Изумрудное ожерелье

Московские хоромы Басмановых, отстроенные с такой невиданной роскошью и богатством, чтобы ни у кого не возникало сомнений — здесь живут первые любимцы государевы — ныне спали, окутанные уютной темной апрельской ночью, будто синим бархатным покрывалом. Боярин и боярыня, вопреки обычаю, почивали в просторной общей опочивальне в верхнем тереме на широкой постели, убранной шелковыми простынками, подушками да на перинах с гусиным пухом. Холопы дремали, подложив одежу или просто кулак под голову, на лавках и сундуках в подклетях и сенях, где стоял дружный храп на все лады, а иные уходили ночевать на сеновал. И только дозорные, вооруженные, с факелами и сторожевыми псами всю ночь стояли у ворот да по периметру высокого забора из острых кольев — дом Алексея Даниловича и впрямь был крепостью, ведь врагов-то у Басмановых на Москве было немало, а уж вороватых людишек, охочих до боярского добра — и того больше. Однако этой ночью спокойствие всех обитателей огромного дома было нарушено самым наглым образом и совсем не лихими людьми. Хозяев разбудил лай собак и разговоры у ворот, Катерина Михайловна, испугавшись, кинулась к окну, и тут же ее испуг сменился радостью: — Алексей Данилович, вставай! Федюша пожаловал! — растолкала она мужа, и сама, на скорую руку укрыв голову платком и накинув шубу, поспешила вниз. Нередко во время отлучек царя Федька ночевал в отчем доме, куда приезжал без предупреждения в любое время дня и ночи, и где неизменно рады были его видеть. Терем пробудился. В окнах загорелся огонь, холопы, сенные девки и повар были разбужены, все зачем-то суетились, бегали и гомонили. Алексей Данилович, кряхтя, встал с постели и спустился вниз вслед за женой, которая уже сжимала в объятьях и расцеловывала в обе щеки любимого сыночка. — Лица на тебе нет, Федюша! — запричитала она, — а осунулся как! А побледнел! Здоров ли ты, ясонька? Что-то совсем Иван Васильевич не следит за тобой! Служба эта все соки выпила! Федька и правда так измотался за эти две недели, что выглядел неважно. А слова матери о царе больно царапнули его душу. — Здоров, матушка! — в коем-то веке Басманов не чувствовал раздражения от квохтания матери, напротив, ему, уставшему от одиночества и ощущения своей ненужности, приятно было почувствовать себя в своей привычной роли — долгожданного, единственного и обожаемого мальчика. Тут же, посреди ночи, принялись накрывать на стол. О том, что Федя не голоден, Катерина и слышать не желала. — Глупости, глупости! Говори лучше, чего желается? Может щей, в печи томленых, со сметанкой? Хлебушек с вечера Глаша испекла, тепленький еще. Будешь? Расстегаи с осетринкой? Пирожочки сладкие? Али кашки подать тыквенной на меду? У Федьки не было сил спорить и он только устало кивал, а потому все, что было в доме съестного, немедленно оказалось на столе. И это было кстати — все то время, пока Басманов терзался холодностью Ивана, ему и правда не лез кусок в горло. Матушка присела рядом, неустанно подавая и придвигая к сыну то одно, то другое блюдо, а батюшка уселся на лавку напротив и глядел на Федора с сомнением. Тот ничего не рассказывал отцу, однако, каждый день они встречались во дворце на службе, и наблюдательный воевода не мог не заметить неладного. — Чего это ты, Федюша, в отчий дом среди ночи пожаловал? Иван Васильевич-то на Москве! — спросил без обиняков он. Федька перестал жевать и его щеки залил румянец. Родители прекрасно знали об их отношениях с царем, но все же Федьке каждый раз было неловко говорить с ними об этом. Катерина с осуждением взглянула на мужа и погладила Федьку по голове: — Алексей Данилович, ну что ты допрос устраиваешь? Приехал и слава Богу! — Да меня, батюшка, отпустил Государь… на пару денечков, — смущаясь, молвил Федя, — ммм… матушку проведать. — Угу, — буркнул под нос боярин, сразу догадавшись, что дело неладно. Не