Изумрудное ожерелье

Федька как вихрь скатился с лестницы, однако перед низкой дверцей застыл как вкопанный. Не сказать, что он не видел смерти, видел и не единожды — и товарищей, и ворогов на поле боя, и жестокие казни бояр. Много раз видел, и много раз убивал сам. Но сейчас дело было иное. Федька всегда знал, что где бы он ни был и что бы не случилось, дома ждет его привычный мир, и вот сейчас на глазах этот мир, мир его детства уходил в небытие. Акулина выглянула за дверь и совершенно бесцеремонно дернула замершего Федьку за руку внутрь. Старушка лежала на том же месте, и вроде бы ничего не изменилось, однако черты лица ее заострились, дышала она тяжело, из груди вырывались хрипы. Федька, не думая ни о чем, бахнулся на колени пред скромным ложем, ухватил ее за сухую морщинистую руку. Никитишна, видно, собрав последние силы, с трудом еле слышно проговорила: — Федюша… Господь меня призывает к себе… Катеньке передай, чтоб молилась за Никитишну грешную… последняя просьба, ангел мой… батюшку позови… исповедаться желаю и причаститься Святых тайн… Басманов только облизнул пересохшие губы и кивнул. Сострадание ли всколыхнулось у него в душе или внутренний ужас почти каждого, впервые видящего последние минуты и уход близкого? А может просто было ему страшно находиться рядом с умирающей Никитишной, и душа его требовала какой-то деятельности, чтобы унять свою собственную тревогу и тоску, но юный Басманов выбежал из тесной каморки, жадно вдыхая свежий ночной воздух, быстро вскочил на своего верного коня и в одиночестве поскакал по направлению к Никитскому храму, тому самому, что был выстроен его отцом после Казанского взятия. К своему стыду, за все время пребывания в Елизарово сюда он так и не доехал, все время откладывая это на потом. *** В сельском храме было темно — по пятницам всенощные службы тут не совершались. Это тебе не Александровская слобода с ее почти круглосуточными бдениями. Иван Васильевич торопился замолить грехи, и моления монахов да опричников над Псалтырью не прекращалось ни на минуту. В деревенском же храме было тихо и пустынно. Под стук своих шагов Федор прошел к аналою, перекрестился, поклонился по привычке и приложился к иконе праздника. Сладко пахло ладаном, мерцал огонек одинокой свечи. Приглядевшись, в углу у иконы Богородицы молодой Басманов заменил какую-то тень. Он поворотился. Ему странно было, что церковный служка не бросил свою молитву, наверняка же он услышал, как Федор Алексеевич вошел в храм. Басманов помедлил и направился к иконе Богородицы, у которой на коленях стоял худой служитель в темном непраздничном облачении и усердно молился, кладя земные поклоны. Он догадался, что это и был местный молодой священник, о котором ему сказывали и который жил в избе рядом с Храмом. — Батюшка! — окликнул его Федор. Однако ответа не последовало. Басманов еще ближе подошел к священнику и встал рядом, прислушиваясь к знакомым текстам молитв, успокаиваясь ими. Наконец, произнеся заключительные слова молитвы и осенив себя крестным знамением, священник поднялся с колен и оборотился к Басманову, благословляя. Никогда бы не смог гордый Федор, кравчий самого Государя, представить, что целует холодные, чуть пахнущие свечным воском руки простого сельского священника, но тут у него даже мысли не возникло поступить иначе. — Что, плоха совсем Глафира Никитишна, боярин? — батюшка сразу показал, что причина появления молодого Басманова не является для него тайной, как и то, что он прекрасно знает, с кем говорит. Федька был уверен, что видит его впервые и потому удивился, хотя задумываться об этом ему сейчас было некогда. Священник продолжил: — Вот молюсь за ее душу усердно, и ты со мною помолился! Чудны дела твои Господи, — осенил батюшка себя крестным знамением, — сам боярин прискакал, а не холопа послал! Любишь ее, верно? Господь услышит любящее сердце. — А что молиться-то за нее! — не выдержал Басманов. Его уже начала раздражать медлительность священнослужителя, и почему-то стало стыдно за то, что и впрямь он, боярин, так всполошился из-за простой старой холопки и что батюшка верно разгадал причину