Изумрудное ожерелье

Два дня в отчем доме пролетели незаметно, Федька купался в любви и заботе, как в беспечном детстве, но стоило лишь вспомнить, почему он здесь, так тоскливо становилось ему на душе, что хоть иди да топись. Чем меньше времени оставалось до возвращения во дворец, тем Федька становился мрачнее и задумчивее, и родители только переглядывались многозначительно да вздыхали. На следующий день, ближе к вечеру уже, совсем погрустневший Федька показывал матушке свои новые украсы да примерял наряды, коих по привычке взял с собой великое множество, тем самым и ее желая отвлечь от печальных мыслей. Горница была залита золотистым светом свечей, отчего драгоценности сияли особенно ярко, будто отворили дверцу в сокровищницу. — Погляди какой дамаст гладкий, словно водицу на себя надеваешь, так и струится, — говорил Федька, крутясь перед Катериной Михайловной в шелковом бирюзовом кафтане. — Оченно хорош вот с этим охабенем, — он набросил на плечи густо расшитую серебром одежу, да подошел поближе. — А мех какой, погладь! Будто животиночку ласкаешь, а не шубу надеваешь! Нигде окромя царской казны не сыскать таких соболей! — хвалился Федя. — Тебе все к лицу, душа моя, — кивала матушка, поглаживая меховую оторочку. — Ежели молодец собой хорош, так его и платье красит, а ежели нет, то и одежей не скрыть того. Никого в нашем царстве тебя краше нету! — Вот и я так думаю, — самодовольно улыбнулся Федька, скидывая одежды и выуживая новый наряд, подходя к матери, чтоб та помогла ему обрядиться. — А это бархат флорентийский, погляди оттенок каков! Царенька говаривал, что в Европах такой токмо короли и носят, — Федька замолчал вдруг, припомнив разговор тот, и вмиг ему тоскливо стало. — Видишь, как Иван Васильевич тебя ценит! — попыталась утешить его Катерина, — погневается да и перестанет, уж поверь матушке, я давно живу на свете, — она выхватила из сундука длинный атласный кушак с яхонтовыми кистями и повязала двойным узлом, как бывало повязывала, когда жили они все в Елизарово и не знавал Феденька ее ни государя жестокого, ни дворца его душного. — Как же можно серчать на тебя, на ангела такого небесного, — она потянула Федю за руку, усаживая подле себя, подхватывая под локоть и прижимаясь щекой к его плечу. Федька был с матушкой полностью согласен, а потому промолчал. Тут взгляд его, что по ларцам скользил, замер на пузырьках, что в бархатных нишах были разложены. — Вот, понравится тебе, — улыбнулся он, доставая маленькую пузатую скляночку янтарного стекла, — то розовое масло от османов, говаривают, таким сама жена салтана ихнего притирается. Попробуй, — и он открыл крышечку, давая матушке послушать аромат, — ежели любо, так дарю! — не знающий ни в чем отказа, мальчик вырос щедрым до всего, что самому ему не надобно было. Не успела Катерина взять из его рук склянку, как дверь резко отворилась, и в комнату с поклоном вбежал холоп. — Федор Алексеич, там человечек до тебя! — и многозначительно добавил, — от государя! Рука Федькина дрогнула, пузырек с драгоценным маслом выскользнул из его ладони и покатился по полу, отчего по горнице разлился аромат тысячи розовых кустов. Сердце его часто-часто застучало: «Неужто дождался я? Оттаял государь?» Федька стремительно сбежал по лестнице, несмело улыбаясь, и весьма удивился, увидев в горнице ни кого иного, как Максима Скуратова с царской грамоткой в руках. Вскоре после того, как Государь чуть было не отослал его в монастырь, подальше от Федора, Максим часто вспоминал разговор их в кабаке*. Слова Федины, что женить его надобно, да поскорее, все звучали в его голове, а мысль о свадьбе вынужденной уж не казалась столь отвратительной — ежели то надобно, чтоб подле Феди остаться, что ж, он стерпит и это. Так что, когда весьма довольный Басманов заявился к нему со списком невест, Максим отпираться не стал — ему и самому приятно было, что Федька так об нем радеет, да что тоже он его отпустить от себя не спешит. Долго ли, коротко ли, но сыскалась невестушка — юная совсем девица, Софья Юрьевна Барятинская. Не поскупился Федор для друга единственного: княжеского рода Софья была, самому Ивану Васильевичу родственницей дальней приходилась. Свадьбу быстро сыграли, даже Покрова дожидаться не стали, да и чего ждать, коли сам государь молодых благословил. Григорий Лукьяныч, прознавши, в бешенстве был, что Басманов в дела семьи его нос свой засунул, но разумея, что сам он партии такой сыну в жизни б не