Изумрудное ожерелье

Федька проснулся от того, что кто-то осторожно трогал его за плечо, и подскочил на перине, вырванный из очередного мучительно-сладкого сна, где государь его возлюбленный ласкал его в опочивальне своей, полной тягучего воскового аромата. В темноте убранной ставнями горницы понять было не можно день нынче али ночь, но по неуверенно переминающемуся пред ним стремянному своему, освещенному лишь свечкой, что тот держал в руке, Федя смекнул, что солнце еще не встало. — Чего теперича? Опять помирает кто? — Федька нахмурился, не привык боярин, чтоб отдых его так бесцеремонно прерывали. Но вместо ответа Демьян повалился пред боярином в земном поклоне, стукнувшись головой о мягкий ковер, чем перепугал Федьку того еще паче, едва не подпалив выбившуюся и свесившуюся простыню. — Совсем сдурел?! Дом сожжешь! Что за беды на мою голову! — Федя резво соскочил с постели, отнимая у слуги свечу и ставя ее на стол. — Чего в ноги падаешь? Говори ужо, не томи! — Федор Лексеич, кормилец! — Демка едва лицо поднял, не смея встать — «и пред царем все так просили», — подумалось вдруг Феде. — Смилуйся, батюшка! На тебя одного надёжа! — и Демка повел путаный рассказ о дне сегодняшнем, иной раз перескакивая на дни прошедшие, а оттого никак не мог уразуметь боярин, когда наглые холопы пироги с яблоками трескали, а когда крестами обменивались. — Ох, Демка! Ох и плут! Всегда я ведал, что к ней бегаешь! — довольный своей проницательностью, Федя расплылся в горделивой улыбочке. — Прости, боярин, прости! Да люблю ее, сил нет, как люблю! — голос у Демки был таков, будто удавку в опричных подвалах накинули на шею. — Ну а от меня чего хочешь-то? Не пойму тебя никак! — у Федьки вдруг сжало сердце от этого признания и вся веселость его испарилась разом. — До утра обождать не можно было? — Прости, боярин, да не можно, никак не можно! Ульянка, она знаешь какая! Ежели решила чего, так уж… Боюсь, кабы не исполнила задуманного! — порывисто ответил Демьян, поднимаясь наконец на колени. — Так почто ты отпустил ее тогда, дурень?! — закричал Федька, осознав наконец все случившееся. — Дурень видно и есть… — понизив очи развел руками холоп. — Одеваться давай! — молвил Федька решительно, — сами к ней поскачем! — Федор Лексеич, — Демка упал на ковер снова и поцеловал Федькину босую ногу. — Век доброты твоей не забуду! — Уж будь любезен, — смущенный, Федя ответил дюже спесиво. — Вот же паства мне досталась, ей Богу, как дети! — проворчал он. — Бедный государь, понимаю теперича, как с боярами мается! Да ты чего в ногах валяешься?! Портки подавай! Когда Басманов был уж почти одет и оставалось надеть лишь кафтан, он нетерпеливо вырвал одежу из Демкиных рук, что ежесекундно вздрагивали, чем премного выводили Федю из терпения. — Ступай коней седлай, сам я обряжуся, толку от тебя, как от козла молока! — раздраженно бросил он, подталкивая холопа к двери. С тяжким вздохом Федька натянул кафтан и принялся застегивать мелкие гладкие пуговицы — занятие, коему он предавался чрезвычайно редко и неохотно и в основном в опочивальне государя. Когда с делом сим было покончено, он взялся было за гребенку — волосы его со сна были совсем взлохмачены — но та застряла в крутых локонах, доведя Федьку до сущего бешенства. «Черти что творится! Сколько ж еще продолжаться все это будет!», — закричал он, швыряя в стену черепаховый гребень, отчего кусочек фрески с тихим шорохом упал на пол. «Прекрасно! Теперь и за живописцами в Переславль посылать!», — он зло пнул дверь и вышел в коридор. На дворе его ужо дожидался Демьян, державший под уздцы двух коней — вороного Вихря и гнедого Орлика. Рядом с ними вертелся Гром, повизгивая и ставя передние лапы на грудь холопу, норовя лизнуть того в