этого. — Как жила она честно, так и помрет! Не крала, не убивала, какие там могут быть грехи у старушки? — Каждый человек грешен в свою меру, Федор Алексеевич, Ангелы только Господни без грехов, да и среди них, помнится, затесался один, Люцифер, возгордился больно, мнил себя выше прочих, за что и поплатился грехопадением. Гордыня, боярин, грех великий, главнейший. Бывает, что со стороны она видна, когда человек любит одеться дорого, покуражиться, в блуд непотребный чрез это впадая, — батюшка посмотрел прямо в глаза Федьке своими добрыми серыми глазами, будто в душу заглянул, — а бывает — вроде и божий одуванчик, в рубище ходит, сухарями щи хлебает, а внутри демоны его пытают, съедают, мнит себя выше других, всех презирает. Однако же для любого человека возможно покаяние, вот, например, Благоразумный Разбойник… Затянувшаяся проповедь порядком надоела Басманову и он перебил священника: — Ну ладно уж, батюшка, лясы точить, прав ты, плоха Никитишна, видно уж помрет скоро, исповеди просит и Причастия, за тобой пришел, отец… собирайся, боюсь, не успеем. — Успеем, коли на то Божья Воля, — так же спокойно добавил священник, — Готов я, Федор Алексеевич, только поскользнулся я давеча, ногу вывихнул, не дойду я так скоро до боярского терема пешком, хромаю, а лошадки нет у нас на приходе. — Лошади нет? — переспросил удивленно Федька и, задумавшись на минуту, добавил решительно: — Так добуду в раз тебе коня! За мной ступай! — привычно скомандовал он. Басманов развернулся и направился к выходу из храма. На паперти он остановился, огляделся и быстрым шагом двинулся, почти побежал к ближайшей избе, выглядевшей более-менее зажиточно, забарабанил кулаком с криком: «Открывай ворота!». За забором залаяли собаки, огни свечей побежали, и через пару минут немало напуганный голос заорал в ответ: «Кого там черти несут?». «Открывай, старик, дверь, а не то тебя черти унесут! Боярин твой пожаловал». За забором еще помедлили: какие-то разговоры велись, видно, сомнения не покидали хозяев, наконец, калитка тихонько приоткрылась, являя взору Федора заспанное бородатое лицо с бликами факелов, которые держали позади бравые молодцы, видать, сыновья старика. Увидев, что у ворот и правда стоит Басманов, да и священник за его спиной, хозяин натянул на лицо подобострастную улыбку и поклонился: — Федор Алексеевич… Батюшка… али стряслось чего? Ночь на дворе… — Коня мне давай немедля, священника повезу. Да резвого давай, не клячу какую-то. Жадная гримаса перекосила лицо старика, но он пересилил себя и кивком дал знак ребятам исполнять приказание. Скоро коня привели. Он испуганно косил на Федора огненным карим глазом, перебирая точеными ногами. Басманов кинул старику-хозяину мешок с монетами. Тот, обрадованный и уже мысленно простившийся с деньгами — а конь был цены немалой — кинулся целовать руку Федору, но тот с брезгливостью отстранился: — Будет! — На коня-то заберешься, али подмогнуть? — обратился он к стоявшему за ним священнику. Однако тот неожиданно резво вскочил на коня. — Запамятовал я батюшка, как звать -то тебя? — Отец Степан, — отозвался священник и, обгоняя Федора, поскакал к господскому дому. *** Отец Степан вышел из клетушки Никитишны, утирая вспотевшее лицо платком. — Отмучилась, раба Божья Глафира, — тихо произнес он и перекрестился, — причастилась Святых Христовых Тайн и отошла душа ее ко Господу, где же несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь вечная… Акулина и вся бабья половина домашней челяди враз истошно заголосили, оплакивая покойницу. Федька же лишь побледнел, по лицу его пробежала судорога и он скорее поспешил выйти на улицу, не желая пред холопами свою слабость показывать. Смерть старой няньки ошеломила его так, как никогда не трогала ни гибель дерзких опричников, ни врагов на поле брани, ни жестокие царские казни. Он ушел вглубь сада, уселся на скамейку под старой яблоней, уронив лицо в ладони. Просидел он так довольно долго, как вдруг услышал шелест раздвигаемых ветвей и увидал в свете луны высокого, сутулого человека в подряснике, тотчас узнав в нем отца Степана. Тот молча уселся рядом, перебирая