добился, возражать не стал. Максиму и вовсе было все равно на ком его женят, потому что сердце его было давно сжато в тисках любви запретной, безнадежной, греховной, о которой не ведал никто. И вот эта любовь стояла пред ним, и глядела прямо в душу голубыми своими невозможными очами: — Максимка! Ну? Что там за послание мне от государя? Федька по своей всегдашней привычке нетерпеливо вырвал у Максима из рук грамоту, присел за стол у окна, нахмурился и принялся разбирать убористый, до боли знакомый почерк, водя пальцем по строкам и шевеля губами. Максим не сводил с него очей, с радостью замечая, что на лице Федьки вновь разгорелся румянец, сам он выглядел поживее и даже ввалившиеся щечки за эти дни округлились. Прочитав послание, Федя поднял широко распахнутые глаза на Максима: — Максимушка, прочитай-ка ты, что-то никак не разумею я, чего тут писано! Максим взял свиток в руки и принялся читать вслух, время от времени поглядывая на Федьку: «Ради милосердия Бога нашего мы, великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, кравчему государеву Федору Алексеевичу Басманову. Ты третьего дня пред нами челом бил чтобы мы тебе милостью нашей соизволили время дать на управление дел твоих великих. Но токмо рассудили мы со всей мудростию, что коли устал кравчий до того, что на гостей вино проливает, да не может ко времени нужному на пир прибыть — так тому кравчему отдохнуть от службы надобно, а двумя днями таковой усталости великой не избыть. А уж тем паче, что от нас было тебе да батюшке твоему пожаловано земель великое множество и поместий числом семь. Земли да холопов своих без надзора не следует хозяину оставлять. Отныне мы повелеваем тебе в Московский дворец не возвращаться и в Слободу Александрову не прибывать, покуда наше государево решение не переменится, о чем возвестят тебя особо» Максим и Федор молча воззрились друг на друга. — Опала? — прошептал Федька побелевшими дрожащими губами, — государь меня от себя отсылает? Больно было Максиму видеть любимого Федора таким: растерянным, напуганным, несчастным. Поддавшись внезапному порыву, он обнял друга крепко, утешительно огладил по кудрям, хотел руку на спину опустить, да задел случайно мягкую белую шею, в том месте где кожа всего нежнее — между пушистыми, пахнущими жасмином, завитками на затылке и воротом домашней шелковой рубахи. Длилось это прикосновение несколько секунд всего, но Максим заметил, как Федор затрепетал, задышал глубоко, видно чувствительное местечко там у него было. До одури Максиму захотелось поцеловать его прямо туда, потом расцеловать всю шейку, гладкую белую спинку и ниже, ниже… Он тут же устыдился своих мыслей: «Федя так страдает, а я, пес блудливый, о постыдном и низменном токмо думаю!» и нехотя разорвал затянувшиеся объятия. Вдруг услышал он то, чего никак не ожидал: — Нет, Максимушка, обними еще! — чуть капризно и по-детски пробормотал Федька и сам доверчиво прильнул к черному кафтану Максима, голову на плечо положил, и Скуратов вновь аккуратно обхватил стан Федькин своими руками. Под тонким шелком Максим явно осязал тепло и мягкость его тела. Он едва дышал и всеми силами отгонял от себя блудные помыслы, страшась невольно выдать себя. Долго так стояли они, прильнув друг к другу, в полной тишине. Максим ощущал, как федины мокрые ресницы щекочут ему шею, а слезы промочили насквозь ткань кафтана. Мучительно хотелось ему совершить что-то для Феденьки, утешить как-то, порадовать, но что он мог сделать? Помимо жалости к Федору в душе его закипала злость на Илью этого, да и на самого великого Государя! Знал он, сколь чисто и искренне Федька любит Ивана, что преданнее его никого нет, и поражался, как Государь может любовью этой так пренебрегать. «Ежели бы меня так любил Федя, — размечтался было он, но по привычке осадил себя, — нет, не можно, не должно так думать!» Тут скрипнула дверь, и в горницу, тяжело ступая, вошел отец. Густые, кустистые брови его были нахмурены. Увидев прибывшего Максима, расстроенного Федьку и письмо на столе, он, не говоря ни слова, принялся читать послание царское. Прочитав, бросил грамоту на стол, огладил бороду, посмотрел в окно задумчиво, потом перевел взгляд на печального заплаканного Федьку. — Ну, не реви, не реви! — задумчиво произнес, — слезами горю не поможешь! Не об том ты печалишься, Федор! Не опала это покамест, но видать сурьезно прогневил ты государя, сынок. Федька только открыл рот, чтобы возразить, но старик