из-за крупной дрожи. — Спасибо, — хрипло шепчет Арсений, прочищает задубевшее горло и уводит взгляд на покачивающиеся от ветра синие качели, засыпанные снегом. Ему становится странно неуютно, и он понятия не имеет, что должен сказать, чтобы это изменить, да и ещё накатывает некое сожаление, что бесследно исчезнуть в ночи, бессовестно оставив все вопросы нерешёнными хотя бы до утра, уже не получится. Его обязательно сейчас вывернут наизнанку, потому что такова сущность этого невыносимого человека рядом. — Ничего не скажешь? — голос Антона пропитан усталостью. Он присаживается на корточки вплотную к стене, ровно как и Арсений сидел пару минут назад, и начинает разглядывать свои кроссовки отстранённым взглядом.       Арсений ему ничего не отвечает, только выпускает из сухих губ тонкую полосу дыма, сильнее кутаясь в дубленку, которая насквозь пропахла чужим запахом. Он понятия не имеет, что сказать и каких вообще слов Антон от него ждёт. Решения у него нет, возмущаться он не имеет права, да и это было бы глупо, и точно не станет ругаться, в чём-то обвиняя. План действительно хороший, рабочий и, скорее всего, лучший из возможных, а то, что впоследствии он может разрушить их отношения, это всего лишь сопутствующий ущерб. Ведь что-то всегда должно приноситься в жертву, правда? Антон хоть и младше, но оказался намного рассудительнее и ответственнее и не стал подчиняться каким-то глупым чувствам. Арсению должно быть стыдно за все свои истерики и разбившиеся о жестокую реальность фантазии. Они живут не в радужном мире, а свои мечты о счастливом совместном будущем лучше оставлять на страницах детских сказок.       Очнись, Арсений, ты не диснеевская принцесса, и ты с самого начала знал, что хеппи-энда в твоей истории никогда не будет.       Ты — наёмный убийца, и это твоя незыблемая константа.       У таких людей, как ты, никогда не будет хорошего конца.       Арсений раздражённо выдыхает, прикрывает глаза ненадолго и переминается на месте, смотря на голые деревья и пытаясь сделать так, чтобы его не настолько сильно колотило, пробирало и одновременно жгло всё внутри.       Их общее тревожное молчание растягивается минуты на три.       Антон продолжает оставаться рядом и неподвижно сидеть у стены, упёршись затылком в неё, а взглядом — куда-то в небо. Не понять, о чём он думает. Однако никак не торопит и не пытается привлечь внимание, терпеливо ожидая. Арсений же считает, что на улице не май месяц, чтобы вот так сидеть без куртки. Он был под действием аффекта, поэтому некоторое время не обращал внимания на мороз, а у того нет такого оправдания. — Мне нужно время подумать, — произносит он равнодушно, разворачивается и тушит сигарету о бетон, смотря на расползающееся чёрное пятно по гладкой серой поверхности и находя в этом некое сходство с собственной жизнью. — Увидимся позже, — голос выходит таким спокойным, как и лицо, что он удивляется сам себе. Никто и не догадался бы, что всего минуту назад он стоял здесь в одиночестве и собирал себя по кускам. Единственное, что становится заметным, - как в глазах у него тускнеет огонь и появляется всё больше холодного расчёта.       Арсений сжимает сигарету в руке и сбрасывает с себя дублёнку, отдавая её всё ещё сидящему у стены Антону, однако тот не обращает внимания на протянутую вещь, а резко перехватывает его ладонь и встаёт, опираясь на неё. Выглядит решительным, упрямым и даже в какой-то степени сердитым, дышит тяжело и загнанно, снова наступая на него, вот только Арсений больше не поддаётся, не делает шаги назад. Он приподнимает подбородок и сталкивается с ним таким же решительным, серьёзно настроенным взглядом, пытается выдернуть свою руку, но ему не дают, удерживают крепко. — Ну скажи же, давай, — просит горючим шёпотом Антон, склоняясь к нему ближе, словно хочет выбить правду собственным дыханием. — Скажи, что тебе не нужна ничья помощь, что план хуёвый и ты сам справишься, скажи, что мне не нужно лезть. Ну, давай, блять, говори, ты же всегда любишь повторять одно и то же, так чего сейчас молчишь?       Теснота между ними как раскалённая острая проволока. Арсений смотрит на него с недоумением и чуть морщится. Он прекрасно знает о своей дурной привычке пренебрегать чьей-то помощью, но почему-то не думал, что она настолько того задевает. — Спасибо, — выдыхает он, когда тишина между ними превращается в звон в ушах.       Антон аж опешивает, явно рассчитывая услышать другое, и отстраняется от него корпусом назад, пристально вглядываясь в его лицо, как будто пытается найти в нём скрытую издёвку, привычную шпильку сарказма, к которой уже давно привык. — Спасибо за всё, что ты для меня сделал и продолжаешь делать, — выжимает из себя продолжение Арсений, смотря ему прямо в глаза. — Но? — голос Антона, вернувшего лицу прежний вид, кажется немного надменным, однако эта надменность - тонкая, сорвавшаяся. Он ждёт подвоха и совсем не верит в искренность слов, и Арсений почти корит себя за то, что не говорил ему их раньше. Благодари он его чаще, возможно, сейчас эта благодарность не казалась бы тому такой чужеродной и издевательской. — Никаких «но», — он неопределённо поводит головой, стараясь сохранять твёрдое самообладание, — ты много для меня делаешь, и я правда это ценю. — А что насчёт плана? — Антон всё ещё тяжело дышит, и от этого его грудная клетка поднимается рывками, а пальцы на запястье сжимаются. Он не отводит взгляд, не пытается убежать от творящегося между ними шторма, крепко держит его руку и смотрит слишком глубоко. Так глубоко, что Арсению начинает казаться, что ему можно и вовсе ничего не говорить, тот скоро сам все нужное найдёт в его зрачке, однако он всё же отвечает: — Великолепный план. Ты молодец, поразил меня до глубины души, как и всегда. — Я всё ещё слышу в твоём голосе сарказм, — лицо Антона снова становится напряженным, а челюсть сведена так сильно, что на скулах проступают резкие тени.       Ветер в переулке пробегает словно ударом ладони по их лицам, но им обоим до тошноты жарко. Близость, напряжение, недосказанность — всё повисает над ними тяжёлым душащим пламенем, которое никто в притихшем дворе не рискует спугнуть.       Арсений делает шаг назад, дёргая руку из цепкой хватки чужих пальцев. Это касание его отвлекает, почти приносит боль, а они, кажется, серьёзно настроены всё обсудить прямо здесь и сейчас, поэтому он не может больше позволить себе и минуты витать в облаках и поддаваться чувствам. Он не хочет повторять прошлых ошибок. — Правда? И что? Тебя это злит? Беда, да? Скоро тебя вообще нельзя будет злить, потому что ты будешь моим боссом? — горло перехватывает от ядовитых слов, и он задушено прокашливается, стараясь не потерять контроль и не дать злости окончательно одурманить рассудок.       Антон тут же морщится и делает полшага к нему, но останавливается, слишком задетый сказанным, чтобы приблизиться. — Ты об этом так переживаешь? — негромко спрашивает он, вглядываясь в голубые глаза. — Тогда можешь выдохнуть, потому что это всего лишь формальность. Я не стану отдавать тебе приказы, как и просить работать на меня в полном понимании этого слова. Мой мир никогда тебя не коснётся.       «Зато мой касается тебя постоянно!» — эта мысль скользит ледяным ножом под рёбра, и Арсений плотнее сжимает губы, тогда как плечи его вздрагивают от едва сдерживаемой злости.       Антон видит, как он молчит, как всё ещё не верит, и в его глазах словно что-то обрушивается, становится темнее, и глухая досада проступает в каждой морщинке. — Продолжишь и дальше делать всё, что захочешь, — убеждает он, выровняв тон до отстраненно твёрдого, — в пределах разумного, конечно. Поверь, я тоже не в восторге от того, что приходится тебя вмешивать в мои дела, и если бы был какой-то другой выход, я бы даже не стал предлагать тебе что-то подобное. Вот только вариантов больше нет. Слухам всё ещё верят, а Русиянов и его шестёрки в конце концов раздуют конфликт до невозможного. Наёмники тоже сами не остановятся и не простят Чепурченко убийство своего лидера, а твой враг продолжит нагнетать обстановку. В конце концов, у тебя останется только два выхода: либо сдаться самому, либо свалить из города. Тебя какой расклад больше устраивает? М, Арсений? — Тот, где меня всё это не касается, — насуплено ворчит Арсений, не терпя, когда правда играет против него. — А меня тот, где ты, блять, рядом и живой! — громко и слегка обиженно отвечают ему. — И если я могу этому хоть как-то поспособствовать, то я буду этому, блять, способствовать! — Ты сказал, что я продолжу и дальше делать всё, что захочу, — Арсений игнорирует тепло от его слов и насмешливо кривится, всеми силами сдерживая ураган из чувств внутри. Он подходит ближе, желая сбить чужую спесь собранности. — Ты серьёзно, котёнок? — положив руки на плечи Антона, он заглядывает в его омрачённые глаза, начиная говорить тише и мягче, как с ребёнком, которому нужно донести тяжёлую информацию. — Ты ведь не можешь не понимать, что такая власть, как у тебя, наложит на меня определённую ответственность, верно? Ведь как только я официально примкну к твоей шайке и весь город узнает об этом, то с того же дня любой мой шаг будет расцениваться как приказ, идущий через тебя, — терпеливо объясняет он, с совсем лёгким раздражением, так как думал, что это всё вещи очевидные, которые не придётся разжёвывать, и поглаживает широкие чужие плечи, мнёт их, стряхивает невидимые пылинки, пока Антон внимательно за ним наблюдает, чуть ли не затаив дыхание, и время от времени густо сглатывает. — Любое моё слово станет твоим. Любой мой жест будут проецировать на тебя. Я в буквальном смысле стану заложником твоей репутации и буду вынужден оценивать риски прежде, чем даже пожать кому-то руку. Твои люди и так меня ненавидят, и вся моя жизнь станет как ходьба по ёбаному канату. Снова. — А это ведь так тяжело, да? — цедит Антон, явно тоже держа себя из последних сил, чтобы не сорваться, однако от касания не уходит, — жить как нормальный человек, а не ходячий хаос.       Арсений, обессилев и мотнув головой, отворачивается от него, ставя руки по бокам и сжимая зубы, которые ходят ходуном, но вовсе не от холода. Он бездумно достаёт из кармана брюк телефон, почувствовав вибрацию, отдавшуюся в бедро, и смотрит в экран. На панели уведомлений появляется сообщение от Серёжи, где тот оповещает, что заедет завтра вечером к нему вместе с Кристиной.       Арсений прячет айфон обратно в карман, думая, что тоже должен поступить правильно. По-взрослому. Он тоже должен защитить Антона в ответ на то, что тот так отчаянно пытается спасти его. Хотя каким образом он может это сделать — он пока не знает. — Помнится, ты сам как-то предлагал работать на меня. И вчера ты тоже что-то не сильно был против, — Шастун тем временем болезненно глядит в его спину и с силой сжимает в ладонях плотную ткань своей дублёнки. — Помнится, тогда у тебя не было такой всепоглощающей власти, и за мной не охотился невидимый враг, да и вчера ты так же упустил момент, что действительно стал покровителем всея преступного мира, — саркастирует Арсений, вспомнив свои вчерашние слова и так и не обернувшись.       Антон ему ничего не отвечает. Молчит. Где-то в соседнем дворе гулко пищит сигнализация, а снег почти перестает сыпаться с неба, как будто боится приблизиться, пока они в таком раздрае.       Арсений опускает голову вниз и делает пару глубоких вдохов и выдохов, выпуская клубящийся пар изо рта. — Зачем тебе столько власти? — У кого её больше, тот управляет игрой, — раздаётся тихое позади.       Арсений горько усмехается, рассматривая цветастый рекламный баннер, посвящённый открытию нового магазина. Всё верно и всё равно неправильно. — Тебе не кажется, что ты слишком многое на себя берёшь? Ты ведь сам недавно говорил мне, что тебе всё это нахрен не нужно. — Обстоятельства изменились. — Ммм, — Арсений кивает и разворачивается, пряча руки в карманы брюк и находя удручённые тёмно-зелёные глаза, опущенные вниз. — И что же их так поменяло, если не секрет?       Антон поднимает голову, и его говорящий больше всех слов, пронизывающий молчаливой правдой взгляд является самым прямым ответом. Всё слишком очевидно и банально. Все ответы на поверхности его широких зрачков, его преданных зелёных глаз, его упрямо поджатых губ и мелкой морщинки между стянутых бровей. Он смотрит так откровенно и ясно, что воздух из лёгких вышибает мгновенно.       Арсений не выдерживает этой правды и уводит глаза. — Ага, скажи ещё, что всё это из-за меня, — фыркает он, но не может вложить в свой осипший голос даже крупицы той насмешки, которая сделала бы его тон не верящим, потому что знает, прекрасно знает, что ответ будет содержать всего лишь две буквы.       Антон по-прежнему молчит, только почему-то смотрит ещё болезненнее и мрачнее. — Да брось, — улыбка сходит с лица Арсения, а вместо неё появляется тревожная растерянность. — Почему ты так упёрто продолжаешь верить, что не имеешь для меня никакого значения? — всё, что спрашивает у него Антон в ответ на молящий о чём-то, о чём именно Арсений и сам не знает, взгляд. И голос у него слишком тихий, слишком задетый.       Арсений снова отворачивается, достаёт руки из карманов и начинает нервно цеплять пальцы между собой, уперев глаза, полные сомнений, в тот же слепящий баннер. Внутри всё плавится и течёт, ломается до тонкой скулящей боли и снова накрывает нестерпимым чувством тепла. Почему ему так невыносимо хочется развернуться и... Да к чёрту! Он резко подаётся к Антону и прижимает его остолбеневшее тело к себе, обвив талию руками. — Я пока не знаю, как ко всему этому относиться, — говорит он ровным тоном, упершись носом в чужую шею, — честно. Но я тебе очень сильно благодарен. И это, кажется, в какой-то степени мешает мне нормально соображать. — Всё ещё не понимаю, почему тебя всё это так злит, — Антон пользуется возможностью и заботливо накидывает на него свою дублёнку, после отстраняя за плечи, чтобы установить зрительный контакт. — Расскажешь мне? — Я... я не знаю, — теряется Арсений под этим мягким выпытывающим взглядом. — Просто... Наверное, перемены мне тяжело даются. Особенно такие масштабные. Да и все твои решения... это не моё дело, и не мне их осуждать, — он прокашливается и отступает на шаг назад, быстро оглядываясь вокруг, чтобы не было лишних свидетелей. — Мне важно твоё мнение. — Мне тебя не понять, поэтому оно будет некомпетентным, — объясняет Арсений, заглядевшись на мелкий снег под фонарным столбом, что возвышается позади чужой головы. — Я никогда не был на твоём месте, — он медленно возвращает глаза обратно на Антона и старается говорить всё так же спокойно, не выдавая своей обеспокоенности новым положением дел. — Я всего лишь наёмник, просто актив для подобных тебе. Мы не на равных, так что я... буду надеяться, что ты знаешь, что делаешь. И хочу, чтобы ты знал, что что бы ни случилось, я всегда останусь на твоей стороне. — Что? — Антон морщится, как будто ему сказали самую дикую чушь на планете, а его волосы красиво рассыпаются от завывающего ветра, отвлекая внимание на себя. — Что ты несёшь вообще? Мы не на равных, потому что тебе и нет равных, — возражает он твёрдым тоном, — я думал, что уж в этом плане с самооценкой у тебя точно всё в порядке.       Арсений вздыхает и уводит глаза на многоэтажки, не находя, что ответить. Точнее, он просто не хочет сейчас долго и нудно разъяснять, что Антон зарабатывает деньги, имея огромную слаженную структуру, выдающиеся мозги в голове и наличие всех лидерских качеств, чтобы управлять огромным количеством людей, а он сам зарабатывает на жизнь тем, что выполняет грязные поручения этих самых одарённых властью личностей. Он не отдельно взятая единица, он напрямую зависим от того, чтобы кто-то распоряжался его умениями и навыками, чтобы использовал как инструмент для получения желаемого, иначе это всё не имеет ценности.       Они разные. Они не на равных. Здесь дело не в том, кто круче, способнее и умнее, а в чётко установленной иерархии тёмного мира и его законов, где у каждого есть своё место. — Арс... чего ты боишься? — Антон своим осторожным голосом вырывает из задумчивого оцепенения и подходит вплотную со спины. Он никак не притрагивается, не обнимает и не пытается куда-то ещё деть свои руки, но склоняет голову ниже, и его горячее дыхание застревает в волосах, покрывая кожу жгучими мурашками. — Пожалуйста. Скажи мне. — Того, что эта власть может с тобой сделать. Того, что она может сделать со мной. И того, что она сделает с нами, — тихо признаётся в полуправде Арсений, прикрывая глаза и ощущая, как снова безбожно тонет в этой близости, не способный ей сопротивляться. Антон одним лишь своим дыханием в затылок успокаивает все оголённые нервы, разряжает ток в венах и укрощает любые страхи. Он действует как обезболивающее, как лидокаин, как хороший наркоз. Однако боль и страх далеко не уходят. Они всего лишь поддаются слабости и на время ослабляют свою хватку, а когда причина их недолгого поражения исчезнет, вновь нахлынут с такой силой, схватив за горло, что ему, хочет он или нет, придётся разбираться с ними в одиночку. — Не живи будущим, — дыхание Антона становится всё тяжелее и тяжелее, а он сам легонько притирается кончиком носа к его виску. — Ни прошлым, ни будущим. Просто... просто останься рядом со мной.       Арсений в данную минуту не живёт не только будущим, а вообще еле существует. Он больше не чувствует ни холода, ни усталости, ни болезненного предчувствия чего-то плохого внутри, ни своих трясущихся рук, только чужие успокаивающие вдохи и выдохи, только это кроткое касание, от которого всё тело трепещет и наполняется жаром. — Ты мне нужен, — шепчет Антон ему на ухо, медленно обхватывает его подбородок рукой и, словно тряпичную куклу, не способную сопротивляться, поворачивает к себе через плечо, продолжая шептать уже в раскрытые губы: — я тебя им не отдам. Никому не отдам. Как бы ты ни злился на меня.       Эти слова падают между ними, как последняя граната, уничтожая всё вокруг.       Арсений разворачивается и впечатывается в его губы жадным, торопливым поцелуем, схватив за край байки и взамен почувствовав, как чуть влажные ладони ложатся на его полыхающие от сказанных слов щёки.       Антон — единственный, кто пытается удержать его здесь, пусть именно это и делает всё ещё страшнее и сложнее. Ему не всё равно, что с ним будет. И это, пожалуй, пугает сильнее любой власти. — Я тебя понял, — Арсений быстро отстраняется, не веря в ночь и то, что она способна их укрыть от ненужных глаз, тяжело сглатывает и снимает с себя дублёнку, теперь уже сам накидывая её на плечи зачарованного владельца, после чего отходит на пару шагов, а его довольное лицо почти сияет былой занеженностью. — Сообщи, когда примешь решение, — рассеянно и хрипло просит Антон, удобнее укладывая верхнюю одежду на себе. — У тебя времени максимум до после завтрашнего вечера. Если собираешься отказаться, то, будь любезен, придумай план того, что ты намерен делать дальше. Когда придёшь в клуб, то расскажешь мне своё гениальное решение, и если оно будет лучше моего, то окей, будет по-твоему, но если нет, то я прямо там перед всеми объявлю о том, что ты работаешь со мной, — он намеренно выделяет последние слова, — и это не обсуждается. — Антон поднимает палец, повторяя строже и напористей, когда видит, как чужой рот открывается в возражении: — Не обсуждается, Арсений. — Ультиматум, что ли? Ладно, я придумаю план, — дерзит тот, с вызовом вскинув брови. — Да неужели, — ехидничает Антон, чуть сощурившись и доставая из кармана сигареты. — А как же твоя привычка полагаться на импровизацию?       За их укромным углом слышится лай собак и чьи-то ругательства. Снег начинает сыпать огромными слипшимися хлопьями, а из носа течёт, обозначая, что пора бы заканчивать эту закалку морозом.       Арсений, протерев слезящиеся от ветра глаза, достаёт из кармана брюк ключи. — Импровизация ещё никогда меня не подводила, — он кивает головой в сторону своей машины, как бы намекая двигаться за ним, — но если тебе так нужен план, то я что-нибудь придумаю, так уж и быть. — Не «что-нибудь», Арсений, а нормальный человеческий план. Желательно, где не нужно прыгать на машине с небоскрёба. — Они выходят из своего укрытия, и Антон останавливается у капота чёрного мерседеса, наблюдая, как Арсений снимает блокировку. — Могу скинуть с небоскрёба Русиянова... — Арсений! — возмущенно прикрикивает Антон, чуть не подавившись сигаретным дымом, глухо закашливается, кривится и ещё раз прокашливается. — Блять, нет! — Ладно, ладно, расслабься ты, я же шучу, — Арсений откровенно над ним смеётся, как всегда мило сморщив нос, и хлопает по спине. — Будет тебе нормальный план. Со стрелочками там, пунктиками и твоим любимым отсутствием хаоса. Умрёшь от счастья... и скуки, — всё ещё забавляется он, меняя интонации, где одна сучливее другой. — Ага, давай-давай, — Антон прочищает горло. — Не терпится на него посмотреть, — он выпускает изо рта клочок дыма, без интереса наблюдая, как недалеко от них проходит пара пьяных мужчин. — Ты в курсе, что твоя уверенность в своей правоте задавит меня раньше, чем любая проблема? — саркастирует Арсений, открывает двери в салон и воровато оглядывается вокруг, замышляя некую шалость. — Да не пизди. Моя уверенность сдерживает тебя от того безумства, что творится у тебя в голове, — Антон растекается в улыбке, медленно курит и безотрывно внимательно рассматривает его лицо и волосы, на которые напала кучка снега и превратила их в настоящее произведение искусства. — Не-а, она его только подпитывает, — Арсений, проводив взглядом двух алкашей до поворота и убедившись, что вокруг больше никого не осталось, переводит внимание на поплывшие зелёные глаза, совсем не скрывающие, что всё это время залипали на нём. Ему хватает секунды, чтобы хитро ухмыльнуться, а затем резко притянуть к себе чужое тело за воротник дубленки. Пальцы второй руки он вплетает в мокрые от снега волосы на затылке Антона, чтобы слегка опустить его голову, и, сократив расстояние между ними до минимума, целует, сразу горячо и торопливо, глубоко запуская язык и вылизывая его сладкий рот. Не даёт себя замедлить, забрать контроль, лишь сильнее распаляет, напирает, скребет ногтями по его шее, обхватывает её, слегка сжимает и придавливает большим пальцем кадык, а другую ладонь запускает под байку и оглаживает талию. В его действиях проступает болезненная отчаянность, горькая боль и желание урвать всё до последней капли, и он не может прекратить свои мучения. — Сука, — шепчет Антон, пошатнувшись и рвано вздохнув, когда Арсений в какой-то момент дерзко отпихивает его от себя, сочтя, что ещё немного и он вообще не остановится. — Мне ещё обратно к парням идти! — Ну вон за углом подрочи, — любезно подсказывает Арсений, с насмехающейся довольной рожей следя за его краснющим пришибленным видом.       Антон замирает, укоризненно сводит губы и брови, а потом совершенно неожиданно наклоняется и загребает в руку охапку снега, после чего рассыпчатый ком летит в не успевшего с испугу залезть в машину Арсения. Тот издаёт возмущённый звук, который вполне мог бы принадлежать какой-нибудь задетой чайке, когда кучка замерзшей воды струйкой прокатывается с его макушки вниз, и медленно разворачивается, стряхивая хлопья с чёрной водолазки рукой. — Ты же понимаешь, что теперь тебе пизда? — спрашивает Арсений с величественной мстительностью и напыщенно злобно поджимает губы, после чего, дёрнув из машины свою куртку, показательно громко захлопывает дверь в салон, давая понять, что слова он бросил не ради пафоса.       Антон тут же принимает вид беззащитного котёночка и, выставив вперёд руки, пятится назад. — Стоп! Стоп-стоп-стоп! Прости! Ну прости, ну пожалуйста! Ты же замёрзнешь, дурень! — его голос внезапно становится мягким, почти домашним, а глаза с лучиками искристого веселья бегают из стороны в сторону, потому что он уже заметил, как Арсений, накинув верхнюю одежду, собирает в ладони новое, гораздо более внушительное оружие.       Снег свежий, пушистый, хрустит под пальцами так сладко, будто сам рвётся в битву, и Арсений сгребает его в огромный ком с особым, методичным садизмом и энтузиазмом. — Ничего-ничего, потерплю, — мурлычет он, даже не пытаясь скрыть удовольствие. — Неееееет, — вопит вперемешку со смехом Антон так громко, что спугнул бы голубей, если бы они вообще решились сидеть в этом дворе, и на всех скоростях летит куда подальше, но не успевает сделать и пары шагов, как в затылок врезается ледяной удар, тут же забиваясь за шиворот и обдавая голую кожу морозным током. — Козёл! Козёл! Какой же ты козёл! — ругается он и вертится на месте, пытаясь стряхнуть всё это с себя.       Позади слышится торжествующий злодейский хохот. — Flawless Victory! — Арсений пародирует низкий голос из игры «Mortal Kombat» и пританцовывает на месте. — Fatality! — Весело тебе, да? Ну сейчас ты у меня посмеёшься, — Антон нагибается и проводит рукой по земле. — Эй, слышь! Ну ты это, совесть-то имей. Побаловались и хватит, — Арсений перестаёт издеваться и с опаской наблюдает за его хищными движениями, отступая назад. — Тебя там люди вообще-то ждут! — Ничего, подождут, — отрезает Антон и в то же мгновение, как сгребает в ладонь ком снега и срывается к нему, превращается в настоящего дворового хулигана.       Свежевыпавший, ещё никем не тронутый снег под ногами задорно трещит, а воздух, словно ставший в несколько раз теплее, наполняется искрами ребячества и звонкого смеха. Тяжёлое запыханное дыхание обоих поднимается паром и смешивается в белом клубящемся тумане летящих хлопьев. Никакого криминала, никакой власти и ответственности, никаких врагов и планов. В тёмном пустом дворе остаются только двое идиотов, у которых вдруг срывает предохранитель и детство кусает за жопу. Они бегают по детской площадке как дурные, прячась за горками и качелями и используя их в качестве дополнительной обороны. Антон скользит, матерится, и его смех срывается на крик, когда в него летит огромный пушистый ком, попадая куда-то в вовремя подставленную спину. После он уже сам метит снежком в Арсения, но промахивается, и оба начинают смеяться, снова разбегаясь кто куда, чтобы подготовить идеальное нападение.       Каждая снежинка, попадающая на их лица, кажется волшебной. Она тает на коже, оставляя крошечные ожоги от холода, и это только добавляет яркости ощущениям, напоминая о том времени, когда зима ещё пахла чудесами, мечтами и чем-то родным и уютным, тем, что наполняло душу согревающим светом надежды.       Они вдвоём теряются во времени и во всё усиливающемся снеге, в пелене которого возможно различить лишь их подвижные силуэты, и в котором есть только смех и мгновенное хрупкое счастье. Местный район больше не отпугивает своей безлюдностью и тишиной, старыми ржавыми лавками и покосившимися беседками. Он словно специально ждал того дня, когда сможет скрыть две потерявшиеся во тьме души под своими фонарями и дать им тот самый необходимый момент свободы, когда больше ничего не важно. Где в этом снежном хаосе, среди криков, визга и хохота, смогут исчезнуть все роли, все тени прошлого, где всё растворится, оставляя только двух людей, снова ставших детьми. Детьми, которым удалось на миг вырваться из собственной жизни и ощутить, что значит быть просто живыми, дышать полной грудью и смеяться так громко, что горло начинает саднить. В этом угрюмом дворе теперь есть просто два безумца, пойманные мгновением, которое, возможно, никогда больше не повторится, но которое уже вросло в кости и в память, как чистое, настоящее счастье.       Арсений, забыв обо всём на свете, мокрый от макушки до ботинок, со съехавшей с одного плеча курткой, красный и взъерошенный, сметает снег озябшими руками, а потом вдруг срывается с места и с визгом убегает от неожиданно появившегося из-за дерева Антона. Он бросает свой снежок наугад, никуда не попадая, однако на него самого тоже не спешит обрушиваться гора снега. На него налетает что-то другое: разгорячённое тело, которое догоняет его, обхватывает за торс и, оторвав от земли, начинает кружить вокруг своей оси. Арсений весело и уже совсем обессиленно хохочет, болтает ногами и, захлёбываясь ворохом эмоций, молит отпустить его, иначе у него от смеха лопнет живот. Антон мгновенно слушается и разжимает объятия, правда, совсем не так, как он того ждал: бросает его прямиком в девственно чистый сугроб. — Сучара! — выкрикивает Арсений, повязнув в нём почти по самый нос и начав по-ежиному отфыркиваться, чем сильно веселит запыхавшегося и скрючившегося в три погибели Антона, который наблюдает за ним сверху вниз с неподдельным умилением.       Арсений полностью очищает лицо и, совершенно выдохшись, не предпринимает больше никаких попыток сопротивляться. Голова кружится от бурного веселья, горло дерёт от холодного воздуха и криков, а сердце до сих пор пытается отдышаться от бега. Сил хватает лишь на то, чтобы раскинуть руки и ноги и начать двигать ими туда-сюда, воссоздавая снежного ангелочка, а ещё улыбчиво смотреть в зелёные глаза, тая под их светом и теплом. В чужом взгляде больше нет власти или деловых распоряжений, только безраздельное внимание и реакция на это маленькое озорство, чистая, как первый снег под ногами. Арсений жадно ловит эти секунды, как можно было бы поймать солнечный луч зимой, собирает их в одно целое, дышит ими вместо воздуха. Они быстрые, хрупкие, а оттого невероятно бесценные, и он старается запечатлеть их в своей памяти на ближайшую бесконечность.       Несмотря на все страхи и мрак, что уже нависает иссиня-чёрной штормовой тучей впереди, в грудной клетке всё равно давит беспощадное нечто, невесомая окрылённость и приторная патока нежных чувств, расплываясь лавиной эмоций и погребая под собой. Арсений никогда ещё не ощущал себя таким свободным и живым, таким лёгким и находящимся в правильном месте.