отпускали раньше Федюшу так легко с царского двора. Рассказывать ничего Федька не собирался, недооценивая при том наблюдательность родителей. — В нашей опочивальне Федюшу уложим, там натоплено лучше всего, — продолжала распоряжаться Катерина Михайловна, — Демьян, туда вещи боярина снеси. А мы уж с Алексеем Даниловичем в другой заночуем, ничего. — Да не нужно, матушка! — вяло пытался остановить ее Федька. — Пойдем, пойдем, ангел мой, — не слушая возражений, она взяла Федьку под руку, — помогу уж устроиться тебе, а ты спать ступай, Алексей Данилович, как Феденьку уложу, приду ужо! — Катерине подольше хотелось побыть с сыном и быть уверенной, что на сон ночной он устроится как надо. На кровати была уж подготовлена длинная белоснежная ночная рубаха с алой обережной вышивкой по вороту и рукавам, на столе лежал льняной тонкий рушник, стоял кувшин и лохань с теплой водой, ароматное кастильское мыло, что Катюша доставала лишь по особому случаю. Демьяну только оставалось раздеть и разуть своего боярина, помыть ему ножки, да помочь умыться. Матушка, которая не желала смириться с тем, что Федор уже давно не дитятя, даже не собиралась покидать его покоев, токмо отвернулась в момент переодевания, а все остальное время еще и изводила Демку указаниями: — Пятки! Пятки-то тщательнее намыливай! Да потри! Потри! Неужто с такими пятками Федора Алексеевича к государю отправляешь? Этого вынести было уже невозможно и Федька с Демьяном дружно прыснули со смеху, а потом и расхохотались в полный голос, не в силах сдержаться. Катерина Михайловна только руками всплеснула. Федька попытался вспомнить, когда ж он так беззаботно смеялся в последний раз, да не смог. Наконец, вечерний туалет молодого боярина был окончен, и Катерина Михайловна приказала: — Ступай, Демушка! Сама уж Федю причешу! — заметила она, что Федя необычайно податлив да послушен нынче, и отказать себе в этом удовольствии не могла. В опочивальне было почти совсем темно, горела одна небольшая свеча и Федька, как бывало в детстве, положил кудрявую головушку матери на колени. В более старшем возрасте он уже ни в коем разе не дозволял ей такое, а сейчас именно этого и хотелось: почувствовать себя снова маленьким, когда единственной причиной страданий и горьких слез была невозможность забрать домой ученого медведя-плясуна с ярмарки. Катерина плавно водила дорогим костяным, украшенным золотыми узорами, гребнем с редкими зубьями по фединым густым волосам, нежно и тихо напевая что-то. Федька расслабился, размяк и тут матушка вкрадчиво и ласково спросила: — Поведай ангел мой, что стряслось-то? Вижу, что мучаешься ты. Никак государь забидел? Федор не хотел ничего рассказывать о своих делах родителям, а особливо матушке, дабы не тревожить ее лишний раз. Да вот только и сам он не понял, как это произошло, но вдруг полились слова сбивчивым потоком: — Забидел, матушка! И оченно забидел! — он принялся как на духу рассказывать матушке все что тревожило его, путанно, перескакивая с одного на другое; да так ему вдруг стало жаль себя и такая тоска по государю любимому горло скрутила, что Федька заревел во весь голос, уткнувшись лицом в колени матери, как бывает ревут дитяти, вздрагивая всем телом, всхлипывая и хватая ртом воздух. Невыплаканные горячие слезы, что сдерживал Федька все эти дни, наконец вырвались на волю и принесли ему долгожданное облегчение. — Поплачь, поплачь, милый мой, — утешала матушка так же как в детстве, когда пречасто Федька жаловаться в слезах прибегал, — полегче тебе станет. Образуется все, вот увидишь! Любит тебя государь, любит, да и как же тебя не любить, радость наша? Постепенно рыдания федины становились тише и вскоре вовсе сошли на нет. Он устроился среди подушек и одеял и прикрыл мокрые очи. Матушка поцеловала своего сыночка в лоб, с жалостью и горестью посмотрела на него, задула свечу и вышла.