Изумрудное ожерелье

В плачах да голошениях промелькнули три дня, оставив опосля себя непривычную вдруг тишину в тереме Басмановых — пришел час прощания да проводов в последний путь. Уж с вечера был вынесен дубовый гроб и установлен посреди церкви, чтоб служки да отец Степан молили всенощно Господа о принятии души рабы его Глафиры в сады райские да об отпущении грехов ее, ибо нет на земле безвинных. В день панихиды храм Никиты Мученика был торжественно тих и как-то нежно светел — лучи ласкового майского солнца золотили оклады икон и широкие паникадила, теплыми лентами расчерчивали гладкие каменные полы да целовали лица собравшегося люда — долго прожила Никитишна в Елизарово, а потому церковь была полна до самого притвора. Несмотря на мрачные их одежды, лица собравшихся были светлы, ибо жизнь земная для человека православного всего лишь путь к жизни вечной, а потому печалиться не должно. «Человек родился на смерть, умирает на жизнь», — говаривали на Руси. Кроме того, знал каждый, что новопреставленная прожила жизнь долгую, что обласкана была милостью боярскою, что померла примерно для христианки, а потому за нее лишь молиться надобно да радоваться — каждому бы так. Иногда лишь с левой половины храма долетали женские вздохи да причитания — хоть Стоглав и воспрещал то, да народ деревенский менял обычаи свои неохотно. Все уж готово было к отпеванию: служки зажгли свечи по углам гроба да вложили икону в руки усопшей и теперь нетерпеливо переминались, поглядывая на вход — все ждали боярина, чтоб начинать. Утомленный бессонными ночами и бабьими стенаниями, что долетали даже до его горницы, Федька в храм не спешил, откладывая неизбежное прощание с прошедшим. Когда уж тянуть долее было не можно, обеспокоенный Демка тихо молвил: — Федор Лексеич, кормилец, пора… Али останешься? — Дитя я что ли, в тереме оставаться? — взвился Федька, зло поглядев на холопа обведенными темными кругами очами, — идем! Ни минуты покоя нету, уж и подумать не можно в собственном доме! Демьян счел за лучшее смолчать, лишь двинулся за хозяином своим верной тенью — кафтаны их опричные пришлись нынче как нельзя кстати. Перекрестившись и снявши шапки, они вошли в храм, и сердце Федькино сжало тоскою, и в горле застрял холодный ком при виде усопшей — исхудавшая нянька его казалась почти ребенком, лежа в белом саване да алом платке, шитом золотой нитью, как того пожелала. Глаза ее были закрыты, а лицо так мирно, что подумалось Федьке, что она почивает, и стоит ему закричать погромче: «Няня!», как глаза ее распахнутся и снова она начнет квохтать, чтоб он не застудился. Едва сдерживаясь, чтоб не расплакаться — не мог такого боярин Басманов себе позволить пред собравшимися холопами — он подошел ближе и кивнул священнику, чтоб тот начинал — вымолвить хоть словечко было выше Фединых сил. «Живый в помощи, в крове Бога небесного водворится», — затянул отец Степан, и служба началась, растекаясь по душному уже храму ароматом ладана и воска. Не желая смущать хозяина, Демьян встал поодаль, ближее к притвору, и теперь скользил глазами по собравшимся, уговаривая сам себя, что то простое любопытство и что вовсе не ищет он свою зазнобушку, коию не видал с тех самых пор, как в темноте студеной конюшни обменялись они крестами — Демка держал слово и встречи с Ульяной более не допускал, внемля просьбе ее. Наконец взор его остановился на худенькой фигурке, обряженной в темный сарафан какого-то неясного цвета, по плечам ее лежали длинные спутанные кисти черного платка. Лица ее он не видал, но знал, чувствовал, что то была его Ульяшка, а потому уж не мог более отвести глаз, вторя молитвам и крестясь токмо по привычке. Хоть панихида тянулась долго, но Демке показалось, что пролетела она как миг — уж последние целования были отданы и шестеро холопов вынесли гроб, и траурная процессия под непрерывное пение служек потянулась к погосту. Не умея противиться охватившему его желанию хоть на мгновение увидеть любимое лицо, Демка остановился у входа в храм, дожидаясь, когда