— Смотри, твоё любимое.       Арсений поднимает глаза вверх на фонарь вслед за Антоном и невольно замирает от вида того, как красиво зимняя ночь окутывает двор, как подыгрывает им, как буквально дышит с ними в унисон. Снег с чёрного-чёрного неба падает так медленно и плавно, словно кто-то сверху осторожно встряхивает огромную перьевую подушку прямо на них. Каждый всполох света, каждый луч от фонаря цепляется за пролетающие снежинки, и они с готовностью вспыхивают едва заметным серебром, золотом, перламутром, как маленькие блёстки, которые живут совсем немного, но успевают стать чем-то большим, чем просто кристаллом льда на промёрзлой серой земле. Снежинки летят, сияют, неторопливо и гордо, как крошечные звёздочки, оторвавшиеся от неба, плывут, кружат в густом, неподвижном воздухе, меняют курс от едва уловимого движения ветра, сталкиваются между собой и иногда зависают в пространстве, словно бы передумывая падать.       Снег под фонарями всегда падает особо красиво, и это действительно одно из любимых зрелищ Арсения, на которое он может смотреть часами, как некоторые люди на огонь. Он безотрывно наблюдает, как один из фонарных столбов, тот, что прямо над ним, роится в белой муке, словно в тысяче жемчужных мотыльков, создавая вокруг себя светящийся золотой ореол.       Антон первым отмирает от этой живописной картины и прерывисто вздыхает, ёжась от мороза, накинувшегося на его вспотевшее распаренное тело. — Вставай, жопу отморозишь, — он смело протягивает руку Арсению, со смешинками глядя на его засыпанное снегом лицо. У него самого дыхание всё ещё тяжёлое и клубами выходит изо рта, волосы вьются мокрыми кольцами и несколько прядей висят на лбу, щёки и нос ярко-красные, а дублёнка вся в разводах снега и пятнах от него же, словно на него в один момент свалились все московские осадки.       Арсений нехотя отлипает от фонаря и тихо смеётся, представляя, насколько нелепо они оба сейчас выглядят. Вот только он-то поедет к себе домой, отогреваться, а как Антон будет объяснять свой вид перед парнями, оставшимися в кабинете, — очень интересный вопрос. Он бы даже на это представление посмотрел. — Кому как не тебе беспокоиться о моей жопе, правильно? — подтрунивает Арсений и хватается за чужую руку, выползая из примятого собой же снега. — Фу, как пошло, — попрекает Антон, дёргая его на себя и окончательно ставя на ноги, после чего заботливо вместе с ним отряхивает нападавшие на его голову и куртку снежинки. — Но правда, твоя жопа по степени важности вне любой конкуренции.       Арсений щурится от беспрерывно летящего в глаза снега и беззвучно смеётся, накрывая чужие губы облаком густого пара сквозь белоснежную пушистую завесу. Он перестаёт бессмысленно пытаться очистить себя от холодных слипшихся комьев и просто застывает в белом безумии зимней ночи, жмурится и фыркает, позволяя Антону упрямо ворошить рукой свои мокрые волосы и стряхивать неугомонные вновь нападавшие кучки с плеч, хотя у того на голове всё не многим лучше, если не ещё хуже. — Это ты так завуалированно признался в любви к моей жопе? — весело усмехается Арсений. — Это я так завуалированно признался в любви к тебе, — вдруг тихо поправляет Антон.        Время резко тормозит, до этого летя на полном ходу.       Разряд тока мгновенно проносится по позвоночнику и ударяет в солнечное сплетение с такой сокрушающей силой, что одновременный взрыв тысячи сверхновых и близко не смог бы передать это чувство. Ни один кулак не выбил бы воздух из груди так, как сделал это Антон одной своей фразой.       Арсений поднимает на него ошарашенный взгляд, отшатывается назад и поражённо выпускает весь воздух из лёгких, который улетучивается вверх столбом седого пара. Время резко затормаживает свой бег, словно бы намертво замерзнув посреди непрерывного движения. Мир вокруг втягивает дыхание и не решается выдохнуть. Свет фонаря повисает в воздухе неподвижной золотой пылью, хлопья снега перестают кружить, будто кто-то нажал паузу у самого неба, и кажется, даже ночь становится тише и темнее, захлебнувшись неожиданными словами.       Арсений оторопело смотрит в чужое трогательно-взволнованное лицо, неосознанно следя за тем, как маленькие снежинки липнут к ресницам Антона и тут же тают, заставляя того часто-часто моргать.

Это

      Сердце делает один удар, а следующий возвращает слишком сильно, быстро, словно пробивая себе дорогу в чужие ладони.

я

      Кровь бьёт по вискам огненной пулей, заглушая всё вокруг и превращая звуки в смазанный неважный шум.

так

      Щёки вспыхивают, словно их обдало кипятком, а после самым жгучим морозом.

завуалированно

      Земля уходит из-под ног, превращаясь в вязкий дым, а ноги становятся легче клочка ваты.

признался

      Внутри словно безвозвратно сгорают органы и крошатся кости, делая тело мягкой, неспособной устоять плотью.

в

      К горлу поднимается дрожащий ком и не пропускает ни один звук наружу.

любви

      Кажется, весь свет двора собирается в его чистых голубых глазах, тонет в них и дотягивается своими лучами до самого мрачного дна.

к

      Нестерпимый жар растекается по коже, мгновенно заполняя всю пустоту.