Басманов жестом велел ему замолкнуть. — Послушай уж, что отец говорит, да не перебивай! Беды все от языка твоего длинного да непослушания! Нынче же соберешься и в вотчину отправляйся. Сиди там тише воды, ниже травы. А я тут останусь, наблюдать, как и что. Может смилостивится еще царь-батюшка. А ежели… ежели нет, то пусть уж первый я под гнев его попаду. Тут же гонца отправлю к тебе — спасешься, скроешься, за границу отправишься. Тут уж Федька смолчать не мог: — Покорюсь я твоей да царской воле, батюшка! Поеду в деревню. Да только бежать и скитаться в чужих землях не буду, как Андрюшка-Иуда. Коль велит меня казнить государь великий или в ссылку отправить — так пусть. Предстану перед ним честно, в глаза глядя, скрывать мне нечего. Федька ожидал, что отец станет настаивать на своем, но тот лишь обнял сына крепко, скупую слезу смахнул: — Мой сын. Честью и правдой наш род царю веками служил, и не замараем предательством да бегством себя. На Руси святой родились — на Руси и голову сложим, коль на то воля Божья. Тут же приложил палец к губам: — Спрячь грамотку! Матушке ни слова! Скажем, что государь отпустил тебя, чтоб за хозяйством в вотчине присмотреть. Федька запрятал свиток за пазуху и кивнул. Максим молча слушал этот разговор и теперь с еще большим восхищением смотрел на Федьку, пораженный его смелостью и благородством: «Никто, никто ведь не ведает, какой он! Другой бы уже в Литву бежал, так что пятки сверкали, а он ничего не боится!» *** Снова весь терем погрузился в суету — Федьку собирали в дорогу. Катерина Михайловна ни за что не захотела отпускать Максима, и тот был усажен за богато накрытый стол вместе со всем семейством и накормлен до отвала. После ужина Федьке и Демьяну со свитой в двадцать человек оружных предстояло отправиться в неблизкий путь. В последний раз перед выходом Федор взглянул на себя в маленькое зеркальце, что стояло на столе. Одет он был в простое черное опричное платье, без вышивок и драгоценных пуговок, такое же, как носили остальные опричники, только пошито было оно из тонкого англицкого сукна. Подумав, вытащил из ушей жемчужные серьги, распахнул свой большой ларец, чтобы убрать их и тут глаз его зацепился за первые сережки — принадлежащие покойной царице, жемчуга перенизанные с голубыми яхонтами… воспоминания так сильно овладели им, что Федя поспешно захлопнул крышку. Ларец с собой Федор брать не собирался — в деревне украсы ни к чему. Под суконным его кафтаном, однако, было надето то самое изумрудное ожерелье — почему-то оставлять его Феде не хотелось, казалась сама эта вещь напоминала о силе любви государевой. К удивлению окружающих, Федька взял с собой всего один кованый сундук, и платья приказал Демке сложить только самые скромные да темные, без шитья, камней да мехов богатых. «Не перед кем мне там красоваться, — грустно подумал он, — да и не только там, а и вовсе не для кого наряжаться теперича. И не хочется вовсе.» Уже перед самым выходом Федька с Максимом остановились в темных сенях, покуда холопы коней седлали, да поклажу грузили на телегу. Федька в простом черном кафтане и плаще, без богатых звенящих сережек и браслетов, без своей обычной высокомерной ухмылки, казался Максиму каким-то другим, серьезным, почти по-монашески строгим, но стал оттого будто еще красивее. «Не должен Федор в деревне в смирном платье чахнуть, пока петух этот рыжий во дворце вокруг царя скачет! Феденька блистать рожден, платья роскошные носить, да украсы золотые, на пирах да охотах развлекаться! Не бывать тому!» — зол Максим был, что бывало с ним редко, и пообещал себе отомстить Илье так или иначе за обиды Федькины. Так и сказал на прощание: — Не тужи, Федя! Я глаз с этого черта рыжего не спущу, уж удумаю, как прижучить его! Батюшка-то мой тоже им не рад, а он знаешь как хитер. Ежели чего замечу, пришлю тебе человека, а то и сам прискачу. Федька был благодарен Максиму за все, да только как объяснить ему, что не в Илье тут дело? Убери того Илью — а уж коли разлюбил его совсем государь, так сотня других появится. Но говорить об том Максиму не стал, лишь обнял на прощание да вдруг в щеку поцеловал: — Приезжай и просто так, Максимушка, посмотришь, где детство я свое провел, гостем дорогим мне будешь. *** Максим давно уж был дома и лежал в постели с законной женой, Федька со своими людьми ускакал далеко и растворился в темной ночи, среди русских лесов, холмов и опасных дорог, а поцелуй его все еще горел на щеке.