Ульяна пройдет мимо. Видит Бог, он не желал ее тревожить, не собирался заговаривать с нею, но перемена, что произошла в ней, заставила вдруг поступить иначе. — Ульяна, — окликнул он негромко, и бледное, исхудавшее личико тут же поворотилось к нему, будто девка только и ждала, когда же он ее позовет. — Ну здравствуй, Демушка, — потухшие голубые глаза глядели печально и обреченно, темные тени залегли под ними, ресницы слиплись влажными стрелками. — А я уж думала, не подойдешь, — Ульяна будто хотела улыбнуться, но отчего-то не смогла. — Дыру-то не прожег мне в сарафане взглядом? — Дак я это… — Демьян растерянно почесал затылок, смущенно пристраиваясь к девке в веренице людей. — Как живешь, Ульяша? Здорова ли? Лица на тебе нету… — Неужто? — она провела рукой по щеке, оправила платок на голове, будто желая укрыться от Демкиного взгляда. — Да вот живу покамест… — и, поглядев из-под ресниц украдкой, спросила ласково, — ну а ты, Демушка? Слыхала я про Федора Лексеича, — она качнула головой, Федьку ей жаль не было, не любили спесивого хозяина холопы, — не тиранит тебя пуще прежнего? — Лучше б тиранил, — развел руками Демьян. — Да ты не слушай что болтают, наладится все! Он еще… — Что наладится, что не наладится — мне все одно… — тихо перебила его Улька, вздохнула, будто на шаг в воду студеную решаясь, поглядела вдруг на Демьяна прямо да молвила решительно, — как солнце сядет, приходи до амбара, потолковать хочу с тобою. — Чего? — от изумления Демка чуть шапку не выронил, которую все то время комкал в руках — предложение то было тем более странное, что оба они знали, для чего в амбар Елизаровские холопы бегали. — Не желаешь, так не приходи, — пожала плечами Ульяна и уж собиралась ускорить шаг, понизив очи, как услыхала тихое: — Приду я, Уля… К тебе хоть в преисподнюю приду. — Стало быть, до вечера, — она еще раз взглянула на Демку и скоро зашагала вперед, оставив до крайности растерянного и изумленного молодца стоять на обочине пыльной дороги. *** Как пролетел тот день Демьян едва ли б вспомнил — и погребение, и трапеза поминальная, и приказания Федькины — все было туманно и расплывчато, словно он был не он и глядел со стороны за стремянным боярина. К счастью его, Федор Лексеич желал побыть один, а потому Демка пришел к амбару еще прежде, чем небеса окрасились розовыми акварелями. За годы здание совсем обветшало и покосилось — не хранили тут более даже рухляди — но кругом по-прежнему росла высокая трава и колючки, а чуть поодаль виднелась березовая роща, где когда-то гуляли они с Ульяшей, покуда боярин молодой познавал с девками любовные премудрости. Демка уселся на поваленное бревно и стал дожидаться, мысли его скакали растерянными зайцами — почто Ульяна позвала его, да отчего именно сюда? А ежели увидит кто? И почему так печальна она была днесь? Не из-за Никитишны же, в самом деле, едва знакомы они были со старушкой… Меж тем небеса вспыхнули сусальным золотом, окрашивая брызгами позолоты березовые тонкие станы, что отбрасывали длинные тени, и солнце скоро закатилось за изумрудные вершины, последними лучами освещая мир. По березовым теням, как по ступеням лестницы, шла к Демьяну все такая же темная фигурка, какую видел он в храме — разве что платка на голове девки не было, и длинная коса струилась по плечу, спадая почти до коленей. В закатном свете лицо ее казалось не столь бледным, и Демке померещилось вдруг, что пред ним та Ульяна, какую он оставил почти шесть лет назад, отправившись воевать Полоцк, верный своему хозяину. — Ульяша, — он встал ей навстречу и в серых глазах его расплескалась такая бескрайняя нежность, что у девки захолонуло сердце. — К березкам отойдем, — промолвила Ульяна, понизив очи: ей было соромно, что позвала его сюда и еще соромнее от того, почто. Они молча дошли до рощицы, оба смущенные происходящим. Ульянка остановилась у самой кромки и обернулась, прижавшись спиной к теплому еще, шершавому стволу. Демка медленно проскользил взглядом по ее лицу — по тонкой морщинке меж бровей, что