Изумрудное ожерелье

Внезапно приехавший и тем смутивший спавших уж холопов боярин расположен был в третьем деревянном этаже — ибо протопить его было и проще, и быстрее — в опочиваленке своей матушки, коей и она почти не пользовалась, давно переехав этажом ниже в мужнюю горницу. Вопреки обыкновению, пробудился Федька ранехонько и уснуть уж более не смог — в незапертые по спешке ставни лился серый утренний свет облачного утра, призрачными тенями ложась на застеленные коврами полы. Кликнув Демку, умывшись и одевшись в подбитый гладким мехом кафтан темно-синего сукна без узорных пуговиц и драгоценных вышивок, Федя вышел в темный коридор, бросив напоследок: — Коня вели седлать, хозяйство проведаю, — и добавил, будто мысли Демьяна прочитав, — за мной не следуй, один побыть желаю. Федька прошел студеным полутемным коридором, не без удовольствия отмечая, что в доме было чисто и уютно, словно хозяева уехали только вчера, а не жили много лет в Москве да Слободе, наезжая лишь изредка — Акулина Степановна, оставленная присматривать за домом, хорошо исполняла данные боярыне обещания. Спустившись во второй этаж, Федя зашел сперва в свою горницу — та была уже протоплена и готова служить своему владельцу: единственный сундук с Федькиными вещами был уж тут и разобран, постель перестелена свежим тонким льняным бельем с гладкими узорами, оконца застелены ткаными наоконниками, пред иконами в красном углу горела багряная лампадка, какая всегда горела и в государевых покоях, вызывая невместные нынче воспоминания. Цветные стеклышки в окнах — роскошь, дарованная любящими родителями единственному сыночку и столь любимые им в детстве — пропуская тусклый свет раннего утра, оставляли едва приметные пятнышки на полах и крытых светлыми полавочниками лавках — блеклые тени, как новая Федина жизнь. Басманов подумал вдруг, сколько всего видели и слышали эти стены: сколько нежных утренних и вечерних поцелуев и объятий, сколько сказочек и песен, напетых разными голосами, сколько тайн, нашептанных в свете дрожащей свечи. Здесь и Дашка ему призналась, что замуж собирается, навлекши тем на себя гнев боярыни — рассерженный тем, что девка его без его ведома кого еще полюбить удумала, Федя отправился к матушке и горько расплакался да затребовал, чтоб той запретили, едва Даша вышла за порог, уверенная, что ее подопечный сладко спит. Вспомнились и блинчики, что подавала по утру ему в постельку матушка, пока батюшка бывал в отъезде, и полные спелой круглой вишни плошки, приносимые Демкой в послеобеденный час, и чеканные мисочки с крупной малиной с тех самых кустов, где маленький боярин коротал часы учения, скрываясь от дьяка. Федька подошел к окну и с тихим скрипом, какой бывает издает давно не открываемая дверь, растворил створку — вдалеке, за полянкой, что летом пестрела головками цветов, а нынче была бурой от пожухлой прошлогодней травы, и рядом голых теперь еще яблонь, что летом листвой своей скрывали малинник, черными тонкими ветками убегали в вышину малиновые кусты. Федька глядел на эту унылую картину, но видел другую — сочную зелень, высокую лазурь и отрока, что лежал под ветвями, объедая ягоды и не боясь замарать белоснежную рубаху. Подумалось вдруг Феде и о том, куда завела его история о тех временах, рассказанная менее всего подходящему для того человеку. Федька вздохнул, отгоняя последнее воспоминание, и вышел из горницы, не затворив даже окна, позволяя теплу утекать в холодное апрельское утро. Федя двинулся к лестнице, но сквозь отворенную в трапезную дверь увидал вдруг печку — два бока, крытых поливными изразцами — и вспомнились ему зимние вечера, коротаемые сказками под плач метели за стрельчатыми окнами. Федины любимые были, конечно, про мишек, но нравилась маленькому боярину и еще одна — про Финиста Ясна Сокола, которого выручала из плена влюбленная в него девица, снашивая башмачки в темном лесу. Более же всего Феденьку удивляло, что Баба Яга была не одна, а сразу три и все сестры: «Не бывает такого!» — кричал он всякий