в руках четки, чем мимолетно напомнил Федьке другого мужчину, и воспоминание это будто еще приумножило его скорбь. Разговаривать или выслушивать очередную проповедь Басманову сейчас хотелось меньше всего, однако он нашел силы и молвил: — Благодарствую, батюшка. Коня себе оставь, негоже приходу безлошадным быть. Однако вместо ответных слов благодарности, отец Степан совершенно неожиданно погладил Федьку по голове, будто тому было лет пять, и молвил тепло: — Как же тяжко жить тебе на свете, Федя! Какой крест тебе вручили, Господи… Басманов совершенно не понимал, о каком кресте он говорит, и почему вдруг назвал его просто по имени, но душа Федькина отозвалась на эту неожиданную ласку. Сдерживать он себя боле не мог и заплакал горько, по-детски, утирая глаза кулаками, а отец Степан прижал его к себе, гладил по голове и утешительно приговаривал: — Поплачь, поплачь! Блаженны плачущие… не зря мой отец всю жизнь молился о тебе да батюшке твоем… всё не зря… Федька, всхлипнув, непонимающе поднял глаза на священника. Тот тепло улыбнулся: — Да мы ведь родственники, Федя, по отцу твоему. Рогожкин я. Как Басманов не силился, никаких таких родственников Рогожкиных он не мог вспомнить и только хлопал мокрыми глазами. — Не помнишь меня… так то не диво, мы виделись-то дай Бог пару раз и то в детстве. Зато уж я надеялся повстречать тебя, да думал совсем родную вотчину ты забыл, не приедешь ужо. — Прости, батюшка, — смутился Федька, — и впрямь запамятовал… зачем же я тебе, говори! — Басманов был уверен, что сейчас начнется поток «родственных» жалоб и просьб, особенно денежных, однако отец Степан удивил его в очередной раз: — Благодарен я тебе, Феденька. — А что я сделал-то? — еще пуще удивился Басманов. — Дорогую моему сердцу вещь отнял, когда мальчишками мы были, — усмехнулся он, — то был мне важный урок в жизни. Вспомни, полосатая лошадка у меня была, игрушка… ну, зебра. Тебе приглянулась. Тут Басманов потихоньку, но очень туманно начал вспоминать, о чем толкует священник. Саму игрушку он вроде бы помнил, но больше ничего. — Отнял я? — улыбнулся Федька, — я это мог! Видать уже тогда опричником стать суждено было. Так а за что ж благодаришь меня? — Многое я тогда понял, Федя. Что благими намерениями вымощена дорога в ад. Что любовью слепой можно погубить, ежели чадо свое превыше Бога ставить. И что нельзя ненавидеть человека за грехи. Грех ненавидь — грешника люби. А уж когда потом узнал, куда жизнь тебя завела… Кем стал ты… До того жалко стало тебя, молились мы с отцом за тебя сугубо. Федька вскочил. Почти ничего из речи священника он не понял, но слова про грешника и жалость его задели. Почему-то именно сейчас и именно перед этим человеком ему не хотелось выглядеть ни «царской Федорой», ни любимцем государя, который жестоко подводит под казнь всех неугодных. Он с жаром воскликнул: — Да ведь не все то правда, что про меня говорят! Что мне, себя в святые прочить, что ли? Пожил бы ты в Слободе… Отец Степан с неожиданной силой ухватил его за запястья и усадил на прежнее место. — Уймись, Федор. Не осуждаю тебя ни в чем. Сердце человека лишь Господу ведомо. Ин суд человеческий — и ин суд Божий. «Вот уж и до Елизарова слухи обо мне докатились, — сокрушенно думал Басманов, — каждый холоп небось ведает, что я как девка при царе. А теперь еще хуже, выгнал меня… на посмешище всем!» — Не унывай, братик, — улыбнулся Степан, будто читая его мысли, — ты наш кормилец, все на тебя смотрят, сильным надо тебе быть, холопы — что дети твои, разумеешь? Тогда и уважать будут. Бабам скажи чтоб не орали, а псалтырь читали над усопшей. Коли скорбь одолевает — молись за душу рабы Божьей Глафиры. Ежели чего — приходи в Храм, всегда помогу всем, чем смогу. А и просто приходи, коль поговорить захочешь. А теперь пора мне, светает ужо. Федька сидел ошеломленный всеми событиями этой ночи, раздавленный смертью Никитишны, этим странным разговором, и внезапно обрушившейся на него мыслью: он здесь не просто гость, приехавший отдохнуть из столицы, он хозяин и покамест нет батюшки да матушки, забота об имении и подневольных людях ложится на его плечи.