тебе

      Мозг медленно складывает сказанное в единое целое и сам сгорает, сжигая все свои слаженные системы.       Арсений делает судорожный глубокий вдох, не переставая смотреть в лицо Антона, который смотрит на него в ответ выжидательно и даже немного загнанно, тревожно и растерянно, словно держит в руках все свои случайно раскрытые прямо посреди игры карты и теперь умоляет простить его за эту фатальную ошибку. Тот выглядит так, будто уже готов отступить, но всё же не делает ни одного шага назад, потому что ожидание ответа держит его крепче, чем любые цепи.       Арсений смотрит на него и чувствует, как изнутри поднимается волна чего-то светлого и хрупкого, нового, не испытываемого им никогда ранее. Нечто, что медленно, болезненно медленно, разворачивается, сотрясая все органы чувств и запрятанные в глубинах памяти эмоции. Хочется назвать это нечто особым, значимым, но это слишком простые слова. Он чувствует, как вниз по позвоночнику опускается ледяной порыв страха, а по рёбрам, наоборот, поднимается сжигающее всё на своём пути пламя желания. Словно две противоположные стихии внутри него столкнулись, не решая, что делать с прозвучавшим признанием. Внутри происходит гигантский взрыв, и от него вибрирует каждая клетка, что-то с оглушающим звуком меняет форму и сдвигается, освобождая место под искренние чужие слова, которые он ещё не успел до конца осознать.       Мир вокруг перестаёт быть миром. Он становится зыбкой белой пустыней, насыщенной пульсом, дыханием, отголоском чужих слов. Снежинки, фонари, улица — всё это растворяется в огромном тихом вакууме между ними, где сердце Арсения звучит так громко, что кажется, Антон должен, обязан его услышать.       Почему снег всё время так хочет меня с тобой свести?       Арсений отдирает себя от обездвиженных зелёных глаз, кажется, боящихся сделать хоть что-то, чтобы окончательно его не спугнуть, и опускает голову вниз, никак не в силах противостоять кончикам своих губ, которые разбегаются в смущённой улыбке. Он старается не выглядеть таким треснувшим пополам идиотом, сдерживает себя всеми силами, но рот словно бы перестаёт ему подчиняться и начинает жить своей свободной от предрассудков жизнью.       Арсений рвано вбирает воздух носом, прочищает горло и ведёт ботинком какие-то узоры по заснеженной дороге, не переставая всё так же глупо улыбаться. — Ты же понимаешь, что когда ты вернёшься, твоё «шёл, шёл и внезапно упал в сугроб» вряд ли прокатит? — хрипло спрашивает он и не поднимает головы, потому что и так чувствует, как безотрывно наблюдают за ними чужие потеплевшие и уже не такие напуганные глаза. — Скажу, что попал в свирепую снежную бурю, и она абсолютно безжалостно прошлась по мне, не оставив ни одного живого места, — голос Антона невозможно мягок, но тем не менее в нём ощущается незыблемая серьёзность, заставляющая кожу вновь покрыться мурашками.       Арсений улыбается ещё шире, поджимает губы, сдерживая этот порыв, и мотает головой, прикрывая глаза. — Ты просто изверг. Перестань, — отчаянным шёпотом просит он, поднимая горящее лицо к небу и подставляя его холодным хлопьям снега.       Антон его просто уничтожил, разбил на мелкие частички, собрал их в ладони и спрятал в своей груди, и как он теперь должен существовать дальше?       Арсения почти трясёт от противоречивых чувств, но, несмотря на это, губы невозможно свести в нормальное положение ни на одну секунду, пока всё тело вдруг не простреливает головокружительным неожиданным осознанием. Он распахивает глаза, ощущая, как огненные вспышки в животе окончательно перерастают в пожар, но теперь уже вовсе не от чувственной светлой радости, нет. Это полыхающее безобразие внутри намного слаще и приятнее всего на свете. Оно знакомое и всегда желанное, и является тем, ради чего стоит рисковать.       Арсений находит бледное лицо Антона, который не переставая кусает свои губы, и, усмехнувшись хитро, делает осторожный шаг к нему. — Вот это смелость, — выдыхает он ему в губы, проводя кончиками пальцев по его лбу и убирая налипшие прядки. — Ничего подобного, — Антон шмыгает носом и опускает глаза вниз, почему-то за секунду весь сдуваясь, робея и не решаясь смотреть прямо на него.       За этим его видом очень забавно наблюдать. Арсений ласково ведёт костяшками по контуру его лица, нежно обводит скулы, оставляя ощущение холодной гладкой кожи под подушечками своих пальцев, трепетно ползёт по его линии челюсти, заставляя память сохранить каждый её изгиб, и вдруг властно обхватывает подбородок, вынуждая Антона рвано выдохнуть и послушно поднять голову. — Не бойся. И услышь меня правильно, — в его тембре перекатывается что-то бархатное, нервное и слегка хрипящее, а каждое слово тянется мягко, но с ощутимой тяжестью, умея удерживать внимание так же цепко, как сейчас его пальцы держат чужой подбородок. — Это не первое признание в любви, которое я слышу, — он специально делает паузу и с игривой внимательностью смотрит в помрачневшие глаза Антона, в которых загорается редкий оттенок доверия и опасности, от которого одновременно хочется и отступить, и прильнуть ближе. Арсений выбирает второе и наклоняется к его уху. — Но ты, пожалуй, станешь тем единственным человеком, на признание которого я отвечу, — он бросает это обжигающим шёпотом и отчаянно целует его в горячую щеку, вкладывая в это продолжительное касание все свои чувства.       Арсений не хочет загадывать, но уверен, что впереди их ждёт сложный, тернистый путь, как бы он ни надеялся на обратное. Поэтому в этом поцелуе он заранее просит прощения за каждое своё будущее решение, которое упадёт между ними осколками стекла. В нём он благодарит за тот свирепый огонь уверенности, что теперь поселился у него прямо посреди сердца и не позволит остановиться, потерявшись в сомнениях. И в нём же он даёт стальное, необратимое обещание, что, когда буря утихнет, он обязательно вернётся и соберёт всё разрушенное вновь, если всё же ему придётся что-то разрушить.       Арсений отпускает чужой подбородок, слегка пренебрежительно дёрнув его в сторону, и обходит остолбеневшего Антона стороной, чуть задев его плечом. А выезжая с рёвом мотора со двора, он видит, как тот продолжает стоять в той же позе, в которой он его и оставил.       Насмешливо хмыкнув, Арсений думает, что не станет проигрывать даже чёртовой любви.       Антон проговорился глупо и совершенно не вовремя, возможно, сам того не желая. Арсений ни за что так опрометчиво не сдал бы собственное сердце, но не ответить на спонтанное признание всё же не мог себе позволить.       Уж слишком хорошо оно сделало его ледяной душе.       Снег больше не идёт. Ночь стала обыкновенной зимней ночью, словно Золушка после двенадцати, вернувшаяся домой в свою жалкую подсобку, и ничего вокруг не напоминает о том заснеженном чарующем вакууме, что поглотил их обоих.       Арсений едет домой и старается сконцентрироваться на новом плане, дальнейших действиях, забитой машинами дороге, мигающих светофорах и заторможенных пешеходах — да хоть на чём-то, но шальные мысли всё равно вновь и вновь возвращают его на тридцать минут назад, туда, где шёл снег и где было слишком тепло под светом чужих глаз. Руки до сих пор чуть подрагивают от игры в снежки, а голова гудит, но приятно, и скорее от переизбытка веселья и кислорода, чем от усталости. Только на половине пути, остановившись перед перекрёстком, Арсений понимает, что сидит с той же сладостной улыбкой на всё лицо. Однако она совсем не мягкая и по-нищенски робкая, как может показаться на первый взгляд, и не имеет ничего общего с той приторной нежностью, которой обычно болеют влюбленные бедолажки. В ней жгучее, ядовитое самодовольство смешивается с горячим, почти звериным удовлетворением, потому что пока все вокруг его ненавидят, хотят убить и считают последним ублюдком,       Антон — любит.       Весь преступный мир хочет начать на него охоту, уничтожить. Желает истребить, как ночь последний луч света. Вынюхивает его следы, чтобы разорвать на куски, но так забавно получилось, что их жестокий авторитет прямо в этот момент твёрдо стоит на его стороне.       Антон Шастун теперь всецело принадлежит лишь ему одному.       Эта мысль наполняет таким глубоким диким превосходством, что дыхание сбивается от чистейшего, почти детского восторга.       Грубый лидер тьмы       влюбился в       ледяного предвестника смерти.       Где-то в груди пульсирует победное торжество, непревзойдённое ликование, такое сильное, что Арсений почти смеётся. Он выиграл эту схватку с тёмным миром, отчего изнутри поднимается сладкая, злая гордость. Они решительно объявили ему войну, но не рассчитали, что их самый опасный генерал уже играет по его правилам.       Арсений не перестаёт довольно и хищно улыбаться ярким огням вражеского города, словно напрямую лицам всех своих недоброжелателей, а в груди у него всё трясёт от эйфории, и не только из-за метафоричной победы над остальными, но и над самим Антоном тоже.       С самых первых встреч тот смотрел на него как на мину под ногами, как на собственную гибель и место, куда ни под каким предлогом лучше не соваться, и, чёрт, как же это до одури приятно — понимать, что такой человек сдался первым, что не смог удержать в себе нежные чувства.       Есть что-то невероятно красивое в том, что самый опасный, самый расчётливый, самый принципиальный — не выдержал.       Арсений высокомерно растягивает кончики губ, остро ухмыляясь.       И всё же... Он ведь знал, что сможет его сломать. Знал, что этот хмурый бандит, который обычно выглядит как воплощение каменного монумента, рано или поздно треснет именно в его руках, но несмотря на это, чужое признание всё равно на полном ходу влетело в него чередой безжалостных истребителей.       Потому что это было слишком.       Слишком внезапно, искренне, слишком честно и слишком беззащитно. И Арсений, со своей вечной броней высокомерия, оказался абсолютно не готов к тому, что внутри начнёт таять и растекаться что-то тяжёлое и старое, словно расплавленный свинец.       В этот раз победа пахнет вовсе не кровью и металлом, а хлопьями снега, фонарным светом, смехом и чем-то... отдалённо похожим на безграничное счастье, которое уже ни за что не выкинуть из головы.       Арсений глубоко вдыхает, позволяя себе в последний раз в полной мере прочувствовать, как внутри расплавляется всё, что только может расплавиться, и как этот жидкий огонь течёт по позвоночнику вниз, оставляя после себя лёгкую дрожь. Он заворачивает к себе во двор, паркуется на свободном месте и, заглушив двигатель, откидывается на спинку кресла, собираясь с мыслями.       Чувства чувствами, как и самобахвальство, но времени у него мало. Точнее, времени у него нет вообще. Ему прямо сейчас нужен план. Ему нужно самое настоящее чудо, чтобы хотя бы попытаться сохранить всё то, что у них с Антоном появилось.       По дороге, между сердечными метаниями, он прикинул один вариант, который вполне себе может прокатить. Выработанная Шастуном стратегия сама по себе очень хороша, но он думает, что будет неплохо немного перетасовать карты. Что, если он будет работать не на самого Антона, а на какого-нибудь другого сильного лидера из его союза? Например, на Масленникова? Тот тоже сможет «прижать его своим авторитетом», но зато рисков в таком случае будет меньше, как и ответственности, потому что Дима не настолько крупный игрок.       Эта идея кажется совершенно логичной и дееспособной, однако когда он то же самое пишет в чат с Антоном, тот отвечает категоричным и коротким «Нет». Антон(мой)

28 декабря

Почему?

Вы разве не друзья?

21:17

Ну не знаю 21:19 Меня, например, он не кружит в объятиях при каждой встрече 21:22 — Блять, — шепчет Арсений, закатывая глаза и откидываясь на спинку кресла, — чёртов собственник. Антон(мой)

Значит, найди мне

кого-то другого, на

кого я смогу работать,

к кому ты не будешь

ревновать и кто сможет

прижать меня своим

авторитетом

21:25

Во-первых, я не ревную 21:26 Во-вторых, перестань повторять эту глупую фразу, а в-третьих, мой авторитет тебя, значит, не устраивает, а под чужой ты готов лечь? 21:28

Мы, кажется,

уже это обсуждали

21:30

Масленников же натурал

стопроцентный, чего ты

так переживаешь?

21.33

Я не переживаю! 21:33       Арсений скептично приподнимает бровь, смотря в экран, где уже через мгновение приходит новое сообщение, заставляя его засмеяться в голос и слегка смутиться.       «С него станется поверить в обратное рядом с тобой», — пишет Антон, и в голове тут же всплывает его возможный вид при отправке этого смс. Наверняка, бухтящий себе под нос и недовольный.       Арсений хочет было напечатать какой-нибудь дразнящий ответ, но замечает, как на панели уведомлений всплывает знаковый чёрный кружок, и его пальцы тут же каменеют над клавиатурой, так и не нажав ни на одну букву. Он протяжно выпускает весь воздух из лёгких и пару минут просто глупо моргает, стараясь утихомирить разбушевавшееся сердце.       Призраки готовы к диалогу.       Они готовы дать ответ.       Арсений прижимается лбом к рулю и закрывает глаза, считая до десяти. Дышит медленно, словно любое лишнее движение способно задеть прошлое, разбудить его, выпустить наружу, и тогда оно придёт не просто постучать, а вышибить двери вместе с его костями.       От того, что узнали призраки, зависит слишком много.       Он не пытается сейчас додумать, что там, не пытается предугадать заранее, он всего лишь хочет, чтобы прошлое осталось в прошлом и не воскресло, похоронив его. Он надеется, что все его плохие мысли и самые ужасные сценарии — выдумка. Надеется, что в этот раз чутьё его подвело, и ему даже не будет обидно, если он ошибся во всех своих подозрениях. Однако что-то внутри твердит, что всё не может быть так просто. Не бывает у людей вроде него счастливых финалов без обратной стороны медали. Если уж судьба даёт шанс, она потом обязательно выставит счёт — в его случае так было всегда. Антон признался ему в любви — баланс нарушен, и этот пробел неизбежно должен чем-то заполниться, обязан вырвать его из сладостных мечтаний.       Теперь жизнь вывернет ему позвоночник наизнанку только за то, что он рискнул хотя бы допустить мысль, что в этот раз всё будет иначе.       Арсений мысленно произносит «десять», запирает на крепкий замок всё, что подарила ему эта волшебная ночь, и выходит из машины, стараясь растерять внутреннее тепло и трепет по дороге до квартиры.       Воздух вокруг кажется ему туманным, заторможенным и противно спокойным. Во дворе никого нет. Даже окна горят как-то безжизненно, тусклыми жёлтыми дырами, и кажется, словно все покинули это место, ощутив приближающуюся грозу. Телефон крутится в его пальцах автоматически, как игрушка. Кажется, Антон ему что-то написал, но Арсений не может вылезти из своих тяжёлых мыслей.       До дверей квартиры он добирается, не замечая ни лифта, ни коридора, ни собственных шагов. Всё вокруг будто пропускается через заслонку мутного стекла, за которым не видно ничего, кроме искажённых теней. Везде по-прежнему слишком тихо. Неприятно тихо. Как всегда бывает перед самым штормом, когда время растягивается, а чернота над горизонтом сгущается с каждой секундой, но почему-то продолжает висеть на месте — или так только мерещится до того момента, пока ты наконец не набираешься решимости, не поднимаешь голову и не понимаешь, что уже стоишь в самом её эпицентре.       Зайдя внутрь квартиры, Арсений небрежно сбрасывает ботинки у самого прохода и, всё так же не глядя ни на что вокруг, проходит в спальню, роняет куртку на пол и, сев на кровать, сразу же разблокировывает скрытый чат. Сердце мгновенно сжимается, хотя он уверяет себя, что надежда ещё не умерла, а перед глазами всплывают строки. Личность #1 *** Запуск протокола защиты номер один *** Данные о местонахождении *** Совпадений не обнаружено *** Проверка завершена *** Доступ разрешён Мы закончили. Всё оказалось куда проще, чем ты предполагал 00:01       «Подробнее», — Арсений непроизвольно закусывает губу, а его пальцы сильнее сжимают телефон, словно если в нём окажется что-то плохое, это запросто можно будет вытряхнуть и забыть. Ответ не заставляет себя долго ждать, и уже через пару секунд экран показывает пришедшее сообщение. Личность #1 *** Протокол защиты номер один Все покупатели убиты 00:02       «Это всё?» — Арсений не ведёт даже бровью, заставляя себя поверить, что это ещё ничего не значит. Однако мышцы на его лице всё равно становятся статичными и пугающе неподвижными.

Подними голову.

Личность #5 *** Запуск протокола защиты номер пять *** Данные о местонахождении *** Совпадений не обнаружено *** Проверка завершена *** Доступ разрешён Обижаешь. Есть фото человека, который их убил 00:03 Личность #5 *** Протокол защиты номер пять Он засветился на каждой камере рядом с местами преступления, и мы уверены, что сделал это специально. Возможно, хотел, чтобы ты увидел 00:04 Личность #5 *** Протокол защиты номер пять «Фото» 00:05       Арсений хмурится и растягивает пиксели, приближая лицо молодого светловолосого парня, своими точёными острыми чертами отдалённо кого-то напоминающего ему. Что-то в нём будто слишком знакомо, однако не настолько, чтобы назвать имя. «И всё ещё ничего не значит», — упрямо продолжает убеждать себя он.

Подними голову!

Личность #2 *** Запуск протокола защиты номер один *** Данные о местонахождении *** Совпадений не обнаружено *** Проверка завершена *** Доступ разрешён Знаешь его? 00:06

Личность #0

***Протокол защиты номер ноль

Нет

00:07

Личность #0

***Протокол защиты номер ноль

Мне нужно

его местоположение

00:08

Личность #5 *** Протокол защиты номер пять Последний раз был замечен в Москве 00:09 Личность #5 *** Протокол защиты номер пять Неделю назад камеры потеряли его след 00:10

Подними голову!!!

      «Связь с Тиной?» — Арсений злится на свой такой же злой напористый внутренний голос и зажмуривает глаза, понимая, что ответ на этот вопрос буквально разрежет его жизнь на до и после. Он старается запомнить себя таким, какой он есть сейчас, запомнить все то, что он испытывает, сохранить каждое ощущение и оставить тонкую незримую нить, которая поможет ему найти дорогу обратно.       Дорогу обратно к нему.       Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пусть всё будет не так, пусть хотя бы один раз в жизни всё будет хорошо.       Он перестаёт молиться и «поднимает» голову. Темнота кромешным маревом висит прямо над ним. Личность #1 *** Протокол защиты номер один Прямая 00:11       Арсений резко выдыхает, пошатывается в сторону, а его уши на какое-то время простреливает оглушающий шум, словно ему со всей силы врезали по затылку битой. Он смотрит на одно единственное слово в экране, и лёд сразу же растекается по его венам, заковывая сердце, замораживая всё внутри. Личность #2 *** Протокол защиты номер два «Фото» «Фото» «Фото» «Фото» «Фото» 00:12       На экране Канделаки и тот загадочный парень у её особняка, ресторанов, чужих резиденции. Камеры, ракурсы, таймкоды. На одной из фотографий с ней рядом мелькает Балабанов, Зайцев и остальные знакомые лица, партнёры проекта.       Фотографии сохраняются в галерею. Личность #1 *** Протокол защиты номер один Будут ещё указания? 00:13       Арсений не отвечает сразу. Он всё не может отвести взгляда от картинок, чувствуя, как вниз сползает что-то тяжёлое, ледяное, давно знакомое. Он даже не сразу понимает, что дышит ртом, будто воздух внезапно стал густым, как машинное масло. Всего пару мгновений назад он был живым человеком с теплом под кожей, а теперь изнутри слышится только треск льда, как на озере перед провалом, а над головой иссиня-чёрная бездна, не имеющая ни малейшего просвета.       Он и правда всё это время стоял в самом эпицентре бури, просто не находил сил, чтобы посмотреть наверх... Личность #2 *** Протокол защиты номер два Босс? 00:14