выдавала теперь ее задумчивость, по опущенным долгим ресницам, что веером легли на бледные щеки, по чуть разомкнутым губам, будто она хотела молвить что, да не решалась. Взор его опустился ниже, привлеченный алым проблеском толстой шерстяной нитки, на которой Ульяна носила крест. «Мой крест», — подумал он и вздрогнул даже от мысли этой, и понял, что и Ульяна глядит на его распахнутый ворот, где виднелась голубая ленточка ее крестика. — Демушка мой, — промолвила она тихо, вспорхнув ресницами и поглядев ему в глаза, а после вдруг провела пальцами по его щеке, как проводила когда-то, в прошлой жизни будто, — Демушка… — Ульяшка, ты чего это? — Демьян совсем оторопел от странности всего происходящего, не разумея, как вести себя теперь с нею. — Помнишь, как от грозы мы убегали? — вместо ответа молвила она и губ ее впервые за день этот коснулась слабая улыбка. — Небеса тогда разверзлись так внезапно, весь сарафан на мне промок, бежать так неудобно было, а пшеница ладони щекотала… — она смотрела ему в глаза, но будто сквозь него, словно глядела на тот день из дня сегодняшнего. — Я такая счастливая тогда была… Ты помнишь? — Помню, Ульяша, как не помнить… — улыбнулся Демка. — И сарафан был голубой на тебе, и бусы алые… — Бусы, — повторила она задумчиво, улыбнувшись шире, — то батюшка мне с ярмарки привез на именины… Порвались они опосля, когда в рощице мы с тобою таились, так и не собрали всех бусин, — глаза ее будто ожили, поглядели на Демку совсем по-прежнему. — Расплакалась ты тогда, — припомнил Демьян, — а я тебе новые подарить обещался. — Дура была, — вздохнула Ульяна, — окромя бус порванных горя и не ведала, — она моргнула, взгляд ее подернулся пеленою слез, но она зажмурилась, и ни одна слезинка не скатилась по ее щеке. Демьян глядел на нее с жалостью, ему и самому хотелось расплакаться от невозможности поворотить время вспять. — Дема, а пироги с чем были? — спросила она внезапно, снова очи распахнув. — Которые? — растерялся он. — Ну те, что ты с поварни таскал… — хихикнула Ульянка. — Да всякие бывали, — Демка почесал затылок, припоминая. — С капустою, с вишнями, с яблоками… — С яблоками, — эхом повторила девка, — любимые мои… Дема, — она поглядела на юношу с какой-то невместной для разговора про печености решительностью и выпалила, — я попрощаться с тобою пришла! — Вот оно как, — тоскливо промолвил Демка, опуская русую головушку. — Слыхал я, что до поста Петрова еще обвенчаетесь, да не думал, что гостем быть придется… — Не обвенчаемся, — губы Ульяшки сошлись в тонкую линию. — Не бывать тому! Не пойду за него, Демушка, помру лучше, а за Назара не пойду! — Об чем ты? — Демка вскинул на зазнобушку свою испуганный взгляд. — Не пойму тебя… — Не поймешь, то верно, — голос ее прозвучал зло, — куда мужику бабу понять! Ты вона чего желаешь, то и делаешь — а нам, девкам, жить приходится в неволе! — Да что ты, Ульяшка! Какая уж тут воля? Чего Федор Лексеич повелит, то и исполняю! — нахмурился Демка. — Ну, а я не желаю! Не пойду за Назара, Дема, не пойду! Ты не ведаешь каков он, да я и сама токмо прознала… — решительность ее снова обратилась печалью, она отвернулась и обняла березку, задумчиво глядя вдаль. — Обедала я с семейством ихним давече, мать его добрая женщина, любит меня, дочкой зовет уж давно, хотя у самой семеро девиц, меньшой нет и четырех годочков, — Ульяна тихо всхлипнула, плечи ее вздрогнули, но голос не изменился, — да девочка блаженная — молчит все время, токмо глядит в глаза да улыбается всем, Божие создание. Так вот, разлила щи Фекла Анисимовна, все в плошки свои уткнулись да хлебают, одна Аленка не ест, глядит на братца да улыбается, ничего худого не делает, смотрит токмо, — Ульяна встряхнула головой, продолжила задумчивее, будто снова в день тот воротясь, — а Назар как закричит на нее, как ложку о стол бросит, мол щи хлебай да на меня не таращься, а Аленка все свое — молчит да улыбается ему. Так он из-за стола вскочил, схватил ее за косицу да как давай колотить! Ни за что, Демка, ни за что