Изумрудное ожерелье

Пока невеста почивала, народ деревенский место к трапезе свадебной на дворе готовил — тесны избы были, а потому летом на подворье столы да лавки ставили, у соседей на день радостный одолженные. К утру уж готово все было: караваи напечены узорные, пути-дороги жениху льнами пестрыми устелены, скатерти свадебные на столы положены да миски с зерном осыпальным по местам расставлены. Прибыла и сваха, и гости первые — бабы молодые замужние, что теперь Ульянку от подружек незамужних на свою сторону забирали — негоже было женкам с девками общаться, а потому прощались они, обещая однажды свидеться. Потекли приготовления многие: омыли невесту травами душистыми, зачесали волосы в косу гладкую, обрядили в рубаху белую, обережными узорами алыми расшитую — то Ульянка ночами сидела при лучине — да в сарафан алый парчовый, жемчугом речным по вошве изукрашенный, водрузили венец — девичества символ — на голову, укрыли покрывалом пестрым, нитками яркими вышитым. Когда невеста готова была, свели на двор ее сваха и матушка под белы рученьки — сама Ульяна видеть ничего не могла за покрывалом плотным — да усадили на лавку широкую, подушкой длинной яркой покрытую, за стол, что стоял на возвышении — здесь Ульянке Демьяна дожидаться следовало. Демка, будучи стремянным не просто боярина, но Федора Алексеича радостей мальчишника был практически лишен, ибо неуемный его хозяин не менее восьми раз прерывал холопское пиршество, в подклети терема проходившее, громкими криками — не мог уразуметь боярин, отчего бы холопу его нынче ему не прислуживать и даже в мыслях своих не допускал отпустить того на вечер предпраздничный. Демьяна то, впрочем, не огорчало, ибо и ранее он Федора любил, а теперь и вовсе боготворить стал. «Ничего, — отмахивался он на сожаления дружек своих, — скоренько я. Федору Лексеичу подсоблю токмо и вернуся». Утром же, когда жениха свахе да дружкам к обряду долгожданному готовить положено было, Демьян помогал боярину умываться да в кафтан новый рядиться, Федька при том был привычно несносен, браня Демьяна на чем стоит свет да обвиняя в том, что тот все кудри ему повыдергать желает. Холоп, покорно все сносивший, на то только улыбался да взгляд низил — мысли его были далёко, подле Ульянки. — Как есть блаженный, — заключил язвительно Федька, когда алый кушак с пышными кистями был повязан, и Демка взглянул на него умоляюще. — Токмо и ждешь, чтоб к невесте своей удрать, а обо мне даже и не тревожишься. — Федор Лексеич, батюшка, — начал Демьян виновато, но Федор прервал его. — Ладно уж, ступай, придется мне днесь услугами деревенщин безруких довольствоваться, — Федька вздохнул, оглядев себя в невысоком зеркальце, что принесено было из опочивальни Катерины Михайловны — своего зеркала Федя не взял. Увиденное его обрадовало, и он заулыбался даже своему отражению — из глади чуть сероватой глядел на него хоть и осунувшийся, да все ж пригожий молодец, обряженный в бархатный кафтан с такими пышными да складчатыми рукавами, что позавидовали б думные бояре, коралловые ягоды рябины посверкивали в лучах солнца, шагнувшего через окно в горницу, широкий кушак глянцево переливался. Сыскались и сапоги алые сафьяновые, нитью золоченой шитые, и даже темные шальвары не портили образа. В ушах его привычно и как-то отрадно поблескивали сережки матери, что нашлись в ее светлице, а на шее драконьими огнями пылали изумруды того самого ожерелья — не снимал его Федька, на сон разве что. Демка, склонившись почтительно, уж попятился к двери, как Федя вдруг обернулся, поглядел на холопа весело. — Погоди, позабыл я, — он открыл один из многочисленных ларцов и достал бархатный кошелек, туго набитый монетами, — возьми за службу верную да прими поздравления мои, счастия вам желаю. А