раз, вскакивая босыми ногами на лавку и сердито топая. «Бывает, бывает, Феденька Лексеич, — улыбалась ему старая Никитишна, — слушай уж дальше». Федя улыбнулся мыслям этим, затосковав вдруг по беззаботному детству, что казалось ему теперь безвозвратно утраченным — как ладно было жить в любви и холе, беспокоясь лишь о том, есть ли у старой ведьмы сестрицы. Отрочество и юность тоже пронеслись пред его очами, с запахом луговых трав и речной воды, быстрым топотом коней, синим небушком, по которому плыли причудливые белые облака, да с мечтами наивными о своем героическом воинском будущем, славе великой да службе Государю прекрасному. Федька только горько усмехнулся этому, чувствуя себя умудренным жизнью циничным старцем по отношению к себе прошлому. «Послужил Государю, — подумал он, — душою и телом… а уж слава о «Федоре царской» по всей Руси разлетелась». Хотя по летам и на лицо Федя был в самом расцвете нежной юности, казалось ему, что за последние недели он постарел на тысячу лет. Спустившись по широкой белокаменной лестнице, окруженной резными столбами, Федька прошел в конюшню, где уж дожидался его оседланный Вихрь да Демка с каким-то неизвестным Феде холопом: — Кто таков? — спросил он, окинув слугу оценивающим взглядом. — Макар меня звать, боярин, за конями хожу уж поболе года, — ответил тот, низко склонившись да снявши шапку. Из псарни раздался дружный лай и, Федька, любивший всякую живность, заглянул и туда. Особо его внимание привлекла черная борзая, он узнал и вспомнил ее, это была Гроза, любимая им с детства: — Гроза, Гроза! — кликнул он собаку, однако псарь смутился: — Так Гроза уже года три как померла, хозяин. Энтот вот, — он потрепал пса за ухом, — щенок ейный, Гром! Федька только плечами пожал да в седло вскочил, легонько трогая черные бока коня каблуками сапог, отчего тот двинулся плавным шагом. Неугомонный Гром тут же увязался за ним. Псарь хотел было загнать его обратно на псарню, но Федька движением руки остановил его. «Все веселее будет» — Федор Лексеич, так а это! Завтракать подавать? — Демка растерянно глядел на хозяина. — Как ворочусь, так и подавать. Али ты сам трапезничать изволишь за моим столом? — усмехнулся Федька, пуская коня рысью и осыпая мужиков соломой, взметнувшейся из-под копыт. Гром, предчувствуя прогулку, помчался рядом с молодым боярином, громка лая, и Федька уже было пожалел, что взял такого брехливого пса с собой. Не сказать, чтоб Федор Басманов был знатоком землевладения, однако ж и он смог оценить, что в отсутсвие его и батюшки все шло своим чередом: многочисленные хозяйственные постройки были такими же ладными, в амбарах ужо заготовлено было на посев зерно, поля кое-где уж были вспаханы, простираясь коричневыми заплатками среди аккуратных фруктовых садов, деревья в которых были укрыты еловыми ветками от вездесущих зайцев, обгрызающих зимой сочную кору. Любопытные холопы высыпали на дорогу, взбаломученные неожиданным приездом молодого боярина. При его появлении мужики снимали шапки и падали на колени, а бабы кланялись до самой земли, как перед самим царем. Довольный увиденным — из всех упомянутых в грамотке от государя подворий, Елизарово Федька любил более всего, ибо это была их родовая вотчина, тут он вырос, тут был его дом, — он уж собирался поворотить коня к терему, да вдруг сменил направление, выезжая к небольшой речушке. Федор остановил коня и спрыгнул сафьяновыми сапогами прямо в хлюпающую грязь, разлетевшуюся темными брызгами. Пройдя на старые скрипучие мостки, что были на своем привычном месте, он поглядел на растаявшую уже воду, и память его, на образы нынче щедрая, обратилась к солнечным летним картинам, где они с Демкой сидели на теплых досках часами, болтая в прозрачной воде босыми ногами, и вспомнилось Феде, как желалось тогда вскочить на коня и удрать в Переславль на Плещеево озеро… И вот, пожалуйста, и конь стоит оседланный, и слова никто поперек не молвит, да вот беда — не хочется ни Озера, ни Переславля, а куда мечтается — туда пути нынче и нету.