же! — Ульяна обернула к нему заплаканное лицо. — Разве ж можно так? Дитятю — ни за что? — она глядела на него огромными, полными ужаса глазами. — Не можно, — ответил совсем уж хмурый Демьян, сжимая кулаки. — И все молчали, вообрази! Никто слова ему молвить не решился! Боятся они его, стало быть! А Аленка! Я никогда такого не видала, чтоб дитя безгласно так плакало! Ох, Дема, я бросилась, собою ее закрыла, да что я, а что мужик! Он обезумел будто, глаза огнем пылают, все никак не уймется! На силу с Аленкой убежала из хаты! Укрылись в коровнике ихнем, так он еще час кряду в двери колотил да все бранился! Демьян, немало повидавший бесчинств служа в опричнине, стоял как громом пораженный — отдать Ульяшку доброму молодцу было тяжко, но отдать ее такому было вовсе немыслимо. — И что ж? Ты батюшке поведала? — спросил он. — Так помер батюшка уж год как, — Ульяшка перекрестилась. — Матушке поведала, всю ночь в ноги ей кланялась, просила слезно помолвку разорвать, да как разорвешь, ведь позор на всю жизнь! Да и не поняла она меня, Демушка… «Какой мужик бабу не колотит? Эко диво!», — вот чего мне отвечала. Так я ж не за себя, за дитятей боюся! Думала, что замуж выйду, деточек рожу, а там уж стерпится как-то, да от такого как родить?! Убьет их да не приметит! — и Ульяна расплакалась, закрыв лицо руками и припав лбом на Демино плечо. — Не пойду за него, утоплюся лучше, в монастырь сбегу, токмо бы не под венец! — Да ты чего болтаешь, Ульяша! То грех большой такое даже мыслить! — словно отзываясь на скорое биение Ульяшкиного сердечка, сердце Демьяна пустилось галопом, будто предчувствуя беду. Он обхватил ее плечи, прижал к себе крепко-крепко да промолвил серьезно, — не смей, я с боярином потолкую, Федор Лексеич придумает уж что-нибудь! — Федору Лексеичу твоему и дела до нас нет, он токмо о нарядах своих переживает, а на людей плевать ему! — фыркнула Ульяна, — А я уж все решила. Об одном тебя прошу, упроси Катерину Михайловну за Аленку, пущай в дом ее заберет! Обещай мне! — Уля… — Обещай! — топнула ногой Ульяна. — Хорошо же, обещаю! — сдался Демка, — да ты и сама… — но она не позволила ему докончить, положив ладошку на его рот. — Еще об одном прошу тебя, Демушка, — прошептала девка, заливаясь горячим румянцем, но Демьян того не приметил — солнце уж укатилось за горизонт, а в слабом свете молодого круторогого месяца лицо ее казалось призрачным ликом русалки, — поцелуй меня, да токмо по-настоящему, как муж жену целует… Мне теперь все одно дорога в ад, так уж пущай будет чего вспомнить на том свете. Демкины губы дрогнули под ее холодными пальцами, желая заспорить, но Ульяна не позволила — ладонь ее в мгновение сменилась устами — неопытными и дрожащими, руки смело обвили Демкину шею и пальцы зарылись в мягкие как лен волосы. Не имея ни сил, ни желания противиться тому, что столько раз видел он во снах да об чем грезил наяву, Демьян поцеловал Ульянку, как не целовал до этих пор — сперва трепетно и нежно, заботливо будто даже, касаясь лишь горячими, влажными губами, а после, когда она несмело начала повторять его движения, проскальзывая в ее рот языком, оглаживая по плечам и бокам, прижимая к качнувшейся под натиском их греховной страсти березой. Потеряв счет времени, они целовались и целовались, осеребренные лучами ночного светила. Демка уж едва удерживал себя от того, чтоб задрать подол ее одеяния да ощутить гладкость ее бедер, когда Ульянка вдруг вырвалась, оттолкнув его так внезапно, что он подчинился, промолвила «прощай» и бросилась бежать, не разбирая дороги и скоро скрываясь в густеющей роще. — Ульяна! — крикнул он, но та не поворотилась даже, только пуще припустила. Демка стоял, ошалело обводя глазами колышущиеся травы и разрывался меж желанием броситься за Ульяшкой следом и отправиться прямиком к Назару, чтоб наглядно продемонстрировать, отчего не можно забижать зазноб опричников. Рассудив, однако, что в мире есть всего один человек, способный пособить в сложившейся ситуации, он направился прямиком к боярскому терему.