это, — Федя достал из другого ларца шелковый платочек, конвертиком сложенный, — женушке твоей от боярина вашего, — Федька раскрыл платок, показывая Демьяну двенадцать золотых пуговок, украшенных эмалевым растительным узором, снятых давеча слугами с его старого кафтана — пуговицы особым уважением у крестьян пользовались, выполняя роль и сокровища, и оберега от духов злых. — Благодарствую, боярин, Федор Лексеич… кабы не ты, не свадьбу, похороны б играли… век не забуду милости твоей, кормилец, — речь Демкина прерывалась на поцелуи, которыми он осыпал руки и сапоги Федора, стоя пред хозяином своим строптивым на коленях. — Ну будет, будет, — тронутый, но не желающий того явить холопу, Федька говорил особливо высокомерно, но токмо знал Демьян, что за интонациями этими скрывается. — Ступай ужо. Оставшись один, Федька долго еще крутился пред зеркальцем, покуда не подумалось вдруг ему, как жаль, что государь его теперича не увидит, нарядником шутливо да ласково не покличет. Вспомнилось, как обижался на то, а теперь бы все отдал за миг этот. И снова взгляд его потух, Федька печально уставился в оконце, глядя на сочные травы и высокую лазурь: «Хоть бы Максим поскорее приехал, — подумал он, обводя пальцем разноцветные ромбы, — всё не такая тоска». Отпущенный Федором, Демка спешно был обряжен в свадебное платье — кафтан вишневой парчи, подпоясанный ультрамаринового оттенка кушаком да красные сапоги, да бархатную алую мурмолку, соболями подшитую да перьями петушиными украшенную — Демьян хоть и был холопом, да не простым, а опричным, к тому ж служил воеводе государеву. Поезд его давно уж был готов, а потому он радостно вскочил в седло и едва удержался от того, чтоб пустить коня галопом — тот был изукрашен пестрыми лентами и в гриву его вплетены были цветы полевые. За Демьяном следовали на таких же нарядных конях и телегах дружки его да все поезжане, многолюдны свадьбы деревенские были, все званы на них бывали, все радость разделить желали с молодыми. В доме Ульянином его уж заждались и мать ее со свахой тревожно переглядывались — не переменил ли жених решения своего. Но вот заслышался бубенцовый перезвон поезда, показались на дороге кони, увидали и сияющего жениха, улыбавшегося всем собравшимся. Ульяне более всего в мире хотелось скинуть покрывало и броситься навстречу, но она сидела покойно, не шелохнувшись, положенный обряд соблюдая. Демка спешился, на четыре стороны поклонился, осенив себя крестным знамением да молитву прочитав, двинулся к столу свадебному, где подле невесты его сидел мужик молодой, ни то сват, ни то брат, никто не разобрался. Уплатив за место свое монетой звонкой, Демьян на лавку к Ульянке сел на одну с ней подушку да неприметно под скатертью руки ее коснулся, пальцы знакомые пожимая. — Запоздал ты, Дема, — раздался тихий шепот из-под покрывала. — Прости, — Демка виновато опустил голову, будто Ульяна то видеть могла. — Федора Лексеича сбирал, не могёт он без меня, сама же ведаешь. Ульянка на то только вздохнула, она уж смирилась, что никуда от боярина теперича не денешься, да и добрее к нему стала, все ж он и жизнь, и судьбу ее спас. Разнесли меж тем по столам кушанья, гости смеялись и пили, поднимая чарки за молодых, пришло время и косу расплетать. Получив благословение у матери невесты, сваха велела покрывало меж молодыми растянуть — то было темно и непрозрачно, с вышитым золотыми нитками крестом православным — чтоб жених да поезжане его, что по одну сторону сидели, невесту не увидали. Девицы и бабы затянули снова свадебные песни. Сваха сняла с Ульянки покрывало и венец, обмакнув гребень в миску с медом, что водою был разведен, трижды расчесала длинные ее волосы, заплела ей две косы да, скрутив туго, спрятала в алый повойник да увенчала голову