Изумрудное ожерелье

Ужо третья седмица пошла с тех пор, как Федька воротился в свое имение, весна все больше расцветала, заменяя апрельскую сырую грязь на майскую нежную зелень. От Государя по-прежнему не было ни слуха ни духа, да Басманов ничего и не ждал ужо, а от Максимки пришла только короткая весточка, написанная сухо и иносказательно, что мол он кое-чего вызнал, да как со службы отпустит Государь, так он наведается в гости и сам все расскажет. Веселости и надежды это Федьке не прибавило. От матери он получал длинные письма, полные волнений, ласковых речей да мелких забот о нем с сетованиями, что она бы приехала, да батюшка не отпускает. В конце бывала приписка от самого батюшки — писал тот не лучше Федьки, как курица лапой, да со многими ошибками, и окромя ободряющих речей да призыва не унывать — ничего. Раньше бы Федька только фыркнул на эти родительские нежности, однако ж сейчас они немало согревали его. Помимо горечи от разлуки с Государем, не привыкший к одиночеству, не умеющий сам себя развлечь, Федька чувствовал себя в деревне настоящим затворником. Большую часть дня он скучал, спал и откровенно бездельничал, развлекаясь лишь охотой с несколькими ратными холопами, да долгими поездками верхом по окрестностями с привязавшимся к нему брехливым псом Громом. Вскоре ему наскучило и это. Казалось, что само время здесь замерло, а настоящая жизнь — яркая, веселая и полная приключений, разгульных пиров, роскошных нарядов и героических сражений и побед — проносится мимо, пока он вынужден прозябать и увядать в глуши, будто яркий сорванный цветок, выброшенный за ненадобностью на обочину дороги.  Вспомнилось ему, как Государь вечно мечтал о благословенном одиночестве, и считал счастием жизнь монашескую в удаленном ските. Федьке то было и тогда непонятно, а особливо он прочувствовал это сейчас. Скучно царю не бывало, всегда при нем были книги — немые собеседники, что и развеселят, и поддержат, и мудростью поделятся. Увы, к чтению и письму Федька был не приучен, а потому и это развлечь его не могло. Даже Демка не узнавал своего хозяина. Обычно, если уж тот был не в духе — это было очевидно всем и каждому, сдерживать себя Федька не привык и орал так, что слышно было с холопских подклетей до самого верхнего бабьего терема. Когда же буря проходила, Басманов так же громко смеялся, пел, щедро дарил слуг блестящими монетами и веселился. Сейчас же Демка рад был бы лучше получить затрещину или быть больно оттасканным за волосы, что разгневанный боярин позволял себе с самого детства, чем наблюдать серую унылую тень, в которую превращался Федя.  Выспавшись днем, Федька мучался от бессоницы ночами. Забывался тревожным сном под утро и грезилось ему всякое. Будто у Государя в опочивальне он, чувствует на теле своем сильные, властные руки, что сжимают его ребра до хруста, как врывается государь сзади, подхватив его легко руками вокруг талии и чуть ли не приподнимая, да как сладко и сильно движется в нем… но и другие руки будто по груди его скользят — мягкие, нежные, что ласкают и утешают, а не сладкую боль приносят. Понимает Федька, что покуда Государь его сзади берет, спереди Максимушка в губы целует да ласкает, спускаясь все ниже, и вот уж рыжая его макушка движется между ног, а сам Федюша, зажатый в сладком плену между двумя мужчинами, уносится в кущи райские…  Просыпался он ближе к обеду, весь мокрый, в истоме, уже рукой доводя себя до вершины удовольствия, все еще переживая прошедший соромный сон. «Что только не привидится, — думал позже Федька, — ну и ересь!» Однако молодое тело требовало своего, а изменить государю Федька не мог бы ни в одном из смыслов этого слова. *** На следующий день, вечером, со свечой в одной руке, Федя проскользнул в маленькую комнатку в нижнем этаже, что служила спаленкой для его старой няньки Никитишны. Плоха она уже была так, что не поднималась на ноги, почти никого не узнавала и Акулина Степановна, по матушкиному приказу, выделила ей комнатушку и ходила за ней как за дитятей. Когда Федька только воротился в Елизарово, в сопровождении Акулины он отправился к старушке, чтоб выполнить материн наказ: она велела передать Никитишне, которая вынянчила и ее тоже, подарок — красный шерстяной плат шитый золотыми нитками. Едва Федька, пригнувшись, вошел в низенькую дверь, в нос ему ударил неприятный запах старости, прогорклого лампадного масла, да каких-то целебных трав. Никитишна, что была всегда весьма дородна и какой она и запомнилась Федьке, теперь, казалось, иссохла и уменьшилась. Она лежала на сундуке в чистом белом платочке, с прикрытыми глазами. Комнату освещал лишь неяркий свет лампадки.  