Изумрудное ожерелье

Лицо девки было белее ее рубахи и только голубоватые губы да темные, слипшиеся стрелками ресницы выделялись на нем. Демьян переводил полный ужаса взгляд с Ульяны на Федора, беззвучно раскрывая рот, словно силился молвить слово, и сжимал безвольную, холодную ладонь, что всего каких-то несколько часов назад гладила его щеку. — Нет, нет, не сегодня токмо, — в отчаянии шептал Федька, встряхивая девку за плечи и хлопая по щекам. — Твой боярин тебе запрещает помирать! На бок ее повороти, — велел Федька, припомнив вдруг, как при нем однажды пьяного опричника, что в реку свалился во хмелю, в чувство приводили. Демка мигом исполнил, глядя непонимающе на боярина, что принялся хлопать утопленницу по спине ладонью. Федя уж готов был бросить это пустое занятие, как Ульянка вдруг закашлялась, выплевывая воду, но глаз так и не открыла. — Живая она! — завопил радостно Федька, будто сам не веря, что лечение его действует. — Рубаху с нее мокрую сыми, ни то помрет не от воды, а от застуды! — Рубаху? — глупо переспросил Демка, глядя на Федора, словно тот был Иисусом при дочери Иаира. — Как же? На ней же нет ничего окромя… — смутился холоп. — Ой и дурак! — рассердился Федька и со всей силы рванул на девке воротник. Под звук рвущейся ткани Ульяна вдруг распахнула очи — взгляд ее был при том совершенно безумным — и с силой, свойственной каждой русской бабе, звонко ударила Федьку ладонью по лицу. От неожиданности и резкой боли, Федька аж вскрикнул, прижимая руку к щеке. — Дура! — заорал он. — Такова благодарность твоя! — Ульянка продолжала глядеть на боярина изумленными очами, прижимая руки к обнажившейся груди. — Чего я, девок нагих не видал что ли? Было б глядеть на что! — обиженно скривился Федька. — Сымай рубаху живо, приказ то мой боярский! — сказал он строже, не решаясь, впрочем, более касаться Ульянки. — Прости, боярин, прости! Не признала! Прости! — в ужасе шептала Ульянка, глядя то на Федьку, то на Демьяна. — Прости, прости, — передразнил ее Федька, расстегивая мелкие пуговки на своем кафтане, которые никак не желали ему покоряться, а потому он злился еще пуще, думая, почто не надел кафтана другого. — На вот, — он бросил Демке одежу, вставая и отходя к коню своему, — одень бестолковую эту! Не гляжу я, — язвительно добавил он, демонстративно поворотив голову, — али и при муже соромно раздеться? — Федор Лексеич, — молвил Демка, и даже не видя его лица, Федька знал, что удивление отразилось на нем. — Ты…? — Дозволяю, — вздохнул Федя, вскакивая в седло. — Ульяну к матери свези, пущай присмотрят. Скажи, что головой мне за девку отвечает. А ты, — Федька глянул наигранно строго, — чтоб к трапезе при мне был. — Благодарю тебя, Федор Лексеич, кормилец! — Демка глядел на боярина по-собачьи преданными глазами. Визгливый Гром залаял, видно почуяв радость человеческую. Федька на то токмо хмыкнул и ускакал прочь, кликнув пса. Демьян бережно переодел Ульянку в боярский кафтан, отводя смущенно очи, не желая тревожить зазнобушку свою невместными взглядами — тот пришелся девке почти как платье, росточком Ульяна была невысока — и, подсадив ту на коня, вскочил в седло и сам, да мягкой рысью поскакал к дому Ульяниному. Дорогой Дема повторял и повторял, что все теперь будет ладно, да как сильно он перепужался и как сильно любит он Ульянку, и что нет на свете хозяина лучше Федора Алексеича и беспрестанно целовал ее в мокрую макушку — головка Ульянина лежала на его плече и не было у той никаких силушек ни ответить, ни шелохнуться, и только сердце взлетала до небес, и мысль скользила: «Разве могла я в рай попасть за грехи мои?» Федька, возвращаясь в терем сквозь залитые золотым утренним светом поля, улыбался до ямочек на щеках, как не улыбался, кажется, вечность. Ежели б спросили его теперича, отчего лик его так светел, он и сам бы не нашелся с ответом — но на душе его отчего-то была покойная радость. *** Седмица минула и потянулась уж вторая, когда Ульяна совсем оправилась, и Демьян с ее матушкой — теперича сладившие и даже друг другу милые — дозволили девке покинуть терем и вернуться к работе ее — Ульянка за птицами на дворе боярском ходила. «Стосковались уж по мне гусики мои», — смеялась девка, покуда Демьян провожал ее до подопечных. Покуда Ульяна хворала, помолвка их с Назаром была разорвана по повелению Федора, а сам холоп жестокосердный спешно продан боярину Титу Афанасьевичу, что славу в Переславле имел весьма дурную: говаривали, что жесток был не в меру и часто холопы его мерли не своей смертию. Тут же и новое рукобитие свершили, объявляя Демьяна и Ульяну женихом и невестою, решив не менять даже и назначенного дня — уж все готово было у девки, так чего откладывать? Акулина Степановна, в душе своей о лучшей партии для сына единого мечтавшая, виду, однако, не подала и безропотно благословила Демьяна, упавшего ей поутру в ноги. Катерина Михайловна великодушно была проинформирована Федором о случившемся, и какой бы сомнительной ни показалась ей затея эта, писала она в письме Феденьке, что на все его воля боярская. В привычных заботах да работах и новых волнительных ожиданиях пробежало времечко, приблизив радостный день — уж послезавтра венчание было