Личность #0

*** Протокол защиты номер ноль

Вы нужны мне в Москве

00:15

Личность #5 *** Протокол защиты номер пять Дай нам три дня 00:16 ***Завершение ***Запуск протокола очистки ***Обнуление системы ***Очистка завершена ***00:00       Арсений откидывает телефон за спину и накрывает лицо руками, сгибаясь пополам и протяжно взвывая. Безысходность растекается по сердцу, снова замуровывая его в свои оковы. Он ощущает, как старая внутренняя боль, страх и ответственность сливаются в одно бесформенное чувство угрозы, которое давит на грудь тоннами камней.       Зачем он только поверил... Зачем поверил, что всё может быть иначе? Зачем поддался этому чувству? Сейчас бы ему не было так невыносимо больно.       Надежда и правда умирает последней, но почему никто не сказал, что она забирает с собой и тебя.       Тишина в тёмной комнате становится осязаемой. Она обжимает грудную клетку, пока воздух не начинает резать горло. В груди поднимается не паника и даже не страх, там растёт нечто другое. Что-то, от чего Арсений бежал годами. Старый, мерзкий, ледяной инстинкт. Хищный. Беспощадный. Выдрессированный. Впаянный на клеточном уровне. Та часть его, которую он всё время отчаянно пытается заглушить. Однако в ней пока нет острой необходимости — жестокость ворона последнее, к чему он хочет вернуться, поэтому он сопротивляется. Он справится и без него.       Однако точно становится ясно одно: эта ночь — начало битвы, которую он чуть не проиграл, прячась за вечными оправданиями и страхами. С самого первого знака, с той картины в доме Балабанова ведь было понятно, что Александр вернулся. Арсений просто не позволял себе верить. Разрешил другим заглушить все свои сомнения, а теперь каждая клетка тела вспоминает то, что он столько лет давил, топтал и заставлял молчать.       Александр жив — и это полностью его вина.       Арсений медленно ложится на бок и заворачивается в одеяло, поджимая колени к животу. Ему слишком больно. Он больше не хочет ничего чувствовать, осознавать, вспоминать, что ещё упустил за время своей слепоты. Голова касается подушки, и почти в ту же секунду, как он прикрывает невыносимо тяжёлые веки, он проваливается в усталое забытье — мучительное и безликое.       Утро медленно и лениво ползёт по пустому подъезду густым тягучим светом, который скользит по лестницам и перилам, оставляя за собой холодные блики на бетонных стенах. Шум уже проснувшейся улицы проникает отовсюду, растекаясь по коридору в виде сигнализации машин, лая собак и едва слышимых ворчаний соседей.       Алекс делает шаг назад, когда щёлкает дверной замок и перед ним появляется хозяин квартиры, явно не обрадованный внезапным визитом. — Доброе утречко, — здоровается Гальцев и бесцеремонно протискивается внутрь, так и не дождавшись разрешения войти.       Арсений стоит босиком, в тёмных штанах и старой растянутой толстовке. На лице у него ни грамма удивления, радости или раздражения, только пустой, тяжёлый взгляд, потому что гостей он не ждал. Он захлопывает дверь и разворачивается, устало вздыхая. — Ты чего здесь? — Есть новости, — Алекс осматривает чистый лаконичный коридор оценивающим взглядом, никуда не торопясь. — Как поживаешь вообще? Давненько не виделись. Я даже почти про тебя забыл. — Тебе снова не терпится стать моей нянькой? — Упаси Господь!!! — Алекс смешно кривится и машет руками. — Лучше сразу застрели меня.       Арсений еле заметно усмехается, хотя даже пошевелить кончиками губ для него непосильная задача, и шаркает в гостевую комнату, садясь напротив вновь разукрашенной стены. У него нет ни сил, ни желания огрызаться с младшим Галецевым, а времена, когда тот, несмотря на все своё раздражение и возражение, был вынужден всё время находиться рядом и следить за каждым его шагом по поручению Юрия Николаевича, который сам не мог покидать Россию надлого, но и оставлять его одного в Америке тоже не мог, уже давно прошли. Арсений, конечно, очень Алексу благодарен, ведь без его надзора, хоть и выбитого из-под палки, он бы тогда и года не прожил, метаясь в своём отчаянии и безумном желании сдохнуть под первым мусорным баком, но это уже в прошлом, а он теперь мальчик самостоятельный, и курица-наседка ему больше не нужна. Тем более наседка из Алекса та ещё: вытягивая его из различных передряг, тот вечно неистово ворчал и яростно проклинал за свою проходящую молодость, обращался как с мешком картошки, не беря в расчёт его чувства и состояние, никогда не жалел и не сюсюкался. Только орал, возмущался и пыхтел, особенно когда приходилось слишком сильно марать руки, иногда даже об кого-то живого, или получать по морде, когда спровоцированные самим же Арсением потасовки получались особо крупные.       Целых восемь лет, пока Арсению не стало значительно лучше, Алекс самоотверженно, — не потому, что Гальцев пригрозил ему обрезать финансы на обучение в элитной академии Англии, — присматривал за ним. В каких только состояниях и фазах принятия трагедии тот его не видел, но всегда был рядом: иногда сутками молча сидел с ним вусмерть бухим на полу, смотрел в стену и следил, чтобы он не отбросил коньки, только наутро притворно сокрушаясь, что этого не произошло, а иногда чуть ли не вытряхивал из него органы и кости от злости на очередную безрассудную выходку, из-за которой ему приходилось срываться и нестись невесть куда посреди ночи. И пусть у них сложились сложные специфические отношения, слегка абьюзивные и едкие, Арсений ими очень сильно дорожит. — Батюшки святые, это ещё что за творчество? — Алекс проходит следом за ним в гостевую и недоумённо замирает перед белой стеной, расчерченной стрелками и линиями, соединяющимися в некоторых местах и пересекающимися на знакомых именах. — Пытаюсь придумать план, — поникнув, отвечает Арсений и укладывает руки на стеклянный столик, после на них же устраиваясь головой. Он проснулся не так давно, часа полтора до прихода Алекса, и, выпив только кружку кофе, сразу же принялся за поиски решения всех своих проблем. Вот только правда в том, что нависшие проблемы так просто не решить, и планировщик из него так себе. Он никогда не любил заморачиваться над планом, не задумывался над стратегиями и какими-то слишком далёкими ходами. Он любил действовать по ситуации, здесь и сейчас, потому что знал, что судьбе тоже нравится менять всё на ходу, поэтому импровизировать с ней, как носить запасной пистолет, — необходимый навык. Однако в этот раз, похоже, без дальновидности и чёткого порядка действий не обойтись. Слишком всё усложнилось и запуталось, и каждое необдуманное действие рискует сделать всё только хуже. — Я так понимаю, что ты уже знаешь, — Алекс, закинув руки в белые прямые штаны и подойдя вплотную к стене, внимательно вглядывается в написанные имена. — Знаю о чём? — Арсений переводит на него совершенно тусклый, апатичный взгляд. Ничего поделать с собой он не может. Слишком сильно страдает. Ему нужна сейчас твёрдость и чёткость мыслей, но всё, о чём он может думать или стараться не думать вообще, это Антон. Тот слишком глубоко проник и не отпускает, не даёт выкарабкаться из своих зелёных глаз, в мягкость которых снова хочется провалиться и больше не выходить на связь с внешним миром, зарыться в шёлковую траву и не просыпаться от этого чудного сна никогда.       Арсений почти презирает это глупое чувство, в котором безбожно застрял, не в силах ни податься вперёд, чтобы окончательно выбраться, ни уйти вниз, чтобы так же окончательно встрять. Только мечется в своей неопределённости и страхе принять важное решение. А он ведь обещал, что защитит Антона в ответ, что тоже о нём позаботится. Тогда, правда, ещё не знал как, а теперь, понимая, боится, что не сможет, что не найдёт в себе силы, что позволит остаться, что не сможет оттолкнуть...       Арсений не замечает, как перед его лицом повисает включённый айфон Алекса, на экране которого красуется фотография какого-то клочка бумаги с пафосной надписью. — Что это? — спрашивает он, фокусируя взгляд на изображении и приподнимая голову. — То, о чём ты должен знать, — спокойно произносит Алекс, отдавая свой телефон ему в руки. — Позавчера к дяде приходил твой Антон. Я случайно подслушал их разговор... Ну ладно, не так уж и случайно. Короче, не суть. Он принёс вот эту бумажку. Как я понял из его рассказа, у вас тут было весело позапрошлой ночью. Тридцать три лилии и... — Тридцать три? — Арсений поднимает на него хмурый взгляд, чувствуя, как внутри всё начинает колотить от злости. — Ну да, — Алекс пожимает плечами, — Антон спрашивал, может ли это что-то значить. И бумажку он эту нашёл на одной из лилий.       Арсений оставляет телефон на столе и подрывается с места, отходя к окну. — Блять, — сердито выругивается он, шумно дыша и не зная, куда деть себя от негодования.       Как Антон мог не сказать ему об этом?! Как мог промолчать и пойти к Гальцеву вместо того, чтобы обсудить это с ним?! Как мог взять на себя ответственность за такую важную деталь и скрыть её?! Кто вообще, твою мать, дал ему право считать, что он может так поступить?! — Слушай, давай ты потом побесишься, порешаешь там свою личную трагедию и откусишь кому-то конкретному голову за неё, а сейчас выслушаешь меня, — голос Алекса становится предельно собран и серьёзен, а Арсений утыкается лбом в окно, прикрывая глаза, и даёт понять, что готов слушать. — Я тебе об этой записке рассказываю не по доброте душевной и не потому, что я такой из себя честный, но если она значит, что этот твой киборг-убийца и правда здесь, то я не хочу, чтобы дядя вмешивался. Не хочу, чтобы ставил себя под удар вместе со всей моей семьёй. Они с Антоном решили, что ты не справишься с эмоциями, сделаешь поспешные выводы и начнёшь искать виноватых, убивать всех подряд, усугублять ситуацию. Однако лично я думаю, что ты должен об этом знать и должен с ним разобраться, и если ради этого придётся кого-то убить, что ж, так тому и быть. Ты единственный, кто сможет это сделать. И раз уж ты так отчаянно хочешь уничтожить проект, то постарайся убрать этого кибер-Сашу с дороги до того, как он уберёт всех нас, ладно? — Алекс на пару секунд замолкает, а потом ворчит предупреждающе: — И не заставляй меня жалеть о том, что я тебе рассказал. Серьёзно. Если после моих слов ты скатишься в бездну сумасшедшего отчаяния снова, я очень сильно разочаруюсь в тебе. И в себе. Что доверился тебе. А ещё дядя меня за это точно убьёт, так что даже не вздумай! — Спасибо за информацию, — глухо хрипит Арсений, став ровно и опустив невидящий взгляд на подоконник. В чём-то они все даже правы насчёт него: в отчаяние хочется не просто скатиться, а разогнаться, соскочить с тормозов и рухнуть туда с размаху, без попыток сгладить падение.       В отчаянии даже есть какой-то соблазн. Не просто отпустить контроль, а вывернуть его наизнанку, как старую рубаху, и наконец перестать быть тем, кто вынужден собирать себя из осколков, только чтобы отомстить, спасти, предупредить, остаться рядом, дать другим избежать боли от своей утраты. Там, внизу, нет ни ожиданий, ни обязательств. Там можно позволить себе быть сломленным. Там у Арсения никто не потребует объяснить, почему он дрожит, почему не спит, почему его сердце стучит предательски громко. Там не надо будет доказывать, что он живет, справляется, принимает вызовы от судьбы. Там ему достаточно просто признать, что в этот раз его действительно ударили слишком сильно, и он больше не вывезет. И самое страшное не то, что Арсению действительно хочется это сделать. Страшнее понимать, что впервые за долгое время падение кажется ему куда честнее и правильнее, чем попытка снова подняться и сделать вид, что он сможет выдержать ещё пару ударов и нанести ответный.       Арсений не уверен, что разбитые когда-то кости срослись достаточно, чтобы снова ударить в стальную челюсть.       Ему так сильно, безумно хочется сдаться, не сопротивляться...       Он почти принимает эту слабость, почти разрешает себе опуститься на колени... Почти...

— Уни... чтожь проект, — Влад опускается на колени, захлёбываясь кровью, непрерывными струйками вытекающей из его рта, и не даёт вырвать кинжал из своей груди, крепко держа железную рукоятку холодными пальцами и глубже вонзая лезвие в свою плоть. — Не дай им заб... рать его. Арс, ты ни в чём... — ему становится всё труднее говорить, а хриплый надсадный кашель разрывает лёгкие, но он всё же произносит на одном издыхании, боясь не успеть: — не виноват.

Это последнее, что он говорит, падая на залитый кровью пол.

      Память рвёт изнутри.       Арсений вздрагивает, резко отшатывается от окна и сжимает глаза до белых мушек, ненавидя себя за свою трусость и мгновение слабости. Воздух в лёгких становится колючим и удушающим, руки немеют, сжимаются в кулаки, а в груди поднимается злое, острое, бескомпромиссное понимание: они все погибли не для того, чтобы он сейчас так жалко сдался.       Пока он жив — он ни за что не отступит. — Что ты будешь делать? — как бы между прочим интересуется Алекс, привлекая к себе внимание. — Работать над планом, — Арсений разворачивается от окна и подходит к стене, впиваясь в неё ненавидящим взглядом.       Алекс кивает, становится рядом и тоже рассматривает наброски. — Я попытаюсь как-то остановить дядю, чтобы он не лез, — задумчиво говорит он, бегая от одной линии к другой. — Не говори ему, что ты мне обо всём рассказал. — Я не идиот, Попов, — упрекает Алекс и тыкает в криво написанное «Шастун», от которого идут три стрелки вверх к Чёрному хутору, Чепурченко и Гальцеву, и три вниз к наёмникам, Русиянову и... — Стоп... Это... Я всё правильно понимаю? — он недоуменно смотрит на третью линию, которая заканчивается на выведенном чёрным мелом «Я». — Это просто наброски, — стушёвано отмахивается Арсений, уставившись туда же со сложной болезненной эмоцией на лице. — Это безумство какое-то, — поражённо отвечает Алекс. — Даже для такого психа, как ты, это слишком. Почему ты вообще просто не попросишь помощи у своего покровителя?       Арсений поворачивает к нему голову, а в его мрачном взгляде еле-еле мелькает знак вопроса. — У Шастуна, — Алекс тыкает пальцем в стену, где красуется имя того, и закатывает глаза, — у тебя их много как будто бы. Вчера дядя спросил у него, сможет ли он тебе чем-то помочь. Ну, со слухами, навешанными на тебя, и он сказал, что собирается взять тебя в свою банду. Мне кажется, что это вполне себе дельное решение, разве нет? — Я думал об этом, — Арсений снова уводит взгляд на стену и засовывает руки в карманы домашних штанов. — И? — Если я позволю ему вмешаться, он будет первым, по кому ударит Александр. Я уверен, что он уже давно следит за мной и заметил... всё, что между нами.       «Заметил, что он стал моей главной слабостью» — самое важное Арсений не договаривает, опустив потухший взгляд вниз. — Думаешь, он дотянется? Шастун твой высоко взлетел в последнее время... — задумчиво высказывает свои сомнения Алекс, продолжая высматривать что-то в стене. — Он начнёт с низов, — апатичным голосом отвечает Арсений, — с его приближённых. С друзей, с матери. Со всех, до кого сможет достать. — С чего ты уверен, что он станет так заморачиваться, а не приложит все силы, чтобы сразу убить тебя? — всё ещё ставит под сомнение его умозаключения Алекс. — Потому что нас, блять, всех там так учили! — не выдерживает и прикрикивает Арсений, злясь, что ему приходится растолковывать такую очевидность. — Я не дам ему так просто избавиться от меня, поэтому в первую очередь он будет искать мои слабости. Будет использовать метод «Не можешь убить физически - убивай морально, пока не ослабишь настолько, чтобы убить физически». Этот же метод он будет использовать и на Антоне тоже, когда не сможет до него дотянуться. И ты же не думаешь, что в таком случае я смогу просто стоять и смотреть, как он одного за одним убивает его друзей? Или смотреть, как из-за этого страдает он сам?       Арсений не знает, зачем рассказывает об этом всём, зачем выворачивает душу наизнанку, но одному вариться с этими мыслями кажется ещё большим ужасом. Он доверяет Алексу больше, чем кому-либо на свете, отчасти из-за его безжалостной привычки говорить всё прямо в лоб. Знает, что тот будет держать язык за зубами, если надо, а ещё знает, что в любой ситуации тот окажется на его стороне, независимо от того, насколько она будет правильной. Слишком через многое прошли вместе, слишком много вместе хлебнули, чтобы отказаться друг от друга. — Поздравляю, ты в полной заднице, Арсений, — тёмные глаза Алекса темнеют ещё сильнее, а чёрные брови выстраиваются в хмурую гримасу, и это он ещё явно сдерживает свою мимику и тон голоса, стараясь не подать виду, как всё плохо на самом деле. Если бы не воспитание, кажется, он уже давно перешёл бы на крик и пинки по мебели. — Учитывая, что вопрос с наёмниками, Русияновым и прочими главарями вновь висит над тобой незакрытым, потому что пользоваться Шастуном в полезном смысле этого слова ты явно не планируешь, следуя из чего я бы посоветовал тебе валить из города, пока они все вместе не пришли за твоей недалёкой головой. Ну или в лес. В глушь куда-нибудь. Где тебя даже волки по запаху не найдут. — Никуда я не буду валить, блять! — упрямо рычит Арсений, складывая руки на груди и отходя в сторону. — Будешь ждать, пока за тобой придут? — поражённо увеличивает громкость Алекс. — Ты чё, совсем, что ли, жопой к миру повёрнутый? — Да! — отвечает пылко Арсений, будто это дурацкое детское согласие способно забетонировать реальность, и нервно ведёт плечами, косясь на охреневшее чужое лицо, застывшее в пространстве и моргающее раз через раз. Если уж Алекса это всё вывело на такие серьёзные эмоции, то ситуация реально патовая, потому что обычно, когда тот видит хоть какой-то выход из проблемы, он непробиваемо спокоен и насмешлив, а если не видит, то в таком же настроении пытается что-то придумать. Здесь же Гальцев-младший выключил даже своё извечное высокомерие и пренебрежение его персоной в принципе. — До свидания, — отмерев от неверящего оцепенения, отвечает ему язвительно Алекс и яростным широким шагом срывается в коридор. — Я на это добровольное жертвоприношение смотреть не собираюсь!!! — Я тебя и не заставляю!!! — почти истерично кричит ему вдогонку Арсений, немного падая духом от того, что даже этот придурок не видит просвета в сложившемся положении дел. Он отходит к дивану и обессиленно плюхается на него задницей, склоняясь корпусом вниз и накрывая голову руками. Ничего, один справится. — Дурка по тебе снова плачет! Звонила вчера, просила вернуть! — тем временем зло орёт Алекс из коридора, обуваясь. — А по тебе две! И иди нахуй! — у Арсения аж зубы скрипят от досады, но ответ больше получается отчаянным, чем ядовитым. Он и так себя морально извёл до изнеможения и не может позволить тратить силы на ещё более приёбнутых.       Дверь хлопает так оглушающе громко, что сотрясаются стеклопакеты и стены.       Арсений сжимает губы, считая до пяти. Он не верит, что Алекс просто взял и оставил его наедине со всем этим. Не может тот так жестоко поступить с ним. Только не сейчас. Невыносимый, язвительный, самовлюблённый гад, но который, к несчастью, слишком много лет подряд вытаскивал его из таких ситуаций, что любые ангелы устали бы намного раньше.       Не бросил тогда, не бросит и сейчас. По крайней мере, Арсений на это сильно надеется, потому что в том, что он придумал, ему позарез необходима его помощь.       Почти на шестой секунде, когда он уже успевает удивиться, в коридоре снова оглушительно громко хлопает дверь, а затем сразу же раздаётся яростное: — Пошёл ты!!! — не заходя в зал, но прекрасно зная, как сильно Арсений старается держать трескающееся от смеха лицо непроницаемым, бесится Алекс. — Я не для того столько лет вытаскивал твою гребанную задницу из другой задницы, чтобы какие-то пидорасы убили тебя сейчас, понятно?! Я иду делать себе блядское кофе, а ты чтоб поэтапно подготовил мне весь свой план самоубийцы! — Когда он шумно снимает верх и ботинки, его разгневанный топот удаляется вглубь кухни, где уже через мгновение шкафы хлопают, как барабаны, а он сам что-то бурчит, ворчит, ругается на кофемашину, на зерна, на свою добрую сострадательную душу и кусок бревна в чужой голове вместо мозгов.       Арсений всё-таки не сдерживает в себе нервного смеха, поднимая голову к потолку и потирая пальцами переносицу. — Чёртов придурок, — шепчет он, мотая головой и всё ещё слыша в другой комнате свирепый лязг посуды и добротные ругательства. На душе становится чуточку спокойнее и уже не так пессимистично. Хотя он бы никогда не признал это вслух. Как и Алекс бы никогда не признал, что иногда ставит его на ступень выше собственного эго. Они оба предпочли бы умереть, чем озвучить свою привязанность друг к другу. Хорошо, что иногда всё понятно и без слов.       Арсений стирает глупые меланхоличные мысли из головы, заставляя себя сосредоточиться. У него осталось слишком мало времени. Если ему нужен план, который действительно сотворит чудо и спасёт всех, кто ему дорог, то он должен вытряхнуть из себя всё, что может помешать его созданию: любовь, сомнения, страх, злость, обиду — ему нужна пустая обезличенная оболочка, жестокая и неумолимая, готовая подкинуть идеальное решение, безукоризненное, острое, как только что выкованный клинок.       Он делает глубокий вдох и закрывает глаза, как по щелчку пальцев включая режим, заданный много лет назад. Это не какой-то там инстинкт, не внезапное озарение, не медитация и транс, а выдрессированная глубинная реакция тела. То, чему его учили очень долго, методично и без жалости.       Сначала сознание заглушает звук.       Все внешние раздражители уходят под толщу невидимого бетона. Становятся лишь безликими отголосками реальности, к которой Арсений больше не обязан прислушиваться. Когда-то ему объясняли, что если он хочет выжить в хаосе, ему необходимо уметь абстрагироваться и самому научиться становиться мёртвой зоной — ничего не пропускающей в себя и не отдающей изнутри.       Следом постепенно гаснет тело.       Арсений словно выходит из него эфемерной субстанцией и останавливается напротив, просто наблюдая, не прислушиваясь и не стараясь сосредоточиться на ощущениях. Его учили останавливать собственные рефлексы, гасить импульсы на корню, замедлять сердце до состояния идеальной ровности. А самое главное — так его учили не чувствовать боли. Абстрагироваться от собственного тела, чтобы не принимать его слабость и хрупкость. Его учили становиться механизмом, что дышит, но не принадлежит собственному дыханию. Когда-то это казалось невыносимой пыткой. Теперь же — привычный, отточенный инструмент.       Затем выключается память.       Она просто уходит за кулисы. Все лица, имена, кровавые сцены, обещания, страдания — растворяются в слое, куда он не даёт себе доступа. Этому его обучали особенно долго: моменту, когда ты буквально усыпляешь воспоминания, отказываешься от самого себя и перестаёшь быть тем, кому можно сделать больно.       И только после всего этого приходит звенящая внутренняя тишина, не испытывающая никаких эмоций: ни сострадания, ни страха, ничего. Она не мистическая и не медитативная, а техничная, профессиональная и выточенная до совершенства. Это состояние не похоже на смерть, хотя в нём нет жизни. Не похоже на пустоту, хотя внутри ничего не болит, не рушится и не скорбит. Это сухой режим, выведенный ежедневными тренировками и практиками, закреплённый болью, отточенный необходимостью, где нет места самому Арсению как личности со всеми его вытекающими чувствами. Его научили гасить себя так, чтобы никакая память, никакое имя, никакая вина и боль не смогли дотянуться.       Он становится «выключенным» — так это назвали те, кто их обучал. И сейчас, уходя всё больше из реального мира, он даже не ощущает момента перехода. Просто в голове вдруг начинают вспыхивать выверенные идеи, начинают появляться возможности и чужие места уязвимости. Они всплывают одна за другой, переходят в схемы, в таблицы, в формулы победы.