лицо. — Едем! — мрачно бросил Федька, окинув сердитым взором картину эту, и выхватил поводья из Демкиных рук. — Этого зачем взял? Все село перебудит, бестолковый брехун! — Так сам он, Федор Лексеич, — Демка подсобил хозяину, подсаживая в того седло — дело необязательное, да все ж ожидаемое от стремянного. — Сам, — передразнил Федя и добавил устало и как-то даже ласково, потрепав коня своего меж ушей, — ну, видишь, мальчик, с кем дело иметь приходится? Скачи, Вихрюша, коник мой хороший! — и конь, покорный Фединым пяткам, сорвался с места галопом. Не отставая ни на шаг и показывая дорогу к дому Ульяны, пустился рядом Демьян. С визгливым лаем, довольная нежданной ночной прогулкой, черной тенью мчалась за конями борзая, в самом деле заставляя спящих еще крестьян распахивать испуганно очи и креститься, ибо по разумению их псы приличные спят ночами, а токмо черти по дорогам воют. *** Доскакали быстро, спрыгнули с коней да взбежали по чуть покосившимся деревянным ступеням — в окне горницы маячил слабый огонек, давая надежду на то, что наказанная за позднее возвращение свое Ульянка прядет под лучиной, как бывало то не раз. — Дома небось сидит зазнобушка твоя, пока мы по ночам бегаем. Ох и дурак же ты, Демка! — усмехнулся Федька, да все ж забарабанил в дверь. Из горенки донеслись какие-то звуки и возня, а после сердитый бабий голос прозвучал у самого входа: «Явилась, бесстыжая! Ох выпорю дрянь такую, седмицу лечь не сможешь!». Дверца со скрипом растворилась, и на пороге показалась не старая еще в общем женщина, согбенная от бесконечной работы в поле, в руке ее горела тонкая лучина. Надета на ней была одна длинная рубаха грубого льна, из-под темно-синего повойника выпали седеющие уже пряди, которые она поспешила заправить, завидев боярина. Взгляд ее был не то, чтобы ошеломленный, но полный такого изумления, будто святые Петр и Павел заглянули к ней в хату. Из-за спины ее выглядывали пятеро простоволосых девок, и видно были, что они уж улеглись, но теперича вскочили, чтоб поглядеть на возвращение блудной сестрицы. — Боярин! — мать Ульянкина низко склонилась, — Федор Лексеич! — более она ничего вымолвить не могла, ибо не разумела, что тому могло в час такой в доме ее понадобиться. — Дочь твоя где? — нетерпеливо спросил Федька, обводя взглядом девиц — Ульянку он знал, и той явно среди них не было. — Которая, кормилец? — совсем уж растерялась баба. — Ульяна! — Федька уж начинал сердиться, к тому же хорошенькая Ульяшкина сестрица не сводила с него взора и, хихикая, что-то шептала другой сестре. — Нетуть ее, боярин! Запропастилась куда-то, бесстыжая! С самых похорон Глафиры Никитишны не видала ее, — развела руками баба. — С похорон, — тихо повторил Демка, бледнея и отступая на шаг. Тут только мать Ульянина заприметила и его, отчего на лице ее отразился какой-то животный ужас. — Ну и дуры! — воскликнул Федька, обводя семейство сердитым взглядом. — У одной дочь пропала, а она сидит как пень! Вторая в лицо боярину своему смеется! Яблочко от яблоньки! — Прости, Федор Лексеич, прости, батюшка, — девка вдруг прыснула, прикрывая рот ладонью, — да токмо пуговки у тебя неровно застегнуты, пропущена одна, вот и встопорщился кафтан-то! — и все они рассмеялись, не понимая видно, что случилось чего серьезное, коль боярин сам среди ночи пожаловал. Федька на то токмо глаза закатил, не зря он девок не любил — как есть дуры, и перемолвиться с ними не об чем. Мать их при том на них строго цыкнула, и они умолкни, понизив взоры. — Где быть-то она может? — поворотился Федька к холопу своему. — Может место есть у вас какое? — Чего стряслось-то, боярин? — запричитала Ульянкина мать, переводя жалобный взгляд с Федора на Демьяна, но оба они на нее и не глядели. — Не ведаю, Федор