богатым кокошником с поднизью да рясами, а после снова укрыла невесту покрывалом. Ткань, что жениха с невестою разделяла, была убрана, а сами они щедро осыпаны хмелем да овсом, и хоть никому того не видно было, но молодые вопреки запрету держались все то время за руки и улыбались. Пришел черед и в храм сбираться: мать Ульянкина благословила молодых образом Пресвятой Богородицы, вынесенным для того из дому, дети склонились пред нею низко, поцеловали икону старинную и двинулись к поезду. Ульяну, ведомую двумя свахами под руки, усадили в расписанную яркими цветами и устеленную спускающимся по спинке пестрым хвостом тканым ковром телегу. Кони, что везли невестин транспорт, были пышно убраны лентами, к деревянным расписным дугам привешены были колокольцы да пышные лисьи хвосты, извозчик одет в кафтан льняной алый. Демка вскочил в седло, и гости все, следуя примеру молодых, тоже расселись по своим местам, и поезд свадебный тронулся по устеленной пестрыми тканями дороге к Никитскому храму, где дожидался уж отец Степан. Вслед молодым неслись плач и причитания сестер и подружек Ульянки, что оставались дома, провожая и прощаясь с невестой, которой уж не суждено было воротиться в отчий дом. Мать Ульянина долго еще стояла на дороге, крестилась и шептала: «Благослови вас Бог, дети», отпуская старшую дочку в новую жизнь. Храм белокаменный искрился чистотой и невинностью, уходя полукруглыми кокошниками в безоблачную лазурь да сияя обитым медью высоким крестом. Иконы были убраны полевыми цветами и березовыми ветками — до поста Петрова седмица оставалась — золотые оклады с яхонтами и жемчугами сияли в свете солнца, что проливался сквозь узкие окна, смешиваясь с огнями десятков свечей, проход устелен был бархатным ковром алым, уложенным у аналоя пушистыми заячьими шкурками, на клиросе стояли уж дети, обряженные в лилейные стихари, а подле икон с доброй улыбкой прохаживался отец Степан, облаченный в белое с золотым шитьем одеяние. Приехавший заранее Федор Алексеич скромно стоял у самого притвора, будто стесняясь того, что заявился на свадьбу холопскую и тоскливо вздыхал — ждать боярин был не приучен. Наконец, раздался бубенцовый перезвон, свадебный поезд остановился пред входом в церковь, гости, радостно гомоня, набились в прохладный даже среди летнего зноя храм, молодые подведены были к дверям, откуда священник должен был ввести их в дом Божий, как сам Господь однажды ввел Адама и Еву в сады райские. Обряд свадебный начался каждением, растекаясь ароматом ладана, отец Степан трижды благословил молодых, вручая каждому по толстой горящей свече медового воска, что знаменовали любовь чистую и пылающую. «Миром Господу помолимся», — пропел низким голосом пожилой уж дьякон, и детские чистые голоса хора взлетели под высокий купол, рассыпавшись благодатными словами молитвы. Служба шла своим чередом, все было свЕтло и радостно, люди крестились и кланялись, звенели на бабах рясы речного жемчуга, шуршали одежды пышные. Батюшка уж взял кольцо со святого престола да, трижды осенив крестным знамением жениха, надел то на его палец, произнеся: «Обручается раб Божий Демьян рабе Божией Ульяне во имя Отца, и Сына, и Святого Духа», когда плеча Федькиного осторожно коснулась чья-то рука. Замечтавшийся, он вздрогнул и резко поворотился, и глаза его лазурные вдруг широко распахнулись, а рот приоткрылся в изумлении. — Максимка! — шепотом воскликнул он. — Приехал наконец! — и он крепко обнял смутившегося и обрадованного таким приемом молодого боярина Скуратова. — Приехал, — тихо промолвил тот, стараясь унять мигом пустившееся галопом сердце. — Гляжу, пропустил многое! — Да это чего, Демка просто женится, — махнул рукой Федька, наморщив нос, — идем же! — и он за руку потащил Максима из храма.