      Арсений стоит на воображаемой шахматной доске, где холод скользит по позвоночнику, заставляя каждую клетку тела собраться в единый нервный узел. Перед ним Александр — угловатая тень, непроницаемый взгляд, сталь, которая ползёт по его венам вместо крови.       Тот думает, что самый умный, расчётливый, совершенный. Вот только он, похоже, совсем забыл, что их обоих создал один и тот же человек. Их обоих выращивали под одним и тем же углом жестокости, закалили одними и теми же методами, выбили равное количество крови, так что Арсений ещё посмотрит, над кем их создатель поиздевался постарался лучше.       Он вспоминает все подсказки, найденные за это время, и больше ничего не мешает мозгу сложить их воедино, потому что теперь в его холодном спокойствии не существует оттенков, только идеально обнулённый фон, на котором мысль проявляется без примесей боли и сомнений. И сейчас эти мысли видятся слишком чётко, как никогда раньше. Поначалу несвязанные вещи превращаются в очевидные, символы — в точные координаты, слова — в точку начала. Происходящее больше не галлюцинации и не хаос. Оно — таблица, схема, чёткая геометрия, написанная чужим языком, который Арсений наконец в силах прочитать.       Тридцать три лилии...       Тридцать три.       Александру в этом году исполнилось бы тридцать три...       Возраст Христа.

      «...и назову я день своего прихода Возрождением»...       Возродиться...       Воскреснуть...       Воскрешённый — рождённый вновь...       Он появится в Рождество.       Картина Иуды — семь смертных грехов и семь ключей...       Семь...       Православное Рождество — седьмого января.       «...потухнет солнце» и «...почернеет небо»...       И придёт он на закате.       Арсений резко распахивает глаза, вынырнув из бесчувственной бездны оцепенения, и подрывается с дивана, вновь оказываясь лицом к лицу со злополучной стеной и начальными набросками на ней.       Поначалу они действительно казались абсурдными, однако вектор выбран абсолютно правильно.       Если мир хочет сделать из него фигурку на чужой шахматной доске, единственный выход — стать тем, кто перевернёт не то что всю игру, а чёртову доску целиком.       Нужно мыслить шире...       Нужно мыслить так, чтобы никто даже не смог подумать, что такое возможно. И раз уж Александр уже всё просчитал, пользуясь предоставленным ему временем, необходимо лишить его пары переменных.       Необходимо создать ошибку в его слаженном алгоритме.       Проставив задачи и взяв в руки мел, Арсений начинает безошибочно и непрерывно чертить ещё одни линии вместо старых. Рука его двигается быстро, почти судорожно, но в этой суетливости есть хищная точность. Он не бегает по стене взглядом, не путается в стрелках, он видит на ней всё почти живыми картинками: фигуры, их падения, их предательства, их смерть.       Чёрный мел беспощадно царапает бетон. Порошок сыплется, оседает на пальцы, на кожу, на губы. Арсений стирает ладонью старые схемы, и туман пыли, взметнувшись, оседает на его одежду. Волосы, разметавшись по лицу, мешают, лезут в глаза. Он скидывает их резким движением головы, но не останавливается ни на мгновение, как будто может не успеть закончить и растерять весь запал.       Вскоре на белом бетонном холсте появляется новая таблица. На ней шестеро: он сам, Чепурченко, Антон, наёмники, Русиянов и Александр. В голове у Арсения крутится совершенно сумасшедший план, и в нём он должен обмануть даже самого себя... А также в нём он должен убедить Александра, что Антон не является его слабостью и обязан избавить себя от угрозы наёмников и Русиянова.       Арсений, почти как обезумевший в припадке, проводит стрелки между именами, пересекает линии, добавляет кружки, метки, подчёркивает опасности и возможности. Каждая ошибка должна быть просчитана, каждая переменная — учтена.       Как это сделать? Как заставить Александра развидеть в Антоне слабость?       Арсений, стряхнув пыль с ресниц тыльной стороной ладони и сжав заканчивающийся кусочек мела в чуть подрагивающих от напряжения пальцах, чертит ещё одну линию и плотно сжимает губы, не разрешая себе чувствовать.       Что если он сам обрушит кирпичные стены на себя? Что если первым ударит по своей слабости, лишив такой возможности других?       Нужно перевернуть всё так, чтобы Антон оказался врагом.       Как это сделать?       Он проводит стрелки между именами. Дыхание его сбивается, но вовсе не от усталости, а от ускорения мыслей. Он как будто пытается догнать собственный разум, который вот-вот вырвется вперёд и исчезнет.       Пошатнуть доверие Антона.       Как это сделать?       Ещё одна чёрная линия расцарапывает белоснежный бетон. Мел в руках совершенно не вовремя лопается, осыпаясь крошками на пол. Арсений, раздражённо выдохнув, берёт новый и, всего на мгновение замерев над собственным вычерченным именем, надавливает кончиком на стену и с особой злой силой ведёт третью стрелку вверх к «Шастун», ознаменовывая себя его врагом на этой мысленной доске наравне с Русияновым и наёмниками.       Предать его.       Он обводит это слово дважды и на секунду позволяет себе болезненно скривиться, несильно ударить кулаком по бетону и прислониться к нему лбом, шумно и жарко выдыхая. Ещё никогда стратегическая необходимость не стоила ему так дорого... Каждая линия на этом чёртовом бетоне — это шаг в его безжалостной логике, но за этой холодной поверхностью мигает понимание, что он отнимет часть его души. — Прости меня. Но ты сам просил придумать план, — страдальчески шепчет Арсений, смотря на любимое имя поломанным взглядом, после чего, не беря больше ни секунды передышки, его глаза снова возвращаются к деталям и наполняются сосредоточенным мраком.       Что насчёт Русиянова и наёмников?       Как сделать двух врагов своими союзниками?       Арсений не без отвращения обводит себя и их в один круг, сжав мел с такой силой, что ногти врезаются в чёрный известняк, кроша его на пол, а после от них он ведёт стрелку к союзу «Шастун» и «Чепурченко», объявляя их целями.       Верно. Нужно дать им общую цель.       Арсений опускается на колени, чтобы провести мелом ещё пару окончательных штрихов и добавить ключевые роли Кристины и Сергея в этой эпопее, после чего он отступает на шаг назад, тяжело дыша и осматривая своё творение со смертоносной решимостью в глазах.       Перед ним — решение. Блестящее, жестокое и точное. То самое решение, которое способно уничтожить целую вражескую доску. Этот хаос, этот сумасшедший план уберёт все его проблемы, и даже больше: Антон одновременно и избавится от двух недоброжелателей, и будет ненавидеть его за мнимое предательство; Александр поверит в истину этой ненависти и выберет другой путь влияния; Русиянов и наёмники проиграют из-за того, как ловко Арсений обведёт их вокруг пальца, дав им иллюзию того, что они смогут обойти Шастуна, а он сам в итоге лишится врагов в их лицах и останется с Александром один на один.       На бетоне всё выглядит почти просто. На деле... — Это бред какой-то, — подытоживает Алекс, скептично сложив руки на груди и внимательно его выслушав. — Ты же понимаешь, насколько это патологически больная конструкция? Твой план состоит в том, чтобы просто всех наебать. Ты хотя бы, не знаю, вписал бы вот тут, — он тыкает пальцем в пробел между кучей имён и стрелок, — заехать присмотреть себе место на кладбище, что ли. Было бы уже что-то близкое к реальности.       Арсений сжимает губы и молча смотрит на него. — Что? — трясёт головой Алекс, отходя от стены под его продолжительный выжигающий взгляд. — Я всего лишь выражаю обеспокоенность твоим психическим здоровьем. Мне всё это не нравится, если ты хочешь моего мнения, но раз психиатра вызывать уже поздно, я так и быть впишусь в... — он сконфуженно кривится, очерчивая пальцем бетон и запинаясь, не в силах подобрать слова, — ну в... в это... что-то. Если у тебя получится, клянусь, я даже встану перед тобой на колени. — Оп! Поймал на слове, — тут же реагирует Арсений, оживившись и уставившись на него удивительно воодушевленным взглядом. Даже тьма в его зрачке слегка притупляется, заинтересовавшись пари. — Господи... — Алекс устало трёт лицо, где-то растеряв весь свой язвительный запал, и выходит в коридор. — Никогда этого не произойдёт.       Он явно жалеет о том, что вообще пришёл и проторчал здесь два часа ради того, чтобы в конце увидеть больше сценарий к фантастической короткометражке, нежели реальность. — Повторишь ещё раз, чтобы я на диктофон записал? — притворно серьёзно отвечает Арсений и подходит к нему с телефоном. — Да иди ты! — отмахивается от него Алекс, наскоро напяливая ботинки и чуть ли не спринтом протискиваясь к двери. — Не, ну для закрепления сделки! — Ебанутый! Ты просто наглухо ебанутый! — Ну куда ты пошёл? Я ж ничего, я просто фиксирую условия! — Да отстань от меня, шизофреник чёртов! Иди лучше проверь пульс у своей кардиограммы безумия! — Ладно, запишу в заметки. Так... Алекс... Колени... Обещал! — Господи... За что мне это всё?       До Нового года один день.       Арсений, стоя на кухне у распахнутого окна с этой мыслью, медленно выпускает тонкую струйку дыма, что на секунду делает воздух плотнее, а затем растворяется, не оставляя и следа — в отличие от того, что остаётся внутри. Он не помнит, какая это сигарета по счёту. Может, третья, может, уже десятая. Он даже не скажет, сколько здесь стоит, наполняя грудь холодным воздухом и никотином. В какой-то момент в голове закончились все мысли и остался только вид тёмного двора перед глазами.       Тревога до сих пор висит в пространстве, напоминая о себе запахом мела и дрожащими пальцами, а всё, что воспринимает сердце — мелкие снежинки, вьющиеся под загоревшимися фонарями.       Арсению больно на них смотреть, но он не отворачивается и не уходит, добровольно добивая себя этими чувствами. Его почти скручивает пополам в желании вырвать из себя всё, что так рвётся и мечется в припадке отчаяния, а ещё невыносимо колет одна лишь мысль, что где-то на другом конце города на этот снег сейчас может так же смотреть и Антон.       О нём Арсений вообще старается не думать — не вывезет.       До Нового года один день...       Чудес не бывает.       Он механически стряхивает пепел вниз, тушит сигарету о подоконник, на который намело достаточно снега, и всё равно не двигается. Вечер, кажется, давно стал ночью, но он этого почти не заметил. В такие минуты тело и время расходятся: одно продолжает стоять, другое тихо идёт дальше.       В коридоре раздаётся ожидаемая звоночная трель.       Арсений смаргивает странную задумчивую заторможенность, закрывает окно и выкидывает истлевшую сигарету в мусорку, после чего идёт открывать друзьям.       Кристина и Сергей после всех приветствий, любезно усаженные на кухне, на его вопрос «Что там по Вере?», — хотя от неё уже ничего не осталось, — наперебой рассказывают ему о том, каким образом связаны между собой адреса, по которым появлялась Королёва. Показывают расшифровку и довольно оповещают, что с вероятностью девяносто процентов она имеет под собой дату и координаты: десятое января и какой-то странный лесничий дом далеко за МКАДом. Они проверили, пока что там пусто и никаких признаков человеческого пребывания.       Арсений их внимательно слушает, но мрачная меланхолия на его лице не остаётся незамеченной, а потому друзья, чуть ли не прижимая его к стене, заставляют объяснить своё упадническое настроение. — Как думаете, если бы мы с Шастуном были врагами, кто из нас бы выиграл?— вместо объяснений спрашивает Арсений и, стоя к плите задницей, отвлекается на телефон, неохотно открывая диалог с Антоном, в котором появилось плюс одно сообщение от вчерашнего «Только не зазнавайся там сильно».       Вспомни лучик — вот и солнце... Антон(мой)

29 декабря

Я закончил с делами, не хочешь встретиться? 21:12       Арсений думает, что хочет. Очень сильно хочет. Так сильно, что это почти физически больно. Но, заглушив лёгкий трепет, печатает другое: «Я не дома. Появились срочные дела, которые нужно уладить».       Он не замечает, как в это время Кристина и Сергей обеспокоенно переглядываются между собой, не понимая, чем вызван его странный вопрос. Антон(мой) Всё хорошо? 21:14       Арсений шумно выдыхает, чуть ли не возводя глаза к потолку, и именно после этих цифровых слов почему-то вспоминает, что всё ещё чертовски на него злится. Если бы не призраки и Алекс, он бы так и продолжил ходить в идиотах на радость Александру. Хотя, с другой стороны, он понемногу начинает понимать мотивацию Антона и его испуг. План, который он составил, действительно буквально рушит всё.       «Замечательно», — отправляет он в чат. — Это сложно так сразу сказать, — тем временем после некоего странного молчания наконец находит, что ответить Кристина, подозрительно смотря на его тяжело вздымающуюся грудную клетку, закусанные губы, нахмуренные брови и глаза, намертво впившиеся в экран. — Вы два разных типа угрозы. Антон как будто бы больше структурный, расчётливый, действует через своих людей, связи и давление властью. У него контроль, дисциплина и прокаченные мозги...       Звонок. Экран вспыхивает знакомым именем.       Арсений не берёт, сбрасывает. — ...да, но зато ты быстрый, непредсказуемый и физически опасный, — продолжает уже Серёжа, следя за его метаниями недоумённым взглядом. — Привык выживать в условиях, где решения приходится принимать за секунду. Тебя сложно прижать, потому что в большинстве своём ты не живёшь по правилам, которые можно просчитать и к которым все остальные привыкли...       «Я не могу говорить. Увидимся завтра в клубе», — быстро печатает Арсений, сжимая челюсти так сильно, что зубы скрипят, и начиная ходить взад-вперёд по кухне. Если для него уже это кажется невыносимой пыткой, то что он будет делать завтра, когда нужно будет смотреть в чужое лицо напрямую? — ...если столкнуть вас лоб в лоб, прямо здесь и сейчас, без подготовки, то ты, скорее всего, успеешь вмазать первым, — Серёжа, глядя на Кристину, качает головой в его сторону и выразительно дёргает бровями, — так как ты резкий и работаешь по инстинкту, но если дать время на подготовку, на продумывание ходов, на влияние... Антон размажет тебя так, что ты сам не поймёшь, на каком этапе проиграл. У него стратегическое мышление выше на голову. — Вы просто с моим ещё не сталкивались, — не отрывая напряжённых глаз от дисплея телефона и останавливаясь у окна, раздосадовано бухтит Арсений. Хоть бы он тоже никогда не сталкивался. Хоть бы не проверял, способен ли, хоть бы вообще не пытался, хоть бы, за неимением лучшего, доверился бы плану Антона и не мучился бы так сейчас, пытаясь безрезультатно абстрагироваться от него и своих чувств.       «Точно никаких проблем?» — обеспокоенно спрашивает айфон.       «В тебе. В тебе вся моя проблема», — горько думает Арсений, поражаясь чужой проницательности и тому, что Антон так хорошо успел его выучить, каким-то магическим образом понимая всё по бездушным буквам, но печатает:       «Всё в порядке, не волнуйся».       «Спокойной ночи».              И только когда отправляет, в тот же момент сокрушённо осознаёт, что не дописал в конце такое привычное им обоим «котёнок». Он даже хочет исправить этот глупый прокол, с концами выдающий его настроение, но на краю сообщения мгновенно появляются две синие галочки. — Чёрт, — еле слышно выругивается Арсений, прикрывая глаза. Теперь Антон точно останется с мыслью, что что-то произошло. — Лично я пока что не видела, чтобы ты руководствовался каким-то дальновидным расчётом ситуации. Сколько тебя знаю, твои решения всегда спонтанные, — Кристина встаёт со своего места и деловито подходит к нему со спины. — Так что я ставлю на то, что в прямом столкновении победишь ты, а в полноценной войне - Антон. Антон(мой) Ага, спасибо. Заебись спокойная ночь будет 21:25 — Всё понятно, — Арсений откладывает телефон в сторону экраном вниз ровно в тот момент, как Кристина оказывается слишком близко, и поворачивается к ней, успевая убрать с лица отравленное мученическое выражение человека, у которого раздавили все внутренности, и превратить его в отстранённо-невозмутимое. — У тебя что-то случилось? — Полтавская смотрит прямо в глаза своим фирменным длительным и убийственно глубоким взглядом, почти гипнотизируя.       Арсений, глядя в её строгое, считывающее каждую его эмоцию лицо в ответ, почему-то вспоминает их первую встречу...