Вся мрачноватая и скромная обстановка, удушливый запах, жалкий вид самой старушки вызвали у Федьки лишь брезгливость да желание поскорее разделаться с материным наказом, и как можно быстрее уйти на свежий воздух, с тем, чтобы больше сюда не возвращаться.  Едва они появились на пороге, Никитишна открыла глаза и даже чуть приподнялась на своем скромном ложе, вглядываясь в нежданных гостей.    — Встречай гостя дорогого, Глафира Никитишна, — произнесла Акулина, — али не узнаешь, кто пожаловал? — впрочем, особой надежды на то, что она вспомнит и узнает Федора, не было.   Акулина подтолкнула застывшего на пороге Федьку поближе, да поднесла свечу к его лицу. Старушка не говоря ни слова, вглядывалась в лицо его подслеповатыми мутными очами, да вдруг все тело ее задрожало, из глаз покатились слезы: — Соколик мой прилетел, Федюшенька, — дрожащим голосом произнесла она, протягивая руку, чтобы огладить его по щеке. Федька смутился, но все же склонился пред ней, подставляя лицо.  — Да я, это я, няня…  — Счастье-то какое, услыхал Господь мои молитвы! —причитала она сквозь слезы, — ангел мой явился, снизошел ко мне, теперича и помирать можно! Федька все еще чувствовал себя скованно, он вытащил из-за пазухи подарок материн:  — Вот, няня, матушка велела передать гостинец тебе за верную службу… — Катюша моя, не забыла старуху!  Увидав подарок, она разрыдалась еще пуще прежнего, ухватила своими жилистыми руками Федькину руку: — Повели, Федюша, чтоб в гроб меня в этом платке положили! Пред ангелами Божьими в нем предстану. Все эти разговоры о смерти и гробах навевали на Федьку тоску, и в тот вечер он как можно скорее поспешил уйти. В другой раз Басманов бродил по терему, не зная, чем себя занять, и ноги сами понесли его в комнатушку няни. Был солнечный день, и все показалось ему не таким страшным, как в первый раз. Вновь Никитишна заплакала, едва увидела его. Частенько она заговаривалась, путаясь во временах, и людях: — Ужо поздний час, баиньки пора, ступай в кроватку, Федюша… сейчас молочка теплого принесу тебе, да сказочку расскажу… а уж леденец отдай нянюшке, негоже такому большому мальчику с леденцом-то засыпать… Жалость к немощной маленькой старушке сжала сердце Федьки, только сейчас понял он, как же сильно она любила его, любила, несмотря на все его отвратительные выходки. И как не раз то самое молочко швырял он на пол, коли был не в духе, и потом с каким-то злорадным удовольствием наблюдал, как Никитишна ползает на коленях, прибирая беспорядок, да идет на кухню за новой чашкой. Иль как уже взрослым десятилетним отроком ленился сам натягивать чулочки на ноги, и старенькая нянюшка с трудом опускалась пред ним, одевала его и обувала, а он еще и болтал ногами и пинался, вредничая. О другом не хотелось и вспоминать, ибо из всех нянек, мамок и дворовых девок именно ей больше всех доставалось от избалованного несносного мальчишки. Но до того у Никитишны было большое доброе сердце, да так велика была любовь к Катюше и ее Феденьке, что все издевки она сносила терпеливо и безропотно. Федька взял ее морщинистую руку в свои: — Ты уж спи, нянюшка, сам я тебе сказочку расскажу… мой черед пришел… Он начал сказывать длинную сказку, с печалью вспомнив, что это была одна из тех сказочек, что любил слушать Государь. Через время он заметил, что старушка закрыла глаза и покойно дышит, и тихо вышел за дверь. С тех пор он стал время от времени наведываться к старой мамке и сидеть у нее, сказывая сказки, да слушая речи ее, иногда на удивление светлые, а иной раз и вовсе бессвязные, будто подпитываясь от нее тою безусловной любовью, которая могла выдержать все.  Временами она бредила, звала маленькую Катеньку, какого-то Антипушку (Федька понятия не имел, кто это, но догадался, что то был ее возлюбленный, с которым ей обручиться было не суждено — нянек господских ждала участь старых дев). Но бархатный голос Федора и само его присутствие неизменно успокаивали ее.  Раз ночью Федькин и так непрочный сон нарушил стук в дверь его опочивальни. Демка подскочил как ужаленный и открыл дверь — на пороге стоял Тимошка-ключник. — Федор Лексеич, прости, боярин, что разбудил… Акулина велела… Никитишна, кажись, ко Господу отходит… тебя зовет…