назначено. — Дурак! Бездельник! — кричал Федька, выуживая из сундука одно свое мрачное одеяние за другим. — Не будет свадьбы никакой! — он тяжело дышал и видно было, что уж утомился. — Ты как посмел платья мне не взять нарядного? Серьги где мои все? А бусы жемчужные? — Федор Лексеич, батюшка, дак я же приказ твой исполнял токмо! — растерянно развел руками холоп. — Не велел же ты брать ни нарядов ярких, ни украсов… — Ах я еще и виноватый! — взвился Федька пуще прежнего, вскакивая с лавки, на которую было присел. — А своим умом подумать не сумел? Как есть дурень, — застонал он, снова падая на скамью. — Кормилец, да свадьба-то деревенская, тебе в любом кафтане рады будем! — Федя при том так зло глянул на холопа своего, что тот поспешил замолчать. — Хозяин, давай старые кафтаны твои поищем, глядишь и в пору чего… Кафтаны скоро были найдены и примерены, да вот беда — все были маловаты, носились они Федором еще в отрочестве, до службы государевой. С каждой новой примеркой боярин становился все краснее, дышал все тяжелее и злился все пуще. — Хватит! — закричал он наконец, с силой дергая не до конца одетый на него наряд и обрывая несколько пуговиц. — Бесполезно! И за что холоп мне такой непутевый достался? Продам тебя, дурака, будет тебе учение! — Боярин, Федор Лексеич, не брани жениха моего, — вдруг раздался тихий и ласковый голос Ульянки, что наблюдала в щелку двери уж какое-то время за творившемся в горнице безобразием. — Я тебе сошью кафтан, батюшка, ни у кого такого не будет! — Сошьешь? — недоверчиво спросил Федька, до крайности удивленный, но ничуть не смущенные ее появлением. — А сумеешь ли? — Сумею, батюшка, — Ульянка улыбнулась робко, взгляд опустив. — Ткань найти бы токмо, а там уж дело за малым. — Ткань… — задумчиво протянул Федор, обводя чуть повеселевшими очами горенку. — Покрывало у матушки на постелях османское, — припомнил вдруг он радостно, — из него пошить можно! — Федор Лексеич, батюшка! Да как же это! То ж подарок ей от батюшки твоего! — изумился Демьян. — Ты и рта открывать не смей, бездельник! Все это по твоей милости делается! — рассердился снова Федька. — А матушке для меня ничего не жаль — ни покрывал, ни украсов… Глядишь и серьги у нее какие сыщутся. Идем же! — и он поспешно вышел из опочивальни, Ульяна с Демьяном поспешили следом. *** В комнате Катерины Михайловны и Алексея Данилыча все было так, будто хозяева ее вышли всего на часок и вот-вот вернутся. Федька припомнил с кем бывал здесь последний раз и чем время коротал, и сердце его сжалось от боли, даже о столб кровати опереться пришлось. «Не думать об этом теперича, просто не думать…», — тише шепота выдохнул Федька, отгоняя морок воспоминаний. На постели перед ним лежало широкое покрывало цвета дубовой зелени, мягкий бархат словно бы поглощал свет и отдавал его снова, сияя золотыми узорами рябиновых листьев и кистей, изукрашенных коралловыми алыми бусинами ягод. По всем сторонам его шла узорная багряная лента из камки, а углы украшали пышные кисти в цвет. Федька присел на край, провел ладонью по рельефному полотну, вспомнил, как мальчиком любил ковырять эти «ягодки» да как матушка его пыталась выучить его счету с их помощью — все далеким и туманным теперь показалось, но будто сама ткань эта любовь ее хранила к сыночку дорогому. — Ну, столько хватит тебе? — поворотился Федька, глядя на девку с сомнением. — Хватит, батюшка, а кисти с окантовкой на кушак сгодятся, — поглядев внимательно, отвечала Ульяна. — И поспеешь все? — снова спросил Федя недоверчиво. — Поспею, токмо мерки сниму с твоей милости нынче, а там уж поспею, не тревожься, Федор Лексеич, — улыбнулась девка, кивая в подтверждение слов своих. — К уткам нынче не ходи, — на всякий случай строго добавил Федя. — Как прикажешь, батюшка, — Ульянка поклонилась и вышла за лентой. К следующему вечеру принесла Ульяну боярину такой ладный да нарядный кафтан, что тот аж обомлел: — И правда искусница! — протянул Федька, любуясь своим отражением — наконец-то на него глядел тот самый молодец, что хорошо и долго был ему знаком — красивый да спесивый царский кравчий Федор Басманов. *** Воротившись в родную хату, Ульяна тут же окружена была подружками да сестрами, да родственницами, что уж заждались ее, разодетые в самые нарядные свои сарафаны, чтоб петь свадебные песни и веселиться. Семья ее была бедная, а как отец помер, так и вовсе тяжело им стало, а потому весь дом и был — одна большая горница да сени, вознесенные на второй этаж. В этаже же первом стояла их коровка Мушка да пара пеструшек, что помогали семейству своими дарами в хозяйстве. Хоть самой Ульяне радоваться было и не должно, а токмо причитать, с девичеством прощаясь, но плакать отчего-то не желалось — радость предвкушения жизни с человеком, которого любила она невозможно долго, кружила голову, оставляя на щеках румянец, а на губах улыбку. Совсем уж ввечеру, неприлично поздно для человека православного, явился дружка от Демьяна, принеся с собою ларцы с дарами — тканями пестрыми, украсами переливчатыми, сластями редкими да инструментами рукодельными. Девицы, хохоча звонко, подарки разглядывать принялись, а, натешившись, и на сон улеглись — последний раз Ульяшка девкою спать ложилась.