Шесть лет назад.

Массачусетс. Бостон.

В маленьком городке у северного побережья Арсений оказался случайно, но случайность тогда была его единственной логикой. Всё было одно и то же, и чем мрачнее казалось место, где он находился, тем легче было дышать. Глостер был в этом плане превосходен. Он ничего не спрашивал, не давил любопытством, не пытался согреть. Унылые дома, ржавая гладь океана, бесконечный ветер, сжимающий кожу до костей — то, что надо для убитого тела, не жаждущего абсолютно ничего. Там всё выглядело так, будто мир решил отречься от здешних жизней, а они в ответ — от самого мира: недружелюбные взгляды местных и вид на бесконечный серый горизонт.

Кристину он встретил на пирсе. Она была в одном лишь тонком платье, хотя погода уже неделю не поднималась выше нуля, а в руках у неё была бутылка виски. И больше ничего. Больше ничего у неё с собой не было.

Арсений сразу понял, что она собирается делать. Внизу было достаточно глубоко, чтобы, спрыгнув, успеть задохнуться, пока падаешь на самое дно. Он подошёл к ней не потому, что собирался остановить или поговорить. Ему было чертовски всё равно. Он любил сидеть на этом пирсе и в тот день пришёл, как и обычно, чтобы дать заливу напомнить себе о всех ранах солёной водой.

Сев с ней рядом, Арсений молчаливым жестом руки попросил поделиться выпивкой. Кристина тогда совсем не была похожа на себя сейчас. Светлые короткие волосы, окрашенные явно не самым лучшим мастером в этой глуши, спутались между собой и висели небрежными комками на заплаканном лице, тушь с ресниц растеклась полосами на щеках, заплаканные оленьи глаза, в которых скопилось столько ненависти, что на мгновение, когда она повернула к нему голову, внутри у Арсения всё же что-то дрогнуло, смотрели беспросветно, а обветренные сухие губы были искривлены смертельной решимостью.

Арсений не спрашивал у неё, что случилось, — океан достаточно говорил за двоих, но в какой-то момент, когда тишина между ними стала доверительной, Кристина обо всём рассказала. Видимо, пыталась самой же себе объяснить, почему хочет сделать то, зачем сидит на этом деревянном сыром пирсе.

Из её скомканной быстрой речи стало понятно, что она работает в Gloucester Police Department. Арсений тогда почти усмехнулся: насколько же разных людей может соединить океан. Следом стало известно, что вся полиция в этом городе, да и вообще весь город, подчиняется одному человеку — бизнесмену, владельцу порта. Кристина рассказала, что уже долгое время они с мужем, её напарником, хотели избавить жителей Глостера от его махинаций и власти, и зашли слишком далеко, раскопав то, что раскапывать было опасно. Однако в момент, когда они несли все доказательства шефу, они и понятия не имели, насколько их участок уже был во власти того ублюдка. В тот же день с утра их обоих попытались убрать свои же. Её муж, Джон, пожертвовал жизнью, чтобы она могла сбежать. А теперь она сидит здесь. Одна. Без дома. Потеряв любимого человека, дело всей жизни и её смысл.

Выслушав всё до последнего слова, единственное, что спросил у неё Арсений: хочет ли она отомстить? Ему было плевать, что он запускает тьму в чистую, правильную душу, было плевать, что на руках законного правосудия окажется кровь, которой не нужен судья. Он просто протянул ей пистолет, оставив выбор, и ушёл.

А через неделю, находясь недалеко от Глостера, в таком же мрачном рыбацком городке Рокпорт, в одном из баров Арсений услышал новости об убийстве того самого ублюдка-бизнесмена и целого местного полицейского штаба. Подозреваемая в убийствах, поставивших на уши весь Массачусетс, — Кристина Полтавская. Особо опасная и жёсткая. Её безошибочная меткость и хладнокровность заставили штат оцепенеть от ужаса.

Через ещё две недели, в Салеме, она нашла его в местной гостинице. Арсений, заранее предчувствуя недопонимание, не стал играть роли и откровенно сказал, кто он на самом деле. Кристина ответила, что ещё на пирсе поняла, что он не из хороших, и ей плевать. Теперь она тоже на другой стороне закона.

Через два дня они вместе последовали в Нью-Йорк, а через год судьба свела Арсения с Сергеем...

В их встрече почти не было драмы.

Это было лето.

Это был Бруклин.

Брайтон-Бич — почти центр итальянской мафии и русскоязычных группировок, в одной из которых и состоял Матвиенко. Арсений был там однодневным проездом и совершенно не планировал зависнуть в центре местной потасовки. Однако по своему незнанию улиц заблудился по пути в отель и умудрился попасть в самый разгар бойни между двумя бандами. Его не спрашивали, свой он или нет, в какой-то момент Арсений просто оказался на коленях рядом с избитым Сергеем, потерявшим в неравном бою и своего босса, и своих напарников, и заставили смотреть, как из того пытаются выбить информацию по поводу какой-то суперзакодированной программы. Матвиенко, как стало тогда понятно, являющийся её разработчиком, только смеялся в ответ на каждый удар.

Арсений не собирался ему помогать, да и в целом сопротивляться тоже не стал — смерть не казалась ему чем-то страшным. Он не предпринимал попыток выбраться, когда чужие руки начали вытряхивать душу уже из него, не отвечал, когда сыпались вопросы, но когда на очередном жёстком ударе из его кармана на землю вывалился кинжал с вороном на рукоятке и один из итальянцев потянул к нему руку — уже через десять минут все девятнадцать лежали на сыром асфальте между узкими стенами квартала. После чего Сергей, восхищенный его умениями и оставшись бездомным котёнком без своей группировки, не нашёл ничего лучше, чем увязаться за ним следом, несмотря на всё сопротивление.

На следующий день они вместе отправились в Нью-Йорк, где позже Матвиенко познакомился с Кристиной.

— У тебя что-то случилось? — Арсений выныривает из водоёма собственной памяти, когда Кристина уже тише повторяет свой вопрос, пытаясь убедить правду выйти по-хорошему, и понимает: соврать ей будет сложно.       Однако игра уже началась.       Он не может сдать назад.       Они тоже его слабости.       Они должны выйти за эти рамки. — У меня есть план, — коротко отвечает Арсений, безотрывно и прямо смотря в пронзительные зелёные глаза подруги. — Ты о чём? — Серёжа встаёт, подходя ближе и складывая руки на груди. — Вам придётся выбирать, — Арсений их не слушает. Смотрит прямо в глаза, вспоминает общие моменты, пытается отпустить, отодрать их от себя всеми силами.— Либо вы со мной до конца, что бы ни происходило и какие бы решения я ни принял в будущем, либо вы сейчас же уезжаете из России. — Ты же знаешь, что мы никуда не уйдём, Арс, — уверенно убеждает Кристина. — Выкладывай, — твёрдо требует Сергей.

°°°

      Незнакомая дорога приводит Арсения далеко за МКАД, в какой-то старый посёлок, затерявшийся среди заснеженных деревьев. Каждый поворот к нужному дому, по ощущениям, делает путь длиннее, чем он есть на самом деле, ну или это просто ему хочется поскорее со всем закончить и не мучить себя ожиданием.       В конце полосы, расчищенной для машин, Арсений выходит наружу, продолжая свой путь пешком.       Лес окружает его всё больше сгустившейся тьмой, сквозь которую пробиваются лишь редкие слабые отблески зимнего солнца, уже почти севшего за горизонт. Воздух становится резким, острым, царапает лёгкие, словно наэлектризован мелким стеклом, и каждый вдох даётся с невыносимым трудом, а тишина вокруг стоит непривычно плотная. Она давит на грудь, делая любой случайный звук слишком громким и ощутимым.       Арсений старается идти как можно медленнее и беззвучнее, обходя ловушку за ловушкой и ловко минуя системы оповещения о вторжении на территорию.       Перед глазами показывается дом: двухэтажный, одинокий, кирпичный, с тускло мерцающим светом в окнах. Его стены напоминают стены какой-то древней крепости, ржавая крыша вся усыпана толстым слоем снега, а дым из трубы поднимается тонкой серой струйкой в прозрачное ледяное небо, оповещая, что хозяин внутри. Во дворе нет ничего чуждого этому месту — только сырая земля, тьма и ощущение, что время здесь безнадёжно застывает.       Арсений останавливается перед дверью, длинно выдыхает и закрывает глаза.       Он думал, что ничего не боится, но человек за этими стенами способен убедить в обратном любого.       За ними тот, кто умеет вытягивать из людей душу, оставляя вместо неё пустой коридор, заполненный кошмарами. Наставник боли. Дрессировщик памяти. В прошлом талантливый психотерапевт, к которому съезжались люди со всего мира, каждый из которых уходил от него победителем своих страхов, но войдя под опеку Суханова, его гений был извращён до неузнаваемости, и он стал способен вытравить свет даже из ангельской сущности. К нему, на "калибровку" души и тела, тот отправлял своих подопечных, запутавшихся, сбившихся с истинного пути. Имширов знал, как подавить личность до такой степени, чтобы человек перестал верить в свои собственные эмоции, в привязанности, в желания. Он превращал живое существо в орудие, лишённое иллюзий, чувств и слабостей, оставляя только выверенное ядро, способное выполнять приказы. В его руках умирала любая надежда и любой свет. Этот человек не просто пугал своими методиками — он пугал умением вытравлять жизнь даже у самых сильных и стойких, которые выходили от него бесчеловечным конструктом. Арсений оказывался в его кабинете не раз, и каждый такой, выходя пустым мешком костей, клялся, что никогда больше не вернётся...       Сегодня жизнь сыграла с ним злую шутку.       Через пять часов он увидится с Антоном, и чтобы не дрогнуть перед ним и своими чувствами к нему, чтобы выполнить всё, что требуется согласно плану — Арсений должен выбить из себя каждый нерв, что будет тянуться к тёплым рукам, снова захотевшим его спасти.       Это не вопрос желания.       Это стратегическая необходимость, без которой он не сделает то, что нужно.       Он никогда не наставит дуло пистолета на Антона в здравом уме.       Арсений заходит в огромный зал, где полумрак едва расступается от огня в камине — единственного источника света, отбрасывающего длинные, искривлённые тени по стенам. Во всём пространстве царит гнетущая, опоясывающая тишина, тяжёлая, как воздух в подземельях. Он не обращает внимания на пристальный, но вовсе не удивлённый взгляд стеклянных глаз, и, остановившись в паре метров от высокого, хорошо сложенного мужчины, глухо падает перед ним на колени, опустив голову вниз. — Хочешь вспомнить, кто ты? — с привычной безэмоциональностью спрашивает Имширов, а его глаза, которые не были живыми в привычном понимании этого слова, бегают по нему, как сканер, фиксируя малейшие колебания эмоций, любой отблеск страха или сомнений. — Хочу забыть, кто я есть сейчас, — грубо поправляет его Арсений, уставившись приговорённым, напряжённым взглядом в расписной ковёр.       Денис хмыкает и отходит к тумбочке, откуда вытаскивает плотные ленты и неспешно, нарочито плавно начинает перематывать ими свои кисти рук. — Нет, Арсений, ты сейчас тот, кто забыл, кто он на самом деле и хочет вспомнить, — эти так легко и буднично вкинутые слова задевают даже неподвижный воздух, расползаясь в нём извращённой правдой. — Бей сильнее, — единственное, что цедит Арсений в ответ, не пытаясь спорить, и со всей силы сжимает ладони в кулаки.       Калибровка уже началась.

°°°

      В детстве Арсения учили, что любая боль закаляет. Самое ужасное и плохое делает его сильнее. Но ему никогда не говорили, сильнее для чего? Чтобы носить тьму, как одежду, вжимать её в каждую клетку, вплетать в кровь и кости, чтобы она стала частью его? Чтобы идти дальше, когда вокруг лишь холод и пустота, а сердце тянет на дно, словно тяжёлый неподъёмный камень?       С каждым новым ударом судьбы Арсений становился точнее, быстрее, холоднее, как нож, который раз за разом проводили по наждачке. Только вот мир от этого не становился ни мягче, ни светлее, ни добрее. Монстры поджидали его за каждым поворотом, за каждой тенью, за каждым зеркалом, что отражало его, показывая, каким он стал. Ему никто не сказал, что его сила — это билет в бесконечную тьму, где каждая победа — подготовка к новой боли.       Если самое плохое делает сильнее, то сильнее для чего? Для ещё худшего? А ещё худшее делает сильнее для чего? Для глобального ужаса? И в чём смысл тогда быть сильным и терпеть, если можно просто поднять руки и сдаться?       Сдаться, прекратить бороться с самим собой, с тем, что из него сделали, с тем, кто поджигает в любом его шаге. Если каждая капля усилия лишь увеличивает груз на плечах, если каждая победа над собой открывает двери к новой муке, в чём смысл пытаться быть сильным?       Однако даже в этой безысходности Арсений постоянно что-то искал. Ни свет, ни спасение, ни чью-то помощь — что-то значимое, что сможет напоминать ему, что он ещё жив. И теперь это что-то, что он нашёл в Антоне, кажется одновременно благословением и проклятием, потому что оно — предвестник огня, который неминуемо сожжёт заживо, если попытаться его потушить.       Арсений тормозит у неизвестного ему ранее клуба и выходит из такси. Два охранника впереди, словно живые стены, расправляют широкие плечи, загораживая собой проход и прося назвать пароль. Остановившись напротив и не снимая чёрных очков, так идеально подчёркивающих чёрный спортивный костюм с нашивкой чего-то пугающего своей субстанцией на спине, он глухо произносит: «Омут». Когда охранники, проверив его каким-то новым странным инструментом на наличие оружия, расступаются в стороны, Арсений заходит внутрь здания, спускаясь по красивой витиеватой лестнице вниз, холодный металл которой отдаёт лёгкой вибрацией от прокатывающихся бассов под пальцами.       На предпоследней ступени он опирается на перила, задерживая бесцветный взгляд на красно-тёмном, почти гипнотическом зале. Роскошное помещение встречает его шумом и пульсирующей музыкой с дразнящими битами и колким русским рэпом.       Каждый второй, заприметивший Арсения на лестнице, сканирует его долгим нечитаемым взглядом, не заинтересованным и не агрессивным, а скорее просто отмечающим его приход. В воздухе витает запах густого кальяна с мятой и шафраном, дорогого табака, свежего виски с обожжённым апельсином, а также аромат ставок и рисков. Он особенно притягателен. Это место вдоль и поперёк кишит опасными людьми, и любое лишнее движение несёт за собой суровую оценку тех, кто не привык шутить. А ещё оно подчинено лишь одному человеку — самому главному здесь.       Арсений спускается, ступая уверенно и не спешно, его ладони едва касаются перил, а глаза продолжают всё так же внимательно скользить по залу, выискивая шестёрок Русиянова. Он знает, кто именно из людей того должен здесь быть, а потому пытается найти среди мелькающих перед глазами лиц те самые, что пару часов назад видел на фото в телефоне. — Привет.       Чужой голос внезапно разрывает невидимый вакуум. Арсений прикрывает глаза, застывает на полушаге и медленно разворачивается к Чепурченко, взращивая на лице вместо стеклянной сосредоточенности искусственное подобие радушия.       Слава убирает руку с его плеча и отходит назад, весело, слегка охмелевши улыбаясь. — Ты как шпион, — он тянет пальцы к его очкам, снимает их и тут же поражённо присвистывает, наблюдая рану на переносице, разбитую бровь, порез на лбу и багровую скулу. Даже неоновые огни не скрывают всего этого великолепия. — Воу! Это кто ж тебя так разукрасить-то успел? — Неплохо устроились, да? — Арсений забирает у него свои очки, снова их надевая. Не для того, чтобы скрыть шрамы. Он слишком хорошо знает, как выглядят сейчас его глаза, и это, пожалуй, страшнее физических увечий. — Ты о чём? — Слава хмурится. — Ну, о вас с Антоном, — отвечает Арсений, слегка двигая взглядом по залу в поисках людей Русиянова. — Теперь вы в союзе. Никто даже рот не осмелится открыть в вашу сторону. Вся власть у вас, — на его губах проступает острая ухмылка. Он видит, как округляются глаза Чепурченко и на лице того появляется искреннее замешательство. — Разве мы не на одной стороне? — осторожно уточняет Слава, пытаясь вычитать ответ по стёклам тёмных очков. — Не знаю, не знаю, это как посмотреть, — монотонно произносит Арсений. В отличие от смутившегося этим диалогом Славы, он статично неподвижен. Смотрит прямо в его глаза, засунув руки в карманы спортивных штанов, и не выражает ни одной эмоции. — Ты о чём? — с тревожными и растерянными нотками в голосе спрашивает Чепурченко. — Да забей, неважно, — решает пощадить его Арсений, оставляя простор для интерпретации. — Антон вон там, если ты его ищешь, — Слава, не переставая выглядеть напряжённо, указывает рукой куда-то в конец зала. — Всему своё время, — спокойно отвечает Арсений, даже не глянув в указанную сторону. — Я пойду, поздороваюсь кое с кем. Приятно тебе отдохнуть, — он слегка хлопает Славу по плечу, но жест этот не тёплый и не дружеский, а скорее заземляющий, обозначающий факт большей силы, после чего он обходит его, двигаясь к комнатам для курения и уединения, где недавно скрылась компания из нужных ему людей.       Коридор оказывается длинным, светлым и тихим из-за специальных стен, приглушающих лишний звук. Последняя дверь — чёрный выход, чуть левее от неё женский и мужской туалеты, а всё остальное — свободные комнаты.       Люди Русиянова, собравшись небольшой шумной кучкой, дымят в одном из помещений. Арсений различает их едкие реплики и насмешливые голоса, подходя к открытой двери.       Удостоверившись, что больше никого лишнего в коридоре нет, он отходит чуть подальше, где останется невидимым и где его слова станут наживкой, и, приложив телефон к уху, начинает свою игру. — Хуйня всё это! — громко выругивается он в пустоту и начинает яростно вышагивать из одной стороны в другую, делая вид, что никого и ничего не замечает. Даже если в остальных комнатах сейчас кто-то есть, это будет на руку. Чем больше людей его услышит, тем лучше. — Я ему что, обезьянка, блять, на побегушках? Я помог ему убрать Белого, но работать на него не собирался! Попросил у него деньги за свою услугу, а он знаешь, что мне сказал? Что, видите ли, я ещё не отработал! Теперь я должен под ним ходить, что ли?! — он делает паузу, словно выслушивает чужой ответ по ту сторону телефона и продолжает: — Да пусть слышат! Мне нахрен не уперлось вот это всё! Мне бабки нужны, чтобы свалить обратно в Америку, а я даже заказ взять не могу, потому что этот сукин сын мне разрешение не даёт! Возомнил себя моим хозяином!