Лексеич, — тихо отвечал Демьян, — утопится сказала, у реки стало быть… Баба при том охнула и едва не упала, еле успели дочки ее поддержать — никому уж не до смеха стало нынче. — Река-то длинная, — задумчиво протянул Федька. — Вещица есть ее какая? Чтоб носила недавно? — Есть, боярин! — тут же откликнулась хохотушка, что над пуговицами его потешалась и, исчезнув на мгновение, вынесла узорный платок. — Вот его носила Ульянка всегда, не снимала почти. Демка со скорбью узнал в куске ткани свой подарок, привезенный как-то давно из Слободы, в те года, когда Ульяна еще не была просватана за другого. — К амбару поскачем, — молвил Федька серьезно, платок у девки выхватывая. — Оттуда ушла она, оттуда пес след и возьмет! Они снова сбежали по ступеням и вспрыгнули на коней, пуская тех галопом. Долго еще вслед им неслись всхлипы и причитания бабьи: то плакала у растворенной двери мать Ульянки, виня себя в жестокосердии и строгости да прося прощения у Господа. Домчавшись до березовой рощицы у старого амбара, Федька, не спешившись даже, дал Грому понюхать платок, отчего Вихрюша ревниво повел ушами — не нравился ему брехливый пес, что претендовал на место в сердце его хозяина. — Ну давай, Громчик, ищи Ульянку! — велел Федька, и собака, громко лая, пустилась сперва сквозь березы, а затем и полем, явно следуя к реке. Как ученый охотничий пес, Гром приостанавливался временами и проверял, едет ли за ним хозяин, а после снова устремлялся вперед с громким лаем. Скакали рысью, и, ехавший на шаг позади Демьян, беспрестанно молился. — Да будет Господа тревожить! — не выдержал Федька, нервы у него и так были на пределе, все горести мира сыпались на него одна за одной, словно кто проклял государева кравчего. — Покличь ее лучшее! Но сколько бы Демьян ни звал зазнобушку свою по имени, ответом им был лишь шорох молодой листвы, колышимой ветром, пение пернатых влюбленных да топот конских копыт, что споро бежали по успевшей уж вытянуться шелковистой траве. На востоке забрезжили предвестники зари, и впереди заблестела змеистой драконицей речушка, разливая вкруг себя аромат талой воды и слякотной грязи. Мир для Демьяна остановился, застыл будто — пропали и звуки, и запахи, осталось только ожидание и страх, что червем вгрызался в самое сердце, не давая тому сделать удара. Федька напряженно всматривался вдаль, но утренний полумрак мало что позволял увидеть. Наконец над полем раздался призывный лай, возвещающий, что пес нашел искомое. Юноши переглянулись и пустили коней снова галопом, пролетая последние метры. На берегу реки, что уже порос нежной зеленью, аккуратной стопкой лежала одежа, что была на Ульяне, а поверх ее — кипарисовый крест на алой шерстяной нитке и несколько красных бусин, как видно от порванных бус. — Ульяшенька! — как-то ни то вскрикнул, ни то всхлипнул Демка, буквально скатываясь с коня своего к этим сокровищам, глядя на часто дышащего Федьку снизу вверх, как дети глядят на родителей — жалко и потерянно, будто ожидал от него чуда. Федор едва мог дышать, сердце его колотилось так часто, что казалось, вот-вот переломает все ребра. Обескураженный, потерянный, он сам готов был утопиться, как вдруг увидал в розоватых лучах восходящего солнца кусок белой рубахи, что пузырем вздымался над сияющей гладью. — Демка! В воде! — вскрикнул он, указывая пальцем на свою находку и соскакивая с коня. Не раздумывая ни секундочки, Демьян прыгнул в воду, не сняв ни сапог, ни кафтана — вода была ледяной, майской, а оттого видно даже русалки не посмели выплыть за утопленницей — и вытащил из воды бледную, мокрую и совершенно бездыханную Ульяшку. Федька опустился подле нее на колени, мир снова рассыпался на осколки: две смерти за три дня в его вотчине — это было уж слишком!