      Арсений с удовлетворением замечает, как чужие голоса в комнате замолкают, прислушиваясь к его разговору. — Я, нахуй, не собираюсь это терпеть! — взрывается он во всю мощь лёгких, играя свою роль на десять баллов. — Я ему не собачка, чтобы держать меня на поводке! Не знаю, что-нибудь придумаю. Шастун не единственная власть в этом городе, что бы он там о себе ни думал! Я наёмник! Наёмник, блять! Арсений Попов! Нет тех, кто не захотел бы со мной работать! Я тебе клянусь, я найду способ, чтобы его уничтожить!       Арсений убирает телефон от уха и напоследок бьёт кулаком в дверь, цедя полное ненависти «Сука», после чего под непроницаемую прислушивающуюся тишину, воцарившуюся в нужной комнате, широким шагом возвращается в зал.       Остановившись у барной стойки и заказав рюмку водки, он едко ухмыляется. Несмотря на выжженную пустыню в груди, что-то холодное и острое всё равно урчит от удовольствия.       Половина работы выполнена. Если люди Русиянова не идиоты, то они быстро смекнут что к чему и сделают правильные выводы.       Когда Арсений одним движением вливает в себя стопку, он краем глаза замечает вставшую через один стул от него Елену. Знакомая официантка сегодня сыграет ключевую роль. Бар — заранее обговоренная точка отсчёта. Как только Арсений делает шаг от него — обозначенное время начинает идти.       Он еле заметно кивает девушке, громко ставит пустую рюмку на деревянную панель и разворачивается в направлении уединённых вип-столов. У него есть пятнадцать минут, чтобы убедить Антона, что с этих пор они враги.       Когда Арсений приближается к углу зала, различая знакомые силуэты, он чувствует лёгкое ускорение пульса, но чужое «Каждый, кого ты любил, остался сломан твоими же руками, потому что любить в ответ ты можешь только боль», прокатившееся эхом глубоко в подсознании, убивает чувство тревоги на корню, вновь возвращая глазам стеклянную решимость.       Шаг.       Кровь в венах леденеет, заковывая тело в свои цепи.       «Не пытайся думать как обычный человек. Ты им давно перестал быть».       Ещё шаг.       Внутри растворяется сердце, рассыпаясь чёрными осколками вниз, выцарапывая на сосудах: «Ты слишком сильно погряз во тьме, чтобы кто-то мог поднять тебя обратно».       Антон сидит в глубоком бархатном кресле, почти полностью скатившись в него, и нервно барабанит пальцами по деревянному подлокотнику. Капюшон тёмно-зелёной объёмной кофты, что надета на нём, скрывает его уставшее невыспавшееся лицо, как и кальянный дым, что он меланхолично выпускает из губ, прислушиваясь к тому, что вещает Ваш рядом. Когда Арсений останавливается недалеко от их компании, Шастун поднимает на него сначала еле заинтересованный взгляд, но когда его зрение фокусируется в неоновом красном полумраке и он понимает, кто перед ним стоит, то резко выпускает ментоловый пар из лёгких и приподнимается.       Все остальные семеро человек, сидящие на диванчиках рядом, застывают в пространстве, впериваясь в Арсения взглядами.       Позов, сидящий к нему спиной, вскидывает голову и расплывается в доброжелательной улыбке. Он делает рывок, чтобы встать с дивана и поздороваться, но Арсений, не сводя взгляда с Антона, тяжело кладёт ладонь на его плечо и не позволяет подняться.       Дима недоумённо вскидывает голову, а Ваш тем временем насмешливо бросает: — От своей тени прячешься, Попов? — намекает он на полностью чёрную одежду и очки. — От твоих тупых вопросов, — безразлично отвечает ему Арсений.       Заяц, Масленников и ещё пара смутно знакомых лиц издают глухие смешки, а Саша беззлобно фыркает, достаточно расслабленный алкоголем и кальяном, чтобы не злиться. — Иди за мной, — Антон поднимается с места, снимает капюшон и кивает на дверь позади себя.       Арсений без лишних пререканий следует за ним в зону для покера, вальяжно проходит дальше, осматривая всё вокруг, но без интереса, только с профессиональной внимательностью к деталям, и оказывается в светлом небольшом кабинете, где Антон, закрыв за ним дверь и включив свет, тут же вырастает напротив. — Рассказывай... — он резко осекается, когда поднимает глаза, а яркое освещение во всей красе обнажает ему травмированное лицо Арсения, словно тот пять минут назад отыграл неудачный спарринг, где ему не дали ни одной возможности поднять руку, а о том, что можно защищаться, никто не рассказал.

      Антон никогда не видел его таким избитым — его красочное удивление вполне можно понять. — Что? — отвечает Арсений на его ступор, снимает очки и ошпаривает ледяным безжизненным взглядом. Он глядит пусто, сквозь него, пока не чувствуя особой паники или прилива сомнений, и быстро оглядывает нескромно обставленный кабинет, возвращаясь к тревожно помрачневшему лицу, рассматривающему каждую его рану. — Что это, блять?! Откуда это? — чуть ли не рычит Антон, делая к нему шаг. Он осторожно хватает его за подбородок и морщится в сочувствии, скользя по порезам и синякам.       «Свет внутри тебя — он не твой, он просто отражение чужих ожиданий. Не питай иллюзий, Арсений, когда тебе говорят, что ты можешь стать хорошим, расскажи им в ответ, скольких ты убил».       Арсения от его касания мгновенно пробирает навязанным отвращением вперемешку с собственной горькой жаждой близости так сильно, что он конвульсивно дёргается в сторону и пренебрежительно поводит плечами, жмуря глаза и стараясь забыть это прокатившееся по всему телу мерзкое ощущение — побочка на слишком живое, впаянная ответная реакция на чувство уязвимости. — Не трогай меня... — голос глухой, словно из-под тысячи акров земли. Арсений делает ещё несколько загнанных шагов назад, чтобы больше не допустить подобного отклика в себе.       Чужое слишком выразительное беспокойство его состоянием клинит установки, заданные внутри.       Выражение лица Антона пугающе быстро меняется, а его рука безвольно опускается вниз. — Арс? — испуганный такой реакцией, он не предпринимает попыток приблизиться, однако каждый напряжённый мускул его челюсти и сжатые пальцы говорят о том, с каким адским трудом ему это даётся. Он бегает по лицу Арсения всполошённым трогательным взглядом, пытаясь понять, что он сделал не так и чем вызвал такое отторжение к себе.       Запертый где-то глубоко-глубоко внутри, в подвалах мёртвой души, живой Арсений истошно бьёт по грудной клетке кулаками и ногами и приказывает выпустить его, орёт благим матом, упрашивает и умоляет остановиться, прижать Антона к себе и успокоить, однако реальный Арсений, состоящий из крови и плоти, стоящий здесь и сейчас, откалиброванный и надменный, знающий цену своей слабости, не пропускает ни один его отчаянный вой через себя. — Ты мне доверяешь? — единственное, что спрашивает он, смотря всё так же пусто и сквозь своим наёмническим стеклянным взглядом. Выбор в этот раз оказывается до жалости прост: собственное мучение сейчас или смерть любимого человека потом.       Лучше отпустить, чем потерять навсегда. — Арсений, что происходит? — Антон становится серьёзнее, но в его зелёных глазах продолжает плясать волнение. Не выдержав, он делает шаг вперёд и тут же шумно выдыхает, когда Арсений безжалостно зеркалит его, делая два - назад. Антон застывает на месте, впившись в него поломанным взглядом, и постепенно теряет цвет лица. Лёгкий румянец его кожи сменяется болезненной белизной, а челюсть начинает ходить ходуном. — Ты мне доверяешь? — ровнотонно повторяет свой вопрос Арсений, не обращая внимания на чужую боль. — Что? — Антон застывает в растерянном ступоре, а его голос, тихий-тихий, ползёт осторожной тревогой по стенам, боясь спугнуть ещё больше. — Да... да, конечно, я тебе доверяю... Ты мне расскажешь, что вчера произошло? И что происходит, блять, сейчас? — Дай мне свой пистолет, — безэмоционально просит Арсений, выставляя вперёд руку и не давая ему ни единого шанса пробиться к тому живому Арсению, которого он держит внутри. — Арс, блять, что происходит?! — Антон начинает злиться. — Боишься меня? — Не говори глупостей и перестань... Перестань вести себя так... странно... — Антон морщится, метаясь по его стеклянному лицу и ища хотя бы одну трещинку, за которую можно уцепиться. Он смотрит на него как на раненого зверя, к которому невыносимо тянется рука, но при этом страшно дотронуться. — Я не понимаю тебя, — выдыхает так упаднически, словно потерял какую-то жизненно необходимую сверхспособность. — И никогда не поймёшь... Дай сюда чёртов пистолет! — требовательнее просит Арсений, раздражаясь и напрягаясь каждой клеткой тела. У него остаётся всё меньше времени. И не потому, что скоро будет ход Елены, которая должна сообщить людям Антона о том, что слышала в коридоре у звукоизолированных комнат, а потому что коса в виде грёбаной годами непробиваемой методики Имширова нашла наконец-таки свой камень, и её лезвие, заточенное, чтобы убрать любую преграду, само начинает трещать.       Он не знает, сколько она ещё сможет выдержать и сколько он сам способен сопротивляться.       Антон пару мгновений хмуро смотрит в его неподвижные пустынные глаза, что-то обдумывая, после чего тянется за спину и вкладывает оружие в его руку. — Доволен?       Арсений не мешкая наставляет пистолет на него.       Взгляд Антона наполняется безмолвным шоком, почти парализующим. Он медленно выдыхает, приоткрыв рот. — Знаешь, как я убил своего прошлого босса? — лениво и плавно растягивает буквы Арсений, пока его живая часть внутри рвёт на себе волосы и кричит во всю глотку от раздирающей боли, понимая, к какой страшной неизбежности он ведёт. — Все думают, что я такой непобедимый, смертоносный, опасный. Я победил всех его людей, уничтожил всю его охрану, но вот только у меня ничего бы не получилось, если бы он мне не позволил. Понимаешь, Антон, к чему я клоню? Он. Сам. Мне. Позволил.

— Арсений... — тихо проговаривает Антон и выставляет руки, пытаясь привести его в чувства.       Как он, блять, не понимает, что ему, наоборот, нужно замести след, ведущий к ним?! — Ты не думаешь, что это замечательное место, чтобы тебя убить? — деловито интересуется Арсений, словно говорит о погоде за окном, и продолжает держать пистолет на весу, а свои рвущиеся наружу переживания там, куда у него пока что нет сил дотянуться. — К чему это всё... — Я возвращаю всё на круги своя, — Арсений не даёт ему договорить, опережая. Рука начинает дрожать, но он только плотнее перехватывает элитный металл Cabot Black Diamond, не глядя, узнавая его по одной лишь чёрной литой рукояти под пальцами.       Пространство вокруг них не дышит. Оно поглощено отравляющей, сухой тишиной, напичканной ядом разрушения так плотно, что голова идёт кругом. Они как будто оказались в запертой и всё сильнее стягивающей нервы коробке, и ни один звук извне не достаёт до её толстых стен. Ни музыки, ни чужих голосов, абсолютно ничего, что помогло бы хоть немного сбить тонны напряжения, придавившие их тела, не слышно за дверями этой комнаты. Она становится полем битвы, где один врёт, желая этого меньше всего на свете, а второй не понимает, как спасти, но упрямо тянет руки. — Ты просто сошёл с ума, — изо всех сил сдерживая свои эмоции, цедит Антон, застыв на месте бетонной статуей. Его брови стягиваются вниз, взгляд темнеет, становится гуще и скопившимся в нём напряжением напоминает трос перед обрывом. — Нет, это ты сошёл с ума, — с надменным смешком возражает Арсений, не чувствуя опасности, но чувствуя, что почти довёл его до грани. — Неужели ты и правда повёлся на всё это представление? Посмотри, кто перед тобой. Я убийца! Пистолет в моих руках - самое правильное, что только могло бы в них быть. Так чему же ты сейчас так сильно удивлён?       Антон, горько скривившись от этих слов, сказанных с издевательским флегматичным равнодушием, внезапно дёргается вперёд и с силой отталкивает его в грудь руками, после чего орёт: — Прекрати, блять, так себя вести! Твою мать, Арс! Что ты нахуй несёшь?! Что с тобой произошло?! Перестань говорить со мной так, будто между нами ничего, сука, нет! Перестань вести себя так странно! Чёрт! Кто это сделал с тобой?! — Его лицо искажает гримаса боли, страха, отчаяния, отвращения, а в глазах плещется лишь один-единственный мучительный вопрос: «Зачем?» Он пытается снова приблизиться, но Арсений вовремя спохватывается, всего на мгновение потерявшись в чужих кипящих эмоциях, и наставляет на него пистолет. — Я. не. шучу, — его голос становится грубее и разрывает пространство угрозой. Каждое слово отсекает сантиметр расстояния между ними и ломает на части всё, к чему они привыкли за то время, в которое так рискованно, но искренне любили друг друга. — Стой, где стоишь.       Антон его не слушает, не хочет, ему явно легче получить пулю в лоб, чем видеть, во что тот превратился. Он тянется вперёд и зло взмахивает рукой, чтобы отбить бесполезный ствол в сторону, как отводят от себя страшный сон, но Арсений, сцепив челюсти и глухо взвыв сквозь зубы, уворачивается от удара и сам в ответ бьёт его кулаком по лицу, намереваясь наконец донести всю свою серьёзность и обрубить чужое невыносимое желание его спасти окончательно.       На секунду кажется, что весь воздух в кабинете сжимается в одну точку и испаряется, как бумага над огнём. Дышать не получается, словно у Арсения кто-то забрал сразу оба лёгких.       Антон замирает, вперившись глазами в пол.       Когда он заторможено и медленно поднимает руку к своей щеке, притрагиваясь к месту удара самыми кончиками пальцев так, будто всё ещё не способен поверить в реальность, стеклянное лицо Арсения даёт трещину, которая расходится разломом по всем органам и системам и со свирепой несоизмеримой силой наносит удар по броне, выставленной Имшировым. Он тяжело глотает, отшатывается назад и тоже опускает глаза в пол, не в силах смотреть, как Антон словно бы пытается удержать остатки доверия, чтобы они не осыпались слишком быстро, и почти не дышит, боясь, что если сделает вдох, то чужой кулак, проехавшийся по его лицу, окажется неподъёмной правдой.       Когда Антон наконец решается и поднимает глаза — в них появляется чёрствая металлическая черта, своей чёрной бездной разделяющая всё до и после. Он не отводит взгляд, хотя было бы проще. И в нём он всё ещё не обвиняет, не злится и не признаёт врагом.       Неподвижно и прямо смотря в его голубые глаза, он показывает, сколько именно в нём рухнуло после этого удара.       Умирать не так больно.       Арсений думает, что лучше бы Александр разорвал его на мелкие части, не оставив ничего, чем он увидел то, что видит сейчас в глазах напротив.       Живая часть внутри него больше не сопротивляется.       Она молча стоит на коленях посреди рущащихся стен и выглядит такой же мёртвой, как и всё вокруг.

— Теперь ты понял. Я не шучу, — голос проседает лишь на мгновение и почти незаметно. Арсений прочищает горло, молясь, чтобы то, как потускнели его глаза, не обратило вспять всю былую решимость. — Пистолет, — отчуждённо и хрипло произносит Антон, убирая руку от своего лица и стараясь больше не смотреть в его сторону. — Верни мне пистолет. — Хочешь меня застрелить? — Арсений прикусывает язык, когда Антон мгновенно возводит к нему темнющие, оглушённые этой фразой глаза.       Третий подобный взгляд не выдержит ни одна методика Имширова, которая уже трещит по швам, как старая ржавая бочка, наполняемая водой. — Сюда его отдай, — прерывисто и задето цедит Антон, и становится заметно, как всё его тело начинает колоть от досады и злости. — Забери, — с грубым вызовом кидает Арсений. В нём властвует разрушение, почти мазохистское желание, и чем больше вокруг него превращается в пыль, тем меньше жалости он испытывает к очередному разбитому чувству и самому себе.

— А если он не поверит? — скептично спрашивает Алекс, изучающе наклонившись перед стеной. — Он же не идиот. Да и, кажется, души в тебе не чает.

— Не переживай, я приложу все силы, чтобы это стало моей лучшей актёрской игрой, — тускло, но полный решимости, уверяет Арсений.

      Антон тяжело смотрит на него пару долгих секунд, но кажется, что они растягиваются убийственной бесконечностью, после чего он безмолвно разворачивается и идёт к выходу.       Однако Арсений не может его так просто отпустить, а потому дёргается следом. — Я не договорил, — он хватает его за руку в желании развернуть к себе, но Антон, у которого терпение лопается, как мыльный пузырь от тычка пальцем, отвечает на это касание несильным, но достаточно ощутимым ударом в торс. — Приди в себя, блять!!! — надрывно и с глазами, захлёбывающимися в непонимании, обиде и боли, кричит он и делает шаги к нему. — Уже, — Арсений пытается издевательски ухмыльнуться, однако теперь это ощущается, словно кто-то методично разрезает его губы стеклом, поэтому выходит криво и болезненно. Он всё ещё слышит безжалостные и раздирающие слова Имширова непрекращающимся фоном и звоном в ушах, но они ничто по сравнению с влиянием, которое прямо здесь и сейчас оказывают на него чужие раздавленные глаза.       Антон, видимо, замечает скатывающуюся изуродованным воском пелену с его лица, поэтому шумно, чувственно выдыхает, резко подаётся вперёд, всё-таки ловко выбивая из его рук пистолет, уходящий цокающим звуком куда-то под рабочий стол, и толкает его ладонями в грудь до тех пор, пока Арсений не врезается в стену. Он обхватывает его плечи, крепко прижимает их к поверхности и заглядывает в глаза. — Арс, кто это с тобой сделал? — с пробирающей до мурашек серьёзностью и отчаянной злобой требует он ответа. — Только назови мне, блять, имя.       «...и я сожгу этот чёртов город по частям, но соберу его тело даже из пепла, чтобы он ответил за всю мою боль, что ты сейчас мне так хладнокровно причиняешь», — обещают его глаза, в которых царит стихийное бедствие. — Ты даже не допускаешь мысли, что это могу быть я сам? — Арсений тянет губы в кривой вымученной улыбке, резко отбивает его руки от себя движением локтей и, заткнув надсадный внутренний крик, прицельным ударом выбивает воздух из его груди. — Что я сам мог всё это с собой сделать.       Он кидает быстрый взгляд на руку с электронными часами. У него осталось десять минут. Десять минут, и Елена приведёт сюда людей Шастуна.       Арсений кидается в сторону стола за пистолетом, но Антон реагирует быстрее, читая намерение по каждой его мышце. Он хватает его за плечо, разворачивает к себе, технично уклоняется от пары молниеносных хуков и прописывает ему мощный удар по корпусу, из-за чего тот врезается в огромное зеркало, заставляя его разлететься на части и осыпаться дождем из стекла на плечи, что оставляют тонкую линию крови на шее.       Арсений медленно стряхивает осколки и поднимает на него постепенно темнеющий взгляд. — Прости, — с искренним сожалением, но сухо, говорит Антон и отходит на шаг назад. — Я не хочу причинять тебе боль, но и не понимаю, зачем ты всё это делаешь.       Власть Имширова спадает окончательно.       Арсений цепляется за злость, напоминая себе о той записке, о которой Антон ему не сказал. Её категорически мало, чтобы удержать эмоции, хаотично сменяющие одна другую и рассыпающиеся на лице, как вода от рухнувшей дамбы заполняет город, но хотя бы позволяет не останавливаться.       Он делает уверенный шаг вперёд, грамотно блокирует чужой апперкот и ещё серию хорошо построенных выпадов руками, после чего переворачивается вокруг своей оси и виртуозным ударом ноги отправляет Антона к противоположной стене. — Я всего лишь стараюсь соответствовать своему статусу, — Арсений обводит его строгим, предупреждающим взглядом, приказывая не двигаться, и решительно подаётся к столу. Однако Антон вновь становится на пути преградой. Он, не давая ему сделать больше ни шага, совершает искусное движение-обманку, заставляя «открыться», после чего пользуется подсказанной техникой и тоже успешно отталкивает его ногой в торс. — Нет у тебя никакого статуса! Есть только личный, мать его, выбор! И я не понимаю, какого чёрта ты делаешь его не в нашу сторону!       Арсений спотыкается о стул и ужасно неловко заваливается назад, однако быстро ориентируется, хватает деревянную мебель и швыряет ею в Антона, который успевает прикрыть голову руками. Его несёт от настоящей, праведной злости, и он, поднимаясь на ноги, орёт во всю глотку: — Потому что, блять, я монстр! Разуй же наконец глаза! С самого детства из меня наживую вырезали слабости, как вырезают опухоли из больного организма, и тебе не под силу сломить то, что в меня закладывали десятилетиями! Какого хуя ты вообще ждёшь от меня чего-то человеческого?! У тебя тоже был ебаный выбор, и я не виноват, что ты, сука, безмозглый долбоёб, полюбивший такого же конченого придурка! Нет никакого «наша сторона», есть только тупой бандит и не менее тупой наёмник!

      Арсений пользуется чужим замешательством и выбивает из Антона весь воздух, ударив в его солнечное сплетение один раз, второй, пока тот не перехватывает его руку и не замахивается по рёбрам, выбивая протяжный сердитый стон. — Даже из твоих, блять, слов складывается ощущение, что мы идеальная пара. Не замечаешь? — агрессивно саркастирует он и снова замахивается.       Эффектная серия ударов одного сменяется непробиваемой защитой другого, и так по кругу, в котором никто не собирается уступать в этом разгоряченном противостоянии, где у обоих глаза пылают злостью и нежеланием принимать чужую правду.       Больше нет пауз, нет моментов на передышку, а в борьбе начинают участвовать другие предметы интерьера, ломаясь под их телами и напором. Темп растёт, мышцы орут, дыхание рвётся клочьями, но никто не останавливается. Драка из несерьёзной превращается в настоящую, где сила удара уже не рассчитывается и не смягчается, врезаясь в оппонента на полную. Однако боль становится побочным эффектом, а не самой целью.       Вместо чувств на арену выходит холодный профессионализм. Больше нет Арсения и Антона, как личностей, — в этой схватке остаются только элитный наёмник и криминальный лидер.       Они читают друг друга по микродвижениям плеч, по смещению центра тяжести, по тому, как дыхание сбивается на полудоле раньше удара. Пространство между ними то сжимается до предела, то рвётся в клочья резкими разрывами дистанции.       Антон давит своим телом и массой, заставляя подстраиваться под себя, дышать в навязанном ритме. Его атаки тяжёлые, непрерывные, помогающие ему после удара остаться там же, где он и был, не раскрываясь и не теряя баланса. Каждый его выпад уверенный и выматывающий, вколачивает то в пол, то в стены, предусмотрительно перекрывая все попытки противостоять, а любое желание вырваться оборачивается жестоким столкновением с его корпусом, локтём или коленом. Арсений же отвечает и двигается иначе: режет воздух руками более плавно, но бьёт точно в болевые точки, зная их наизусть. Он за считанные мгновения разделяет чужую реакцию на фрагменты, молниеносно вытаскивая из них все ошибки и уязвимости, ломает взятый ритм блоками и уходами от прямого контакта, принимая чужие удары ровно настолько, чтобы изменить их направление, и сразу же уйти с линии, оставляя после себя пустоту, в которую Антон продолжает бить по инерции, чем Арсений пользуется и нападает уже сам, превращая любую его защиту в ловушку и проворачивая эффективные удары по оставшимся открытыми местам.       В их борьбе нет слабых.       Есть только слабости, в которые нужно ударить.       В какой-то момент, когда Антон непревзойдённо технично умудряется загнать Арсения в угол, непрерывно нанося удар за ударом по его блоку скрещенных перед лицом рук, по плечам, по торсу и бокам, Арсений проделывает слишком резкий и отчаянный манёвр, уходя влево, почти на грани ошибки перехватывая и выворачивая его конечность. Удачно оказавшись позади, он ногой пихает его в спину, из-за чего Антон не выдерживает и падает на колени, уперевшись руками в пол.

— Не говори, что ты всё это время просто играл. Вчерашнее признание тоже игра? Ни за что, блять, не поверю, — сердито цедит тот сквозь зубы, смотря на свои сжимающиеся пальцы. — Не игра, — пытаясь продышаться и морщась, почти смертельно искренне признается Арсений. — Ничего не было игрой. Чувства к тебе - чёртова погрешность, бесполезная и не имеющая смысла, но я не врал. Ни вчера, ни дня до этого, — он обходит его, двигаясь к столу. — Зачем тогда ты всё это делаешь? — Антон успевает ударить его кулаком по внутренней части колена, заставляя ногу подогнуться, после чего очень эффектно и красиво перекручивает через себя, сбивая резким движением через бедро и жестоко укладывая на пол, но Арсений так же красиво отбивается и откатывается в сторону. — Да уж, зря я тебя тренировал... — поистине раздражённо шипит он, не ожидая такого серьёзного сопротивления, которое в какой-то момент даже почти стало для него сокрушительным, и глядит на часы.       Три минуты.       Внутри загорается злой азарт. — Зачем ты это делаешь? — Антон встаёт на ноги, повторяя свой вопрос. — Любовь мешает, — горючим шёпотом выплёвывает Арсений, продолжая лежать на спине, сердито смотреть в потолок и сжимать руки в кулаки.       Пора уже заканчивать с этим.       Когда Антон делает шаги к столу, Арсений уже сам не даёт ему приблизиться и, поднявшись одним слитным движением, выполняет высокоэффективную и жёсткую связку ударов, которую до этого ещё никто пережить не был способен. — Ты мешаешь. — Он напирает, не даёт сбить свой взятый темп, умело и грамотно сменяя позиции одна за одной. — Вчера появились новые вводные, и я не позволю каким-то глупым чувствам завладеть мной.       Антон неожиданно твёрдо отбивает абсолютно каждый удар, чудом не запутавшись в собственных руках от его взятой скорости, а когда безукоризненно уклоняется от очередного мастерского манёвра и беспощадно гасит захват, Арсений резко останавливается и отходит в конец кабинета, глухо и чуть ли не истерично смеясь в потолок. — Блять... А ты хорош... — не скрывая удивления, тянет он раздражённо и наблюдает, как Антон смахивает пот со лба тыльной стороной ладони, недовольно косится на него и тяжело дышит. — Жаль, что этого всё равно недостаточно.       Арсению и правда жаль.       Он прикрывает ненадолго глаза, задерживает дыхание и поводит плечами, разминая их и стараясь почувствовать каждый отклик своего тела.       «Недостаточно», — так говорил Суханов каждый раз, когда он пробивал очередную выставленную им планку.       Его учили десять лет и ещё столько же ломали, перекраивали, шлифовали болью, каждым проигранным боем, каждой ночью без сна, когда тело отказывалось подниматься, но приходилось залатывать раны и идти доказывать, что списывать его со счетов ещё рано.       Антон, безусловно, многому научился за время их знакомства, да и сама жизнь выковала из него сильного человека, но между ними есть огромное отличие: когда он ошибался, не желал продолжать, отступал, уставал — ничего не происходило. Арсения же, независимо от успеха, били ещё сильнее, требуя невозможного, пока невозможное не становилось его нормой.       Уроки некоторых людей бывают безжалостнее ударов судьбы...       Антона всегда окружали те, кто был готов ему помочь: мама, его первая банда, его друзья и верные соратники.       Там, где рос Арсений, если кто-то не вставал сам, то умирал в одиночестве.       Таков был закон. Естественный отбор того места.       Там никогда не поднимали, не жалели, не щадили, не протягивали руку и не позволяли другим проявлять милосердие.       Чтобы его догнать, нужно не просто время, не просто тренировки по вечерам и целеустремлённость. Нужно забыть себя, оставить в прошлом каждый мягкий уголок, каждую слабость, каждое «не могу». Забыть, что боль может иметь пределы, что тело имеет право на усталость и что у него есть хрупкие кости, которые могут ломаться. Нужно прожить все его годы в той же пустой комнате, где он стал тем, кем является. Нужно пройти через те же жёсткие руки, через те же вышибающие кровь удары, через тот же холод ночных улиц, через тех же беспринципных убийц, через ту же дикую боль, которая превращает человека в бездушный инструмент, лишая его воли.       Чтобы его превзойти, нужно потерять всё до самой капли.       Арсений делает глубокий вдох, резко поддаётся к Антону, на пол пути приседает на одно колено, уходя от его замаха, хватается за его ногу, выбивает опору, грациозно поднимается и, обхватив его затылок, ударяет кулаком по торсу, заставляя согнуться пополам, а затем по лицу, выбивая из него сопротивление окончательно.       Пол шумно встречает чужое рухнувшее тело.       Арсений, рвано дыша, упирается непроглядно мрачным взглядом в стену, не гордясь этой победой и своей силой, а ненавидя себя за неё. — «Погрешность... бесполезная и не имеющая смысла», — Антон, прокашлявшись, поднимает на него голову, одной рукой упираясь в ковёр, а второй в живот. Из его носа вытекает струйка крови. — Так вот что это для тебя значит... — Мне жаль, что ты только сейчас это понял, правда, — Арсений чувствует себя так, будто каждый удар прилетел в него с тройной силой. Он, пошатываясь, морщась и оттягивая байку от горла, подходит к столу и наконец забирает пистолет.       Антон больше не пытается что-то изменить. — Ты ошибаешься, — тихо хрипит он, вытерев лицо рукавом. — В чём? — Арсений подходит обратно к нему, смотря на время.       Уже вот-вот. — В том, что тебе никто не нужен, — так же пусто и почти беззвучно говорит Антон и бессильно опускает голову вниз. — Нет, ошибся я, когда десять лет назад позволил себе думать именно так, — Арсений присаживается перед ним на корточки, пытаясь заглянуть в слишком бледное лицо и убедиться, что он не переборщил.       «...а потом сидел в море крови тех, кто решил мне помочь», — он не договаривает, не желая, чтобы Антон его жалел.       Его взмокшие пшеничные волосы разметались и прилипли ко лбу, расползлись змейками по вискам, и как же нестерпимо хочется пригладить их рукой, зачесать назад, после чего нежно провести по линии челюсти и приласкать красную от ударов щеку, зализать и залатать все раны собственными губами.       Это желание настолько сильно, что Арсения почти трясёт от сопротивления ему.       Антон тяжело поднимает голову, когда неясная тишина между ними затягивается, и она продолжает затягиваться уже узлом на горле, когда они безмолвно смотрят друг на друга.       Антон, чьи зелёные глаза, несмотря на все усилия, продолжают видеть в нём не врага, а лишь человека, которого он больше не может понять, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Арсений судорожно обрывает его, не пытаясь вытащить из глаз собственное сострадание и жалость: — Последнее слово? — предлагает он. — Даже обидно, что ты всё равно лучшее, что со мной случалось, — нервно смеясь, шепчет Антон и запрокидывает голову, прикрывая глаза и густо сглатывая.       Имширов своими словами не ломал с такой болью, с какой эта фраза влетает в голову. — Не думал, что твоя жизнь настолько жалкая, — задушено и пришибленно хрипит Арсений и отшатывается от него, поднимаясь на ноги. Горло сдавливает мёртвой петлей окончательно, руки безбожно трясутся, а эмоции на разбитом в прямом и переносном смысле лице уже не скроет никакая маска.       Если бы смерть Антона от рук Александра не пугала бы так сильно своей будущей перспективой, Арсений бы скатился на пол и истошно завыл от боли, которая расползается по его телу лавиной, больше ничем не сдерживаемая и неконтролируемая. Ужасающая ясность выворачивает кости наизнанку: он действительно настолько жесток, раз способен сделать всё это с любимым человеком.       «Ты можешь строить из себя доброго сколько влезет, Арсений, но в итоге ты всегда возвращаешься туда, где тебя учили убивать. И я тому прямое подтверждение».       Ничего, чему его учили десять лет и чем закаливали последующие, сейчас не спасает. Ни дисциплина, ни точность, ни холодная математика и расчёт. В душе поселяется такая зияющая пустота, что никакая логика её уже не прикроет.       Он смотрит на Антона и видит, как в его широких, потемневших зрачках тускнеет последний ориентир, маяк, в котором ещё день назад он видел надежду, тепло и много света. — Да, наверно, — еле слышно произносят чужие губы.       Арсений молебным взглядом смотрит на двери. Где же ты, блять, Елена?       Он не уверен, что, простоя здесь ещё хоть одну чёртову минуту, сам не упадёт перед Антоном на колени. — Чего ждёшь? Кишка тонка? — едко интересуется Шастун, посмотрев на него. В его долгом пронзительном взгляде нет злости лично на него за всё произошедшее, там тлеет ненависть к самому себе за то, что он это всё допустил.       Арсений ненавидит весь мир за то, как Антон его любит. — Нет, наслаждаюсь зрелищем. Не каждый день увидишь Антона Шастуна, стоящего на коленях, — он смотрит на двери. В его голосе ни капли насмешки. В его голосе только страх. — Да ладно, солнце. Мне кажется, ты видел достаточно, — Антон, в отличие от него, находит в себе силы для саркастичной усмешки. — И правда, — еле слышно соглашается Арсений, гипнотизируя дверь почти щенячьим взглядом и глуша нарастающее желание побиться об неё головой от этого родного «солнце». — Более чем. — Ты не сможешь выстрелить, — Антон закашливается, упираясь руками в пол.       Арсений мгновенно переводит на него взволнованный взгляд, оценивая его состояние. Он всегда знает, куда бить, и не мог повредить ему что-то серьёзное. Не мог же? — Хотел бы убить, вместо того чтобы пиздеть, нажал бы уже на спуск давно, — продолжает разглагольствовать Антон, глубоко вдыхая и вроде как не скручиваясь по полам от боли. — Иногда ты бываешь не к месту сообразительным, котёнок, — с горькой нежностью произносит Арсений, становясь самим собой, тем, к кому Антон так привык, и ловит его удивлённый взгляд на себе, так же мягко и беспросветно грустно улыбнувшись. — Я не собираюсь тебя убивать. Уже не смогу. Мой план не в этом. — Я просил адекватный человеческий план, а не это сумасшествие, — замученно отвечает Антон, будто голос сдирают ножом изнутри, и не отрывает от него глаз ни на одну секунду.       Арсения рвёт на части от той призрачной надежды, которую он видит в глубине его широких зрачков, потому что в отличие от него, её он убить способен. — И в чём же оно заключается? — Арсений крепче перехватывает пистолет в руке, в любой момент готовый его поднять, и уводит глаза на двери. Что-то не так... Где, мать её, Елена? — В том, что я иду против тебя? Вчера ты говорил, что мне нет равных. — В плане сумасшествия тебе и правда нет равных, — смиренно кивает Антон, а потом вдруг цепенеет. — Подожди... Идёшь против меня? — он ловит чужой растревоженный взгляд, нервно покосившийся на двери, и в этой микросекунде для него всё складывается. — Ты... Ты просто тянешь время...       В тот же момент, как он из последних сил подрывается к Арсению, чтобы выхватить у него пистолет, в комнату врываются его люди.       Картина, которую они застают, выходит однозначной и безошибочной. — Стойте, нет! — Антон дёргается, чтобы загородить Арсения собой, но тот отталкивает его, после чего стреляет в пустоту, специально мимо, отбивается от парней, парой ювелирных ударов раскидав их в стороны, и выбегает в казино, а из него и в зал. — Убейте его, блять! — орёт Макс, дёргая ушибленной челюстью, и вылетает за ним следом.       Клуб оживает моментально. Сначала спохватываются те, кто сидят рядом, а потом ситуацию понимают и все остальные, подскакивая со своих мест и пытаясь удержать Арсения, ловко перелетающего через столы и диваны.       Хорошо, что оружие есть только у охраны Антона, который, выбравшись из казино, мечется по залу зверем и хватает первых попавшихся под руки, вырывая у них пистолеты так, что те едва удерживаются на ногах. Он кричит во всю глотку, перебивая музыку и срывая голос: — Не стрелять!!! Никому не стрелять!!! — Антон грубым ударом вышибает пистолет из пальцев уже прицелившегося Зайца, а затем и у Дрона с Шевелевым рядом, метая в них разъярённым взглядом. — Я сказал, блять, не стрелять!!! — орёт он им в лица так, что вены на шее вздуваются.       Арсений, с грацией пантеры пройдя через все живые и не живые преграды, замирает на верхней ступени лестницы, ведущей к выходу, и только на мгновение. Он находит болезненно-горький взгляд Антона, вцепившийся в него острыми лесками, глотает его и скрывается за стенами.       Вторая часть плана выполнена.       Воздух на улице холодный и резкий, бьёт в пылающее разгорячённое лицо морозным ветром. Два охранника пытаются перекрыть ему путь, получив распоряжение по рации, но Арсений скользит между ними, срезая сопротивление одним слитным резким движением, которое отрабатывал не одну тысячу раз. Когда два тела глухо падают по сторонам, он только успевает прикинуть следующий ход действий, как перед ним со свистом колёс притормаживает огромная чёрная машина. — Садись, — одно из её окон плавно съезжает вниз, и уже знакомый человек Русиянова кивает на двери.       Арсений не думает ни секунды. Он залезает на пассажирское — и две тонированные тачки со скрипом шин